Цены исцеления

Утро балует звоном в ушах, и Адриан упивается каждой его нотой. Воздух кругом свеж и полон влажного запаха росы. Но ему не до этих глупостей. Заходя в дом, он даже не беспокоится о производимом шуме и лишь криво скалится, когда опрокидывает отвратительную отцовскую вазу. Разлетевшиеся её куски полукругами перекатываются по полу, и Адриан находит это весьма мелодичным. А мама за его плечом заливисто смеётся. — Она никогда мне не нравилась, — фыркает та довольно, но он не уверен, что разделяет её радости. — Не замечал за тобой этого. Я помню, как ты сажала в неё цветы, — недовольно подмечает он, ища взглядом Эмили. Но она неуловимая вспышка — снова прячется в тенях поместья, да посмеивается. Лишь эхо разносится по длинным коридорам. — Адриан? — голос слышится намного четче, чем смех матери. Натали ступает по лестнице, настороженно приглядывается, словно к чужаку. — А кто же ещё? — недовольно бросает он. — С кем ты разговаривал? — С ма… Едва он хочет ответить, за спиной сиделки вырастает фигура матери. Зелёные глаза лукаво прищурены, а к алым губам игриво прижат указательный палец в немом жесте. — Не твое дело, — тут же вворачивает он, — почему ты не спишь? Натали явно такой ответ не устраивает, и она сводит брови к переносице. В ясных глазах мелькают льдинки подозрительности. — У тебя приём через час, — строго выдаёт она, — ты что — только вернулся? Он подходит ближе, нависая над ней — недоумение вмиг сходит с её лица. Заместо ему приходит тревога. И Адриан ею нахально кормится. — Что если так? — улыбается он игриво. Натали же этот тон не пронимает, и упёртость в её взгляде чувствуется почти физически. Адриана это бесит. — Кажется ты заигрался в своих привилегиях, Адриан. — сердито выдаёт она, отступая на шаг и возвращая себе личное пространство, — И где твоя трость?.. Внутри клокочет злость, замещая прочие мысли. Едва ли он хочет что-то отвечать на это, но тем не менее с его губ срываются слова, и при том явно чужие: — Это ты возомнила о себе слишком многое. Ты всего лишь жалкая сиделка, нанятая для бесполезной волокиты. Или же ты подрабатываешь подстилкой для моего достопочтенного старика? Тогда понятно, откуда у тебя эта дурная вольность… Молчание женщины красноречиво. Адриану видится отражение синих перьев в мокрых от слез глазах Санкёр. К горлу подкатывает тошнота, и его выворачивает прямо на белоснежный кафель. Он оказывается в комнате в следующую секунду, глаза тут же наполняются слезами. — Как я мог такое сказать? — слова тонут в отчаянии, он не понимает, произнес ли он это вслух. — Она это заслужила, — звенит голос мамы, и Адриан не видит его источника. Страх не в новинку — старым приятелем обнимает плечи. Но к нему не привыкнешь, он свеж, словно пришел впервые. — Нет. Нет, нет… — Адриан хватается за голову, стараясь заглушить гул грязных мыслей, звучащих маминым сопрано. Слезы ощущаются солью на губах. — Она была рядом, заботилась обо мне, любила словно… — Мать? — кричит Эмили ему прямо в лицо, появляясь из мрака. Черты её стёрлись — остались только глаза, прожигающие всеобъемлющим ужасом. С губ Адриана срывается слабый вздох, прежде чем он падает на пол тряпичной куклой, теряя сознание. * Лука, выводя буквы в смете, не может отделаться от одной единственной мысли: что он жалок. Дни тянутся, словно безвкусная жвачка, а он так и не нашел в себе сил перестать думать о хромом мальчишке. Страх, что Агрест так просто готов с ним распрощаться ощущался намного острее, чем слабое облегчение от мнимого избавления. Ну и стоило оно того?.. — Ты сегодня какой-то совсем сникший, даже больше чем обычно, ха-ха — смеётся басом напарник, — уверен, что готов к смене? Вопрос явно не всерьез, но Лука от чего-то и вправду ощущает острое нежелание видеть ужасы скорой сегодня. — Нет, — выдает он, — ты прав. — Чего?.. — Пойду поищу замену, — бросает он. И плевал он на это всё. Смуглая женщина у стойки понимающе