Цены исцеления

Сложно подумать, что будут моменты в его жизни счастливее, чем эти. Из непонятно откуда взявшегося старенького магнитофона льётся незамысловатая трёхтактовая мелодия. Его пронимает сентиментальной ностальгией, и он протягивает маме руку в приглашении. Она хитро улыбается и вкладывает в неё свою нежную ладонь. — Мам, — начинает он вести, вдыхая её парфюм — всё никак не надышится, словно каждый раз ощущает новые и новые нотки в родном аромате. — Да, солнышко? — поёт она у самого его уха. — Я влюблён, — говорит он сладкие слова в такт шагу. — Это замечательно, — довольно говорит Эмили, — в мире нет ничего прекраснее. — Да, — улыбается Адриан и робко жмёт плечом, — но всё не так просто… — Ох милый, когда дело касается любви — всё до смешного просто, — подводит она черту, и музыкой льется её смех. Он не может сдержать ухмылки. Она так беспечна или так мудра? — Я не уверен, что это взаимно, — шепчет он стыдные беспокоящие слова, — или уместно… Эмили отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза, останавливая их танец в незавершённом квадрате. Смотрит серьезно и нежно одновременно, просто не давая продолжить говорить. — Ты ошибаешься, — строго молвит она и добавляет мягче: — Ранимая юность плодит неуверенность в твоём сердце. Это нормально. Просто нужно сделать первый шаг. — Ты думаешь? — облегчённо выдыхает он. Эмили резко приближается почти вплотную, превращая мир вокруг в зелень её строгого взора, что бликует упреждающими синими огнями. — Так сделай же этот шаг таким, чтобы у него просто не осталось выбора тебе отказать, — громогласный шёпот разносится по всей комнате беспрекословным приговором. Адриан на момент застывает, поражённый, не в силах отвести взгляд от блескучих миндальных глаз. Но потом покорно кивает и тут же бросается к выходу. — И дорогой, — бросает мама, заставляя его обернуться уже в дверном проёме, — не забудь принять таблетки. И тон её не терпит возражений. Но Адриан наконец счастлив, что мама рядом. Это значит, что всё будет хорошо. Он закидывает пригоршню таблеток в рот, словно драже — не особо беспокоясь о количестве. Она не пропадет, не улетит, не рассыпется — он не позволит, не пустит — потому что теперь всё точно должно быть хорошо. * Вальс продолжает звучать в голове, подчиняя нехитрому ритму каждую мысль. За окнами квартиры устало вздыхают вечерние улицы, в комнате несмело клубится линялый сумрак. — Лука, — зовёт Адриан. Имя отталкивается от языка, чтобы щёлкнуть по нёбу, как маятник метронома. Вопросительный взгляд, брошенный в ответ, поднимает со дна взвесь неосторожных чувств. Куффен даже откладывает свою дурацкую книжку со сложным названием. Адриан двигается ближе, так, что кончики их пальцев соприкасаются. — Извини, — голос Луки, шероховатый баритон, звучит совсем близко. — Наверное, это не очень гостеприимно с моей стороны. — Никуда не годится, — соглашается Агрест, с мрачным весельем в голосе. — Ну и как мне загладить свою вину? — Можешь поцеловать меня, мне понравилось, — ехидничает он. Его тепло обескураживает. Кажется, протяни руку к груди, и в ладонь попросится сердце. Адриан отвечает на поцелуй жадно, руками зарываясь в волосы, желая каждой косточкой одного — стать ближе. Эта потребность болезненна, Агрест прикусывает нижнюю губу Луки, и тот шипит в ответ змеёй. Его персональный бес-искуситель. Этого недостаточно: поцелуи и рассеянные прикосновения не сбавляют градус стучащего в висках ожидания. Сладкая игра приятно тянется по его длинным пальцам, что бегают в прядях цвета холода. Лука упоителен — запах медицинских трав заполняет пространство вокруг. Кожа бархатна, горяча — и как на ладонях ожоги не остаются? Поцелуй выходит рваный, жадный, совсем без ненужного воздуха. — Ты напорист, — резюмирует Лука ухмыляясь, едва отстранившись. Адриану эти слова, что красная тряпка — только дай сорваться. Он улыбается чуть ли не коварно, дразняще хватает мочку уха губами, срывая глухой вздох. — Я только начал, — шепчет он, прижимаясь всем телом. Жадно, трепетно, вожделенно, ведь хочется владеть им всем до остатка, до самой неизведанной музыкальной души добраться. Лука осторожен и на взгляд Адриана уж очень скован. Это злит ровно настолько же, насколько и возбуждает. Он вновь целует Куффена требовательнее, на каждое его касание отвечая глупыми виляниями тела — словно какая-то вульгарная девица. Но руки Луки — орудие мастера, покоряющие любой музыкальный