Розовые туфли.
1 сентября 2021 г., 01:57
Общественное мнение — самая развратная из всех проституток.»
О. де Бальзак «Шагреневая кожа»
Историческое ядро города Нью-Йорка — яркий остров Манхэттен, где находится «перекрёсток мира», уже привычно пестрит тысячами людей. Погода благоволит, освещая сброд постоянно куда-то спешащих дураков с голов до пят. Солнечные лучи отскакивают от железных указателей, после мажут по тонированным стёклам автомобилей и, наконец ударившись о поверхность зеркальных возвышенностей, отлетают назад, к истокам. На глаза в основном попадались работники местного Альянса, но встречались и туристы, что с восхищением глазели по разным сторонам, неустанно изображая на лицах восторг, чем походили на падких до золота сорок. Тэхён сосредоточенно теребил и без того бахромчатую окантовку таблички и скользил испуганными глазами по смазанным из-за скорости лицам прохожих. Все они были по-своему уникальны, и парень, пока приходится дожидаться жеста регулировщика, невольно засматривается на их блестящие изъяны, физические особенности сквозь мутное окно оранжевого такси. При этом искренне надеясь, что общество примет и его ярковыраженную своеобразность. Водитель — статный пожилой мужчина в жёлтом форменном бомбере, несмотря на возраст был на удивление болтлив и сдержан. Не обводил обнажённые стройные ноги сальным взглядом, не позволял себе отпускать срамные примечания. Он щебетал на отстранённые темы, обсуждая сам с собой последние новости шоу-бизнеса, новинки кинематографа, свежие театральные постановки, одну из которых желал посетить. Тэхён вслушивался в его размеренный трёп вполуха, пытаясь взять себя в руки. Думал о возможных последствиях внеплановой проверки на толерантность. Хосок, при последнем их разговоре, неминуемо затронул самую главную проблему нестабильности его ментального здоровья и предложил вариант преодоления развившихся на этой почве комплексов. Суть задуманного заключалась в том, чтобы показать — чего-чего, а собственных предпочтений в одежде бояться не стоит. Наоборот, нужно расправить сложенные за спиной крылья и взметнуться высоко в небо. Вот когда собственную неприязнь к внутреннему «я» Тэхёну удастся победить, препятствиями не сможет стать никто на пути его самовыражения. Он будет умело пикировать меж ними, лишь сильнее при этом любя истинного Кима. Тэхён всё никак в толк не возьмёт, откуда в нём такая скромность и стыдливость себя настоящего. Отцы, что первый, что второй, личности яркие, экстравагантные, и ему просто не в кого быть настолько зажатым, неуверенным. Папа — ведущий многолетней передачи «Доброе утро, Америка» телекомпании ABC, отец и вовсе актёр театра и кино. Они воспитывали Тэ, как уверенного в своих вкусах человека, а получился сурикат, что боится быть сожранным общественным мнением. Поэтому, по рекомендации личного психолога, Ким сейчас колесит по забитым улицам Театрального квартала, курсом до Таймс-Сквер — самой популярной площади города, через которую ежедневно проходит множественный люд. Ему страшно покидать собственную хрупкую скорлупу, но вместе с тем невыносимо от приевшегося страха быть осужденным другими. Будь что будет. В конце концов жизнь на то и даётся, чтобы взять от неё все. Жажда вкусить свободу от извечных рамок билась крыльями о рёбра, так же, как и сердце на грани предынфарктного состояния. Оно поднималось до горла, задерживаясь там на пару мгновений, и с размаху ухало вниз, прилипая к стенке желудка. Таксист кашлянул в кулак, приводя юношу в чувства, и передал чек об оплате поездки. Тэхён задушено ахнул, вырвал клочок гладкой и тонкой бумаги из крупных пальцев, облачённых в ткань белых перчаток, обречённо глянул через лобовое стекло на возвышающиеся здания — первый раз он предстаёт перед ними таким непотребным, жалким, напуганным. Парень судорожно потянулся к ручке двери, но был придержан за локоть. Пожилой мужчина шевельнул густыми усами, скосил глаза на табличную надпись, резко притянул Тэ к себе, успокаивающе проводя ладонью по острым лопаткам. Парнишка растерянно уткнулся носом в чужое плечо, скребя ногтями по собственному колену. Он был безмерно благодарен незнакомцу за столь приятный жест и теперь ступал за пределы авто преисполненный надеждой на хороший исход социального эксперимента, выдвинутого на рассмотрение Хосоком. Не то чтобы у Тэхёна был выбор. Свежий ветер обдал холодом голые плечи, спутал пористые пряди волос, мазнул по румяным щекам и проворно забрался под немного расклешённую джинсовую юбку с молнией спереди. Тэхён нервно огладил сложенные на груди предплечья и наконец опустил руки по швам, являя миру чёрный свободный топ на бретелях с глубоким v-образным вырезом. Зацелованная солнцем кожа тонкой шеи имела на себе запах сладкого женского парфюма и изящную золотую цепочку, подаренную на совершеннолетие первым отцом. Ступни скрывали туфли с высоким квадратным каблуком из нежной розовой замши — презент второго папы. Юноша элегантно прошёл на середину широкого тротуара, прямиком к памятнику католического капеллана — Френсиса Даффи, тут же цепляя за собой несколько заинтересованных взглядов, но не презренных, что удивительно, и вывел на всеобщее обозрение табличку с чёткой просьбой. Веер густых ресниц на секунду прикрыл краснеющие от толстого слоя туши глаза, давая время успокоится, и стремительно взметнулся вверх, открывая более уверенный взгляд, бросающий вызов всему миру.*****
Чонгук из последних сил старается передвигать ногами, пытаясь угнаться за энергичными друзьями, в компании которых уже давно чувствует себя не в своей тарелке. Они под влиянием толщины родительских кошельков совсем развратились, погрязли в вульгарщине и собственном самомнении, по сути, не представляя из себя ни черта. Чону осточертели их похабные разговорчики, сплетни и пренебрежительное отношение к окружающим. Нужно срочно обрывать все пути пересечений и искать себе в приятели более мудрые кадры, с которыми скоротать время будет приятно и увлекательно, а не утомительно. Всем дружным скопом из шести расфуфыренных див они мостятся на ступени красной лестницы из стеклопластика, дабы дать возможность на передышку гудящим ступням. И тут-то зоркий чонгуков взгляд цепляется за что-то странное. А именно за парня, стоящего в центре плотных тисков из обступившей его молодёжи. Те жмутся к нему, будто слепые котята друг к другу — интересное зрелище. Завораживающее. И понятно становится, в чём дело, когда желторотики тепло с тем прощаются. Юноша — кроссдрессер. Он смущённо поправляет спавшую лямку шёлковой майки и берёт в руки отброшенную давеча в сторону тонкую дощечку, надпись на которой гласит: «Если не брезгуешь, обними меня.» Чонгук тут же скашивает глаза на своих псевдодрузей, желая спрятать чудесного, смелого и интересного парнишку от их вёдер с помоями. Ему и так судя по всему недостаёт уверенности, раз уж пришлось прибегнуть к таким мерам по её росту, а с подачи акул желчных морей… — Посмотри, какая цаца, — бьёт в плечо Кельвин — самый говнистый из всех. После чего громко присвистывает, привлекая внимание большинства таких же отдыхающих и прохожих, в чьём числе оказывается яркий незнакомец. — Не там стоишь, красавица! Здесь тебя никто не снимет! Противный гогот подхватывают его прихвостни. Радует лишь то, что остальные зеваки не разделяют радости, не потакая тем самым неприличному поведению «золотых деток». Юноша, конечно же, ловит каждое сказанное слово, из-за чего дёргается всем телом и спешит оттянуть подол юбки ниже, а вырез хоть чуть запахнуть. Застыдился, засмущался. Лебединая шейка покрылась красными пятнами и глаза заблестели в свете неоновых вывесок. Кто знает, может, те подростки были первыми людьми, отнесшимися к его внешнему виду цивилизованно, а остальные лишь подогревали все комплексы. И Чонгуку так совестно отчего-то становится. Так противно от того, что он находится в компании этих