яблоки в меду

***

В монастырском саду благоухают розовые кусты. Сладкий, дразнящий запах поднимается в полуденное марево, над цветами вьются пчелы. Генрих, прогуливаясь между рядами, задается вопросом: почему в монастырях всегда выращивают розы? Всегда — хотя он не может похвастать, что был во многих. Ему, по правде, ни один, кроме этого, и не нужен. И этот, монастырь святого Франциска, нужен лишь потому, что здесь долгие годы от него прячут его омегу. Олли появляется в саду не один, а в сопровождении какого-то служки-беты. Он в рясе, но ничто, ни дурманящий запах роз, ни плотное одеяние, не в силах скрыть его юный, прелестный запах. Его Олли. Оленёнок. Мёд, яблоки и солнце. Волна возбуждения настолько сильная, что Генрих с трудом удерживается на месте. Он ждет, пока они подойдут ближе, благословляя короткий плащ и портупею — чем меньше остается расстояния, тем тверже у Генриха член — это невозможно терпеть, он и так ожидал слишком долго. — Сир Оливер Вестфальский. — Сир Генрих Мекленбургский, — склонив голову, отвечает Олли. У него нежный тонкий голос, очень длинные ресницы и зеленые глаза — пронзительно-зеленые, как осколок лета. Они здороваются за руку — ладошка Олли тонет в крепких тисках руки Генриха. Пальцы узкие и теплые, а это касание — приветственное, нисколько не пошлое — после трехлетней разлуки ощущается, как интимная близость — ни больше, ни меньше. — Вы позволите мне поговорить с женихом с глазу на глаз? — спрашивает Генрих у беты. «Лучше бы тебе ответить утвердительно. Помоги тебе Господь, если ты откажешь мