Цены исцеления

В его голове кто-то был: поменял воспоминания местами, повыкидывал детали, водрузив на их место чужие. Вчерашняя грусть ощущается иначе, облитая хлоркой, скорченная, как половая тряпка. Адриан не может найти в себе крохотное желание вспомнить, как он оказался дома, на краю холодной кровати. О том, что он всё ещё жив напоминает горячая сухость во рту и боль затёкшего плеча. Странно, что его никто не стал будить, тормошить и приставать с допросами. Странно и почему-то совершенно наплевать. Выпитая натощак вода, которой Адриан запивает утреннюю дозу обезболивающего, избавляет от сушняка, но облегчение не приходит. Рефреном гремят сцены общения с Лукой, и что-то после: Агрест помнит грохот дурной музыки, ярко-малиновую таблетку, и… В кармане пальто подозрительно быстро находится мятая бумажка с чуть смазанными цифрами. Адриан не чувствует ничего: ни волнения, ни ожидания, но ему не всё равно. Какой парадокс: ответ Ксавье дарит досаду напополам с солёным облегчением. * Комната, которую снимает Ксавье, отчаянно пропитана бедностью и въевшимся в мутно-жёлтые стены, запахом конопли. Агрест только первые полчаса чувствует себя так, будто ошибся адресом, но потом все впечатления стираются. — Ты похож на модель, — криво улыбнувшись, заявляет Ксавье, сворачивая засаленную купюру в трубочку. Адриан оставляет непрошенный смешок, горсткой снега брошенный в тишину, и совсем не чувствует себя польщённым. — Нет, я серьёзно, — Ксавье расчёсывает порошок на тонкие линии кредиткой, а потом бросает на Агреста пока ещё трезвый взгляд. — Ты первый. От Адриана не ускользает непонятная забота в тоне его нового знакомого и практически прельщает. Наркотик жжёт ноздри до слёз, и всё сводится лишь к остро-уксусному запаху и желанию промыть глаза. Ксавье тихо смеётся, а потом склоняется над столом и лихо, почти профессионально избавляется сразу от двух дорожек. Адриан наблюдает за ним не таясь, будто за редкой птицей, ловя себя на ужасных сравнениях. Он их поспешно вычёркивает. Они сидят на полу перед журнальным столом, опирающимся одной покосившейся ножкой о собрание произведений Гюго. Их тела почти соприкасаются, Адриан не чувствует смущения. Дымчато-жёлтая комната вдруг кажется очень знакомой, почти родной. Чушь полная. Но Адриан не хочет уходить. Причиной тому ли вернувшийся долгожданный дурман, или же взгляд голубых глаз, буквально возвышающий его до божества?.. Это возвращает его мыслями в незамысловатые события прошлого, когда любая пустоголовая девица смотрела на него так же. И противно и лестно. Но тем не менее в душе гадко расползается чувство собственного превосходства. — Ну чё? — спрашивает Ксавье, откидывая волосы назад, и обращая на Агреста блестящие глаза. Их блеск заманчив. На губах селится хмельная ухмылка, которую сдерживать дальше сил нет. — Без понятия, — честно отвечает Адриан, придвигаясь к парню ближе, опускаясь взглядом к его губам, и добавляет: — Мне холодно. Маленькое преувеличение: его и впрямь знобит, кожа объята пламенем мурашек, под глазами — иголки и песок. От Ксавье пахнет едва различимо бензином и какой-то экзотической сладостью. Странные ассоциации дразнят мозг и он хочет ощутить её вкус. Адриан ухмыляется отчётливее, когда по пальцам ударяет его отчаянно-бешеный стук пульса. Дразняще медленно введёт по шее к затылку, вплетаясь в жёсткие волосы. Ксавье смущённо опускает взгляд, его кадык подскакивает, шумный выдох опаляет кожу Агреста. Он хмыкает и оставляет невесомый поцелуй на бледной шее. Адриан выпрямляется, тут же встречаясь с голодным и томным взглядом Ксавье. Тот становится смелее, раздевает пока только взглядом, но губы — сначала целует, будто и впрямь пробует, а потом впивается. «Должно быть странно, как эта штука в губе не мешается», — рассеянно думает Агрест, но не задерживается на этой тропе рассуждения слишком долго. Мысли разбиваются фрегатами о скалы. Адриан вдруг чувствует спиной пол, и влажные поцелуи, спускающиеся всё ниже. Зашагивающие в комнату сумерки, кажутся фиолетовыми, кровь, воспалённая и бушующая — кричит. Ксавье в его руках плавится, распаляя отравленные ошмётки сознания, — он забавно выгибает спину, будто в обмороке закатывая глаза. Адриан играет с ним, как кот с мышью, ему не скучно. Сердце гремит уже не внутри, а снаружи, как заведённое пропеллером. Ксавье сцеживает грязные ругательства, а потом почти сразу сменяет их на глупые нежности, который Агрест успешно пропускает. Тишина краснеет. Ксавье издаёт болезненный стон, когда Адриан тянет его за волосы, до хруста запрокидывая голову. Дрожь чужого тела, в ответ на грубость, как нежный