Цены исцеления

Окрашенный тонким звоном мрак медленно выгорает: в сознание ударяет резкий, холодный запах спирта, заставляя в инстинктивном испуге распахнуть глаза. Мир образуется из смазанных пятен, будто залитое водой окно. Адриан вновь чувствует прилив слабости, когда резко поднимает голову, и его тянет обратно — к земле. Но падения не происходит. Чьи-то руки бережно подхватывают, удерживают. — Что произошло? — собственный голос кажется посторонним, а комната первые несколько секунд незнакомой. Адриан чувствует тепло чужой ладони на лбу и узнаёт голос Натали. — Ты меня напугал, — она говорит странно, будто пишет докладную, останавливаясь над каждым словом. — Я нашла тебя здесь. Ты упал в обморок. Перед глазами наконец перестаёт плыть, только стайки черных мошек то и дело всплывают на поверхность. Но стоит выпрямиться, как головокружение вновь даёт о себе знать. По спине Адриана бежит ледяная дрожь ужаса: воспоминания комками налезают друг на друга, и всё на одно похоже, а что-то и вовсе не тянет на правду. — Скажи, как ты себя чувствуешь? — к реальности возвращает деловой голос Натали. Адриан поднимает на неё взгляд, и в голове просыпается эхо произошедшего, оно рассыпается по сознанию осколками стекла, поднимая со дна одно единственное слово: — Прости. К ещё большему мучению, лицо Натали остаётся прежним: понимающим, обеспокоенным и бесконечно усталым. — Ты был не в себе. Это не помогает, не дарит должного успокоения. Адриан давит вырывающийся наружу стон, прячет лицо в ладонях. — Мама, — глухо бормочет он, но потом решается вновь посмотреть на сиделку. — Она ведь была здесь, где она? В светлых глазах обнажается удивление. Санкёр непонимающе хмурит брови. — Пойдём, — наконец выговаривает она и помогает Агресту подняться. — Тебе нужно отдохнуть. — Я сам. Комната больше не кружится, монотонный гул в ушах постепенно вянет. Адриан пытается вспомнить, что было до его ужасного поступка, но память ему неподвластна. Сворачиваясь на кровати ничком, Адриан не отпускает пульсирующие мысли, они сами растворяются в тяжёлой пустоте пришедшего сна. * Утро оцепеневшее в такт несгибаемым, сизым, как дым, мыслям. Адриан выпивает последнюю таблетку обезболивающего, хмуро провожая пустую баночку, когда отправляет её в мусорку. При взгляде на зеркало, губы кривятся: он себя узнаёт с трудом. Через шум воды, льющейся из крана, Агрест вдруг различает: «Солнышко». Он резко выпрямляется, обрубая шелест воды, и несколько мгновений напряжённо вслушивается. В ответ гнусно шепелявит тишина. Адриан краем глаза ловит пляшущую тёмно-синюю тень в глубине зеркала, и почему-то пугается, поспешно выходя из ванной. Он бесцельно плетётся по дому, пока ноги не приводят к кабинету отца. Адриан не стучится, просто толкает дверь и неуверенно застывает на пороге. Габриэль смеётся. Появления сына он, кажется, не замечает: окруженный ворохом изрисованных листов, он безотрывно колдует над рабочим планшетом, будто над ним нависает чья-то тень, не позволяющая ему оторваться. — Ты уверена насчёт рукавов, дорогая? — вдруг спрашивает он, поворачивая голову налево, к книжному стеллажу. Невольно Адриан следует за его взглядом, и почти видит тонкий, знакомый силуэт, но, конечно, там никого нет. — Папа? — его голос звучит странно, как у испуганного ребёнка. Габриэль весь подбирается, его покрасневшие от усталости глаза обрастают шипами настороженности. — Что, — отец запинается. — Что ты здесь делаешь? — Живу, — бросает первое пришедшее на ум Адриан, и добавляет, делая шаг вперёд. — С кем ты разговаривал? Агрест старший раздражённо хмурится, будто находя вопрос глупым и страшно неуместным. — Что за шутки? Я говорил с… Он вдруг осекается, вновь повернув голову к шкафу, будто там действительно кто-то есть. — Отец? — Ни с кем, — холодно отрезает Габриэль. — Я ни с кем не говорил. Спокойной ночи, Адриан. — Вообще-то сейчас день, — напоминает тот, ощущая неприятный холодок, ползущий по телу. Всё это кажется каким-то бредом, возможно, он слишком сильно обдолбался веществами, что ему подбросил тот парень из клуба, или… Положения спасает Натали, она безмолвно выводит Адриана из кабинета, и только потом говорит: — Его сейчас лучше не тревожить. Но в её глазах отражается смятение, то же, что ощущает и сам Агрест. — А ещё к тебе пришли, — на губах Натали проскальзывает лёгкая улыбка. * Напряжение, что виснет в комнате, подобно колючей проволоке. Адриан украдкой поглядывает на своего неожиданного гостя, вспоминая всё давно, или только кажется, что давно — забытое. Присутствие Луки ни с чьим другим не спутаешь, и Адриану нестерпимо хочется что-нибудь сказать, но язык не слушается, а в лёгких воздух обратился жидким огнём. Ещё хочется убежать от этого смешного и кровожадного молчания, от собственных стучащих не в ритм мыслей, от взгляда Куффена, который будто невербально вызывает его на бой в гляделки. Адриан нерешительно поднимает взгляд, тут же для показухи принимая небрежную позу: прислоняется плечом к стене. Он жалеет, что не нашёл ничего лучше, чем пригласить Луку в свою комнату: всё это кажется неуместным и дурацким. — Надо поговорить, — выдыхает Лука. — Ты это уже говорил пять минут назад, — напоминает Адриан. — Да, в общем, это насчёт твоего лечения. Тон, с которым Куффен произносит это, не предвещает ничего хорошего. Адриан усмехается, опуская взгляд. — Это совсем не смешно, — укоризненно замечает Лука. — Я говорил с доктором Гауссом… — И что же он тебе такого рассказал? — яд окрашивает голос в резкие тона. Агрест делает это не нарочно, но он сбит с толку происходящим, и не до конца пришёл в себя после всего случившегося накануне. — Ты знал, что обезболивающее, которое тебе прописали… Адриан легко угадывает его мысль: — Непроверенное? Лука хмурится: — Ты знал? — Ага. Куффен делает шаг вперёд, пристально заглядывая Агресту в лицо. Тот окатывает его в ответ насмешливым взглядом. — Ты знал, но всё равно подписался на это? Чем ты думал, чёрт возьми? Ухмылка моментально испаряется с губ Адриана, его взгляд тяжелеет: — А чему ты удивляешься? — сцеживает он сквозь зубы и складывает руки на груди, глядя на Луку исподлобья. — Это ведь не ты был калекой. Не на тебя все смотрели с долбаной жалостью, не к тебе приставили сиделку, словно к какому-то овощу! Он замолкает, чувствуя неприятный, железистый вкус злобной вспышки во рту. Лука вздыхает. — Хорошо. Я тебя понял. Про всё остальное тебе тоже известно? Адриан собирается ответить чем-нибудь на колкий и язвительный манер, но запинается мысленно на пойманном «всё остальное». — О чём ты? И тогда Лука выкладывает всё как есть: спокойным, почти монотонным голосом, оставляя эмоции расхаживать по лицу. И, кажется, это впервые, когда Адриан видит его настолько взволнованным. Это трогает, задевает, и в конечном итоге вводит в ещё более крупное замешательство. — В общем, вот так, — скомкано подводит черту Лука. У Адриана вновь, как после обморока, комната начинает наматывать круги. И всё складывается в одну картину, в одну линию, тошнотворную, и холодом пробирающую до костей. — Эй-эй, ты в порядке? — Лука касается его плеча, словно боится, что тот сейчас упадёт. Адриан смотрит на него растерянно, пока складывает разбежавшиеся мысли в кучу. — Почему ты не сказал мне это тогда? — интересуется он, невольно подмечая, как глаза Куффена заполняет горечь, но не вытесняет вездесущей заботы, от которой становится совсем гадко. Агрест торопливо отстраняется и прячет взгляд. — Я не хотел навязываться, мне казалось, что ты и слушать бы меня не стал. Голос Луки звучит устало, будто отяжелённый грузом вины. Так, вроде, не оправдываются, но Адриан не может принять правду, от того тут же отметает все мысли в сторону Куффена, оставляя лишь острия упрёков. — Не знал, что ты из тех, кто додумывает за других, — язвительно улыбнувшись, бросает он. И задерживает взгляд на до раздражения растерянном лице Луки. — Или это Гаусс тебя подговорил? — Никто меня не подговаривал! — почти кричит в сердцах Лука. Адриан, противореча самому себе, подходит к нему почти вплотную, отбрасывая все насмешливые ужимки и кривляния. Только неспокойное, очерненное непонимание волочится следом. — Тогда что изменилось, а? Почему ты сейчас здесь? — Потому что, — Лука медлит с ответом, словно набираясь смелости. — Я не твоя сиделка, Адриан, и не доктор Гаусс, и… — Ты наблюдателен. — И я не договорил, — взгляд Луки проясняется, мерцает нераспробованной тайной. — Ты не предмет для экспериментов, и тебе нужна помощь. Поэтому я здесь. Адриан хмуро отводит взгляд, списывая всё увиденное на побочные эффекты таблеток. — Такое чувство, что ты одержим желанием помогать. Он не сразу улавливает перемену, произошедшую с лицом Куффена, занятый пересчитыванием царапин на паркете. — Ты прав, — тихо признаёт Лука. — Я уже ошибся однажды. Не помог. И Адриан оборачивается. Медленно, точно также неспешно он распознаёт странную, столь неожиданную уязвимость, — в Луке. — Я думал, на скорой это частое явление, — неуверенно бормочет Агрест, не то пытаясь неуклюже помочь, не то избавиться от неловкого, неуютного чувства, для которого не находится определения. — О нет, это было до всего, — голос Куффена царапает тишину, как наточенный кончик грифеля бумагу, — его лицо остаётся беспристрастным, — а потом ломается. — Её звали Хлоя… Адриан, наверное, должен что-то сказать, может, просто подойти и выразить….К чёрту. — Знаешь, — выдавливает он. — Я думаю, мне достаточно врачей в моей жизни. Ты… В том твоя работа, верно? Ты всегда найдёшь, кого действительно нужно спасти. Его слова древесной стружкой сыпятся на пол, до жестокости безразличные, неискренние до пустоты, но Лука почему-то кивает. — О чём я и говорил, — на его губах неуместно зависает полуулыбка, совсем не идущая к пылающему взгляду. — Тебе никогда ничего не нужно. Видя, что тот собирается уходить, Адриан оживает, вскидывая раздражённый взгляд. — А почему дело всегда только во мне? Ты меня принимаешь за кого-то другого, вот и всё. — Да, вполне возможно, — мирно и почти равнодушно отзывается Куффен, делая очередной шаг к выходу. И тогда Адриан бросает, не подумав: — Я не твоя умирающая Хл… — он резко замолкает, напряжённо наблюдая за реакцией Луки. Того выдаёт лишь дрогнувшая жилка на шее. — Да? — переспрашивает он отстранённо, но словно до последнего цепляясь за эту напускную невозмутимость. — Я не то имел ввиду, — зачем-то произносит Адриан. Ведь оба прекрасно знают, что он имел ввиду. — Я тебя понял, — Лука непостижимым образом умудряется улыбнуться, и в горле у Агреста сразу пересыхает. На сердце становится совсем тяжело. Из-за чего именно — хрен поймёшь. — Пока, Адриан, — голос Куффена остаётся мягок и вежлив, словно ничего действительно значимого не произошло. Это ужасно глупо. Они ведь, вновь, оба знают, что это не так. Но в итоге Адриан остаётся один: слушать отрезвляющую тишину. Впервые за долгое время нога начинает ныть. Пока ещё слабо, нерешительно. Наверное, он сможет обойтись остатками старого препарата. Хромота пока не возвращается, но с лёгким сожалением Агрест чувствует знакомую тяжесть в мышцах. Выйдя на балкон, он закуривает, и продолжает бесцельно щёлкать зажигалкой, озаряя злым огнём свои мечущиеся испуганными мотыльками мысли. Это пугает — видеть в другом человеке нечто схожее с собой, нечто вроде боли и гадкого вкуса потери. Адриан зарывается свободными пальцами в волосы, не глядя, стряхивает пепел и вновь затягивается, до боли в груди. Непонятно когда, на город успевает наползти вечер, но глядя на ухмыляющийся из-под облаков закат, Адриан спрашивает то ли у него, ли у ручного пламени: а сможет ли Лука помочь самому себе? Подброшенная воображением картинка специальной неотложки для врачей скорой — кажется смешной и мгновенно, почти до слёз, печальной. Где-то в чернильной темноте болезненного сознания умирает стеклянный смех вымышленной матери.