отбросов. — Завались, — он сбрасывает с себя чужую руку и отряхивает плечо, как будто то могло замараться. — Чей-то? — Кельвин щурится недобро, но после на его прыщавом лице проступает идиотская гримаса — очередная дурная мысль врезалась в подобие мозга, жидкого такого, без единой извилины. — Приглянулся, что ли? Да ты любитель экзотики, как я погляжу! — гиена ушастая. У Чона кулаки так и чешутся выбить ушлёпку пару передних зубов. — Ну так вперёд! Раз такое дело, то и я попользоваться им не прочь, задница у парниши что надо. — Знаешь, Вин, для того, чьи родители находятся на побегушках в головном офисе фирмы моей матери, ты слишком смел. Тебе так не кажется? — Чонгук затягивается электронной сигаретой и выдыхает едкий дым прямо в лицо раздувшегося Кельвина. — К тому же, по статусу ты явно ниже этого «экзотичного» мальчика. Одни туфли от французского дома мод чего стоят. Тебе и твоим многочисленным пассиям, — он кивает на единственную девчонку в их компашке. Девушек Кельвин меняет, словно нижнее белье — каждый божий день, — такие не снились, да и не приснятся в ближайшем будущем уж точно. Последнее слово остаётся за ним. Гук считает полезным напомнить некоторым зазнавшимся кадрам, где всё же находится их место в сравнении с ним. Чон медленно спускается по ступеням, в упор смотря на прелестного юношу. Тот как-то усох, что ли. Скукожился весь, как изюм. Слова недалёкого Кельвина попали, по-видимому, в цель, задели за живое. Что взять с того, кому невдомёк, насколько трудно далось парнишке таковое решение. Как тот чувствовал себя в момент осознания своей отличности. Прекрасен. Неужели такому, как он, действительно недостаёт самоуверенности? Чонгук останавливается в паре шагов от Тэхёна, пристально смотря в его невозможные глаза. Тот неверяще хлопает ресницами, съёживается, будто готовясь к тычку. Бедный запуганный мышонок. Чонгук ухмыляется, прекрасно понимая, как выглядит со стороны. Не похож он на человека, что поддерживает прочие меньшинства. Но эти заключения отнюдь неверны. Поддерживает, ещё как. Поэтому порывисто накрывает прохладные плечи своими огромными руками, кутая это чудо расчудесное в нежных объятьях. В нос забивается запах сгущённого молока, кожа под пальцами мягкая-мягкая, а парень маленький такой, хоть и стоит на шпильках сантиметров пятнадцать. Чонгук стискивает хрупкое, женственное тельце, клюёт носом чужой висок, балдея от прилива непередаваемых ощущений. — У тебя очень красивые туфли, — сделать комплимент одежде, а не кукольной внешности парня — правильно. И это именно то, что ему нужно. — Не стоит размениваться на жалкие просьбы. Так лишь сильнее себя загоняешь. Тэхён задушено вбирает ртом тяжёлый воздух. — Мне кажется наглым не спросить у них, — обводит рукой толпу, — разрешения. Они ведь могут не принять меня. Что тогда делать? Продолжать терпеть бесконечные колкие фразочки? — и опрокидывает голову на широкое плечо Чонгука. Парень такой приятный. — Глупый. Какой же ты глупый, — Чонгук теперь самостоятельно поправляет непослушную бретельку, подушечками пальцев зацеловывая лучистые родинки на лопатках. — Ничего не бойся. И в следующее мгновение на острые плечи накидывают чёрную джинсовую куртку. Тэхён облокачивается спиной на торцовую сторону памятника, прищуристо озирая своего принца. Тот совсем не аристократично закуривает вновь. Такой странный, появился из ниоткуда, парой слов усмирил внутреннюю дрожь, что аж повыбражать захотелось. Кокетливо скрестить щиколотки, улыбнуться лукаво, слизывая с губ остатки блеска. Тэ проворно вытягивает из губ Чонгука электронку, затягиваясь самостоятельно, и чуть приподнимает подбородок, чтобы дым не попал в спокойное лицо напротив. Кажется, Тэхён только что нашёл того самого, ради которого готов на всё. Даже полюбить себя таким, какой он есть! И на его улице наконец перевернулся камаз с пряниками, а принц на белом коне спас от заточения в высокой башне собственных дурных убеждений…