хмыкает, когда Лука вписывает в журнал дурацкий корпус Б. Белые стены слепят, после контраста серо-зелёных коридоров приемного покоя. Словно в другой мир попал, ей богу. Доктора тут намного приветливее и как будто даже счастливее. Ему вручают медицинские карты, в которых нужно вписать новые показания анализов. Чёрт знает почему этим должен заниматься он, но ему откровенно насрать — мысли другим заняты. И конечно рано или поздно он натыкается на карту Адриана. Гаусс был прав: обычные стандартные обезболивающие и гимнастические упражнения. Ну, если верить записям. Он убеждает себя в том, что ему плевать. Кабинет Гаусса оказывается пуст, и он оставляет стопку карт на столе. Едва хочет уйти, но за живот крюком хватает стойкое любопытство. Какая, к чёрту гимнастика?! Лука резко оборачивается и оглядывает стол в поиске зацепок. Ящики, папки, органайзер с торчащими ручками — ничего такого. Он спешно проглядывает бумаги в столе, не находя ничего необычно, или с пометкой имени Адриана. Сердце подскакивает, когда дверная ручка проворачивается и он едва успевает убрать руки от стола. — Привет, — смотрит на него хорошенькая медсестра, которую, кажется, зовут Маринетт. — Ты чего тут? В её вопросе нет и капли упрека, лишь лёгкая заинтересованность, и Куффена немного отпускает. — Принес месье Гауссу карты пациентов, — пожимает он плечами, — у меня возник вопрос по одному делу, решил подождать его здесь. — Его сегодня не будет, — говорит Маринетт, — а что за дело? Может я смогу помочь? Девушка мила. И Лука невольно ей улыбается. — Да так, карта Агреста. — Оу, — ее лицо тут же куксится, — и что же там? — Здесь написано, что он пьёт обычный Суфранон, хотя с анализами не сходится. Может быть он что-то перепутал, вписал не тот препарат, — Лука сама наивность, на удивление легко получается притворяться. Маринетт заглядывает в карту ему через плечо, и Куффен чувствует легкий запах её сладких духов. — Да, действительно странно, — задумывается девушка, — я помню, доктор давал ему что-то другое. Дюпен-Чен задумчива и совершенно не осознает, что говорит лишнее, а Лука пытается скрыть торжествующее выражение лица. Так и знал. — Может, он записал верный препарат в свой блокнот? — выдвигает догадку она. — Что за блокнот? — А, — Маринетт пренебрежительно отмахивается, — таскает его всюду, чуть что спросит, всё туда записывает. Луке даже немного жалко Гаусса, что он нашел себе такую недогадливую помощницу. — Можешь спросить у него завтра, — невозмутимо заканчивает девушка, улыбаясь. — Хорошо, ты прелесть, — подмигивает ей Лука и девушка хихикает, удаляясь из кабинета, видимо даже забыв, зачем пришла. Лука опять бросается к столу. Такие вещи дома не хранят, а значит блокнот определенно должен быть здесь. Путем нехитрых махинаций у одного из ящиков обнаруживается двойное дно. По мере прочтения записей лицо его вытягивается. Взгляд скользит по таблице, вымеряющей чуть ли не каждый день. «Препарат хорошо себя показывает на крысах» «Пациент испытывает подъем, находится в лёгком состоянии аффекта…» «Боль уходит, анализы отклонены от нормы не более тридцати процентов» «Побочные действия — головокружение, галлюцинации, выписан дополнительный препарат, подавляющий симптомы…» Лука удивлен и продолжает спешно оглядывать пометки, но только он доходит до конца, как дверь снова распахивается. Должно быть Маринетт вспомнила, зачем приходила, но в этот раз это оказался сам Гаусс. — Что вы тут де… — осекается он, глядя на блокнот в руках Луки. И вмиг с его лица сходят все краски. — Я могу задать вам тот же вопрос, — тихо говорит Куффен, накапливая ярость. — Вы что, совсем из ума выжили?! Адриан хотя бы знает об этом? Тут заведующий неприятно усмехается. — Конечно нет, — голос его обрастает уверенностью — нехороший знак. — Это уже не имеет значения, молодой человек. Он исцелен. Глаза врача светятся нездоровой одержимостью, а Лука испуганно пятится