электрический разряд. Сквозь мыльную синеву окна заглядывает уличный, бледный свет, обнажая изнывающее болью и желанием лицо Ксавье. Он красив и тонок, распятый под требовательной тяжестью ласок. Адриану хочется сотворить что-нибудь дикое: сломать, утопить в своей тягучей, колючей страсти. — Любишь пожёстче? — шёпот Ксавье царапает шею. — Заткнись. И тот смолкает, многозначительно ухмыльнувшись, что Адриана почему-то злит. Воздух в комнате становится неподвижным и густым, пропитанным запахом мускуса. Отрывистые прикосновения расцвечивают кожу Ксавье спелыми гематомами, розовыми росчерками царапин. Адриану почти жаль. Почти жаль, но немного позже, когда вечер выплавляется в ночь. Когда ноздри щекочет дым подожжённой сигареты. Ксавье курит, безразлично уставясь перед собой, шумно выдыхая прямо в комнатный полумрак. Адриан ждёт от него слов: упрёков и жалоб, но этого не происходит. И в затянувшемся молчании чудится тень собственной слабости. Ксавье садится рядом, от него пахнет остывающим жаром тела и сигаретами. Адриан бездумно отвечает на полный чуткой нежности поцелуй. — Останешься? — почти робко интересуется Ксавье, губами почти невесомо касаясь щеки Агреста. Тот вздрагивает, и долго молчит, будто осознавая услышанное. Потом нарочито бережно отстраняет от себя льнущего парня. — А ты как думаешь? — небрежно осведомляется Адриан, скучающим взглядом скользнув по Ксавье. — Эм… Это типа да? — в голубых глазах рождается короткой вспышкой озадаченность. На губах Адриана проскальзывает насмешливая ухмылка. — Это типа нет. — Почему? Адриан снисходительно вздыхает: — Даже не знаю, — протягивает он. — Может, потому что в тебе для меня нет ничего такого, ради чего я бы хотел остаться? Взгляд Ксавье, удивлённый и обескураженный, замирает, чтобы затеряться где-то на щербатом полу. Адриан находит это разочаровывающе жалким. — Хочешь, могу заплатить, — невозмутимо произносит Агрест. — Иди нахрен, — едва слышно бросает Ксавье. Адриан давит злобный смешок и торопливо уходит, не размениваясь на прощания. * Зелёный может иметь назойливую мятную свежесть, пряность свежескошенной травы и английскую горечь чая с бергамотом. Нежно-розовый, как цвет ностальгии, и губы любимой женщины, и песок на пляже, в лучах заката, и дорогое шампанское в хрупком стекле. Цвета имеют тысячи значений. Он и забыл каково это: видеть мир не в палитре усталых, выцветших полутонов. Габриэль уходит с головой в работу: новый концепт со свежими идеями. Кажется, впервые за долгое время он вновь чувствует то, что делает, дотошно преданный каждой детали проекта. Его муза, его восхитительное вдохновение, умещается в пять букв: Эмили. Дни, разбавленные трудом, и её обществом проходят в череде создаваемых эскизов и трепете чарующего присутствия. Габриэль околдован. Ему не нужно оглядываться и проверять лишний раз: он тонко чувствует, когда его Эмили рядом. Иногда она принимается обсуждать ту или иную деталь новой коллекции, совсем как прежде. И каждое обронённое ею слово ценнее мнения самого зубастого критика. Дни стирают границы, на которых случается смена календарных чисел. Агрест не чувствует усталости. — Месье, — он вздрагивает, словно застигнутый врасплох злоумышленник в чужом доме. Натали приносит ему кофе. — Вы работаете слишком много, — в её голосе много беспокойства, так много, что на лбу пролегает морщинка. Габриэль отмахивается от её слов, но тепло и рассеянно благодарит, принимая чашку, что в его руках тут же начинает звякать о блюдце. Санкёр пристально смотрит, и под её неодобрительным и встревоженным взглядом Агрест торопливо ставит кофе на стол, посылая торопливую улыбку. — Я в порядке, — с нажимом заявляет он. — Мне нужно ещё поработать. Взгляд Натали мрачнеет, но он делает вид, что ничего не заметил, отворачиваясь к планшету. — Лучше удели внимание Адриану, — добавляет Габриэль строже, ловя на себе пытливый взгляд, от которого парадоксальным образом он чувствует легкий вкус вины во рту. Натали покидает его кабинет бесшумно, только глухой хлопок закрывшейся двери обозначает её уход. Агрест выдыхает и в неясном раздражении падает в рабочее кресло, которым обычно не пользуется. — Она такая заботливая, — раздаётся волнующий голос Эмили над ухом. — Просто чудо. Габриэль хмыкает, дёргая уголком губ и оборачивается к жене, бережно беря её за руку. Он целует кончики тонких пальцев, ненароком вбирая сладкий аромат кожи. Когда Эмили склоняется к нему, локоны щекочут лицо. Белое, тягучее золото. Охваченный новым завитком идеи, Габриэль порывисто целует Эмили в губы и возвращается к работе. Цвета имеют тысячи значений, но сводятся к пяти буквам.