инструмент. И куда уж было Адриану, обычному влюблённому мальчишке. — Адриан, — зовёт он мягко и сердце млеет от музыки его бархатного голоса. — Да? — тянется он за губами, чтобы сорвать отзвуки своего имени. Он дарит ему поцелуи один за другим, щедро, безвозмездно, альтруистично — разбрасывая их по шее и щекам. — Всё в порядке? — обеспокоенность в голосе Луки Агреста не волнует, не настораживает — едва ли он сейчас вообще способен её уловить. Куффен тем временем мягко отстраняется. Это селит внутри лёгкое недовольство и Адриан по-ребячьи дует губы. — Пока мы не останавливаемся — да, — чеканит он, а взгляд его тяжелеет. Лука всё дальше и Адриану определённо не нравится этот факт. — Не пойми меня неправильно, — медленно проговаривает тот, — но ты странно себя ведёшь. — В каком смысле? — Злость не заставляет себя долго ждать, и голос Агреста лязгает в претензии. — Тебя что-то не устраивает? Он толкает Луку в грудь, заглядывая в голубые глаза. Красивые и до омерзения рассудительные. Внутри неосознанным предостережением ползёт страх — липучий, чёрный, крадущий дыхание. Вместо ответа Лука лишь тяжко вздыхает, кладёт руки ему на плечи. В его взгляде океан холодный и отстранённый — пугающе недосягаемый. И Адриану хочется вдруг оказаться очень далеко от него — так далеко, чтобы страх быть отвергнутым его не догнал. Но их разделяют лишь крохотные сантиметры, а душа его вывернута перед Куффеном полностью и безоговорочно. И вмиг становится тошно. — Адриан, — а голос ощущается всё так же упоительно, хоть теперь и горчит ядовитым послевкусием жалости, — может нам и стоит остановиться? С губ срывается лишь фырканье. Он толкает его и вскакивает словно ошпаренный. — Ты это серьёзно сейчас? — он совсем не собирался кричать. — Мне кажется, с тобой что-то не так, — говорит Лука без тени шутки в голосе и делает шаг навстречу. — Что? Он не сразу понимает. Но глаза начинает резать, а осознание сказанного пропитывает разум. — Послушай, — Лука мягок, но взгляд выдаёт обеспокоенность. Он заботливо тянет к нему руку в располагающем, нарочито нежном жесте. Совсем как Натали. И теперь слушать его не хочется совершенно. Адриан вслепую ищет ненужную трость, вперив неверящий взгляд в парня. Последующие слова Луки таят в дымке густого воздуха глухими переливами — не разобрать. В висках колотится одна единственная мысль. И вот она как раз до противного чистая, да звонкая нота. Что рушит всё на свете. Он не помнит, как бежит по серым лестничным пролетам, не помнит как минует улицы одну за другой, не помнит как падает на крыльцо какого-то здания с облетевшей штукатуркой. Помнит лишь взгляд. Ненавистный, любимый, чужой. Слёзы ощущаются водой, облегчающей боль в воспалённых глазах. Да только всё это обман, да временная мера — пожар не остановит. Голову мутит, пальцы немеют, а желудок сжимает в рвотном позыве. А затем внутри не остаётся ничего. Лишь глухая пустота и парализующее осознание того, что Луке он не нужен. Ни хромым, ни здоровым. * В конце-концов музыка оттесняет его к стене: громкая, сдавливает кости, обманывая сердечный ритм нижними долями. Адриан делает вид, что ему это всё не в новинку, глядя как под ногами топчущихся людей дёшево-цветные пятна преследуют такт. Он просто искал место, где можно выпить, такое аккуратное, культурное слово — Адриан хотел напиться вдрызг. «Я разочарован», — скрипит в голове голос отца, и его оказывается очень легко заглушить. Опустевший стакан неловко тяжелит руку, хмель грязнит мысли, но не притупляет чувства. Адриан возвращается мыслями к наполненному тревогой и чем-то еще пугающе непонятным, взгляду. Чем чаще прокручивает его, истончая плёнку памяти, тем холоднее и злобнее становится выражение собственных глаз. — Чё такой кислый? Волшебным образом чужой голос достигает слуха через шум, и добирается до сознания, растворяя болезненный образ Луки. Адриан поворачивается, нарочито медленно, даже не пытаясь изобразить на губах улыбку. Перед глазами вырастает парень, внешний вид которого давно вышел из моды. Начиная с футболки, больше похожей на рыболовную сеть, и заканчивая призывно блестящим пирсингом в губе. Несмотря на вызывающий вид, незнакомец юн — это видно невооружённым глазом. Он ведёт плечом, отгоняя наплывающие воспоминания собственного подозрительно похожего образа из прошлого. Презрительный взгляд не особо успешно растекается по дну пустого стакана. — Какой скоропостижный вывод, — произносит Агрест, осознавая, что странный тип не собирается уходить, наоборот, скользит ближе. — В плане? — заторможенно усмехается он. Адриан смеряет его пьяно-серьёзным взглядом. — Ты меня даже не пробовал. — Ха… Ха-ха! — парень слишком громко смеётся над нелепым подобием шутки, и хлопает Агреста по плечу, словно они давние приятели. Он морщится, но отчего-то не говорит ни слова. Может, от осознания пронзительной до властного равнодушия — тщетности. А может, всему виной алкоголь. — Ксавье, — бросает навязавшийся знакомый. Адриан быстро глядит в его сторону и лениво пожимает плечами. — Ладно. Ему бы ещё выпить, или свалить к чёртовой матери. У Ксавье какого-то хрена голубые глаза. Радужку почти не видно за чёрными дырами зрачков. — Ну а ты, как тебя зовут? Равнодушие съёживается, и Адриан привычно свободной рукой ищет трость, но пальцы натыкаются на ёкающую в сердце пустоту. Потерял. — Ты какой-то неразговорчивый, — Ксавье продолжает делать вид, что всё в порядке. Он тянет руку в карман своей потёртой кожанки, а потом радостно улыбается, демонстрируя маленький пакетик, полный явно не безобидных обезболивающих. — Возьми одну, — завлекает Ксавье, наклоняясь ближе, химическим одаривая блеском глаз. Адриан приподнимает бровь, усмехаясь: — Обойдусь, спасибо. — Да я угощаю, — объявляет тусовщик. — Чёткая дурь. Не пожалеешь. Адриан хмыкает, чуть растянув губы в улыбке. Ему вдруг это кажется забавным, настолько, что ладонь будто сама тянется вперёд. — К чёрту, — роняет он, вздохнув. Ксавье одобрительно смеётся. Адриан чувствует таблетку под языком, то, как стремительно она тает. Потом понимает, что ни секунды не задержится больше в этом долбанном месте. Ксавье нагоняет у выхода, разворачивая за плечо: — Подожди! — он всучивает бумажку с номером, продолжая виснуть на руке Агреста, который изображает терпение. — Ты мне понравился. Позвони, вдруг захочешь зависнуть как-нибудь, ну, вдвоём. Ксавье отстраняется, улыбаясь так, будто ему только что адресовали комплимент. У него сожжённые светлой краской волосы, и весь он кажется карикатурным воплощением прожигаемой юности. Адриан ничего не отвечает, показывая незаинтересованность. Листок с номером исчезает в кармане, и мысль об этом пропадает раньше, чем за спиной хлопает входная дверь. Улицы, растворяемые в ночи, полны будоражущей горечи, и картины меняются с каждым вторым шагом. Адриан не помнит, где был секундой назад. Грань между внутренним и внешним стирается, и смех, срывающийся с губ, пугает редких прохожих. А небо над городом синее-синее, вызывает восхищённо-плаксивый вздох и желание его растоптать до холодной, траурной черноты. Таблетка действует странно. Образ назойливого парня из клуба — имя которого вертится ягодным цветом на языке, но так и не приходит на ум — ползёт по стенкам разума и пускает корни. — Мама, — будничным тоном бросает он в пустоту неприветливой улицы. Он не понимал отуда ей тут взяться, но точно знал — иначе быть не может. Эмили не заставляет себя долго ждать, появляясь словно по щелчку пальцев: Чёрные тени скользят по дорогам, вырисовываясь в силуэт размашистых крыльев. Ультрамариновая птица резко приземляется прямо перед ним, и статно вышагивает, царапая острыми когтями землю. Но затем существо пропадает в темноте, словно его никогда и не было, и Адриан спешно озирается по сторонам. — Ты звал, милый? — тонкие пальцы матери скользят по затылку обездвиживая, и, словно минуя кожу и кости, дотрагиваются до самого сознания. — Лука, он, — собственный голос ощущается вязкой тяжестью в горле. Стылый воздух не насыщает мозг кислородом, а напротив вызывает дурноту. — Он… — Он сделал больно тебе, не так ли, родной? — вкрадчиво, у самого уха шепчет она. Её дыхание обжигает холодом ночного ветра. Слова окончательно таят, превращаясь в душащее напряжение. — Отверг тебя, унизил… — продолжает Эмили бессердечно. — Залез глубже прочих, чтобы всадить нож, да ещё и провернуть, не успей ты опомниться. Он хочет возразить матери, но горло словно жгутом перетянули — едва продохнуть можно. — Ты так наивен, дорогой. Зачем упираться и ждать взаимности, когда можно получить всё и сразу, лишь руку протяни?.. Ты ведь и сам видел, как это просто. Гадкая мысль кажется предательски логичной и первая слеза режет щеку теплой дорожкой. — Ну же, Адриан, — ухмыляется мать и скользит мягкими ладонями по плечам, — где твои таблетки? Неужели ты и дальше хочешь жить в нескончаемой боли?