назад. — Да вы не в себе. Он пытается уйти, но Гаусс хватает его за локоть и бросает остерегающий взгляд. — Только попробуй испортить дело всей моей жизни, жалкий мальчишка. — Вы не понимаете, что делаете с Адрианом, я должен все рассказать ему. Врач заливисто смеется. — Я бы не был так уверен в том, что он станет вас слушать. Я считаю, его всё вполне устраивает. С этими словами он отпускает Луку, и тот пулей покидает злосчастный кабинет. Только он выходит из больницы, как хочет набрать Адриана. Имя смотрит укоризненно и в душу крадутся нити сомнения: и вправду, нужно ли это Адриану? Их последняя встреча закончилась мягко говоря неприятно, и после он никак не известил о своем состоянии. Ощущение собственной ненужности горькое и сухое. Бутылка успешно глушит последнее, а вот от горечи так просто не отделаешься. Ну, по крайней мере одной бутылкой. Мысли тонут где-то на дне рокса, пока он лениво потягивает одну сигарету за другой, и пялится на дурацкую жёлтую полку в своем доме. Лука закоренелый оптимист: пусть он сегодня напьется как скотина, но хотя бы точно будет крепко спать. Смутные образы плавают кругом, и в нос бьет запах гари. На работе это частое явление, то катастрофы, то аварии… Так и есть. Рядом виднеется карета скорой помощи, на которой он обычно ездит с бригадой. Недалеко вырисовывается низкорослая крепкая фигура в синей робе — Бернар, их водитель. Кругом бегают неизвестные, шумиха и звук серен сбивают с толку. — Ну чего ты стоишь? — кричит на него непонятно откуда взявшаяся женщина с резкими чертами лица. Её имя он позабыл, но она точно из клиники. Должно быть, из смежной бригады. — Иди помоги бедному мальчишке, я думаю с ней уже всё. Он опускает взгляд туда, куда она указывает. Сквозь мутный дым он видит окровавленное тело на носилках. Светлые, почти белые волосы красятся алым, красивое лицо осквернено копотью, а на груди зияет глубокая рана. Он словно во сне убирает руки от женщины, явно сожалея, хоть в данный момент ощущений нет. Но продолжает смотреть на неё, словно это его давняя знакомая, и так некстати подмечая, что она очень красива. Тут на плечо падает ладонь. И всё та же фельдшер уже более мягким голосом продолжает говорить. И почему-то каждое её слово отпечатывается жутким ощущением пустоты. — Она не жилец. У нее были бы шансы, но она выбрала сына и оказала помощь ему а не себе. И, — вздыхает она, — на самом деле её можно понять. Лука заторможено кивает и уходит. За спиной жужжит застегиваемый мешок для тела — слово удар молотка в зале суда. В машине на носилках лежит еще один пострадавший, но тем не менее выглядит явно лучше той бедной женщины. На ноге парня красуется наскоро наложенная шина, и Куффен ощущает лёгкий прилив уважения к его матери, кем бы она ни была. Он заменяет повязку, выискивает травмы, протирает царапины. Ловит себя на мысли, что сын поразительно похож на мать, когда стирает с его щек копоть и грязь. Тут парень дёргается и пытается подняться, и Лука инстинктивно выставляет руки, не давая ему этого сделать. Если есть переломы — лучше не шевелиться лишний раз. — Лежи дружище, худшее уже позади, — старается он выдавить из себя участие, но голос странно кажется не своим. — Мама, — хрипит парень, открывая воспалённые глаза. Лука быстро нашаривает снотворное, и не медля вводит несчастному двойную дозу. Мелькает непонимающий взгляд ясных зелёных глаз, а затем тот проваливается в глубокий сон. Лука приходит в себя резко, словно от кошмара. Хотя в ту же секунду его настигает жуткое понимание, что увиденное ранее было вовсе не сном, а воспоминаниями. Он в темноте по памяти ищет пачку и спешно закуривает. Больше сон не идёт до самого утра, а Куффен проводит время за гляделками со стеной. В уме мелькает множество мыслей, одна другой хуже. — У нее были бы шансы, но она выбрала сына и оказала помощь ему а не себе. Он рассеянно ловит кислое разочарование от очередной бессонной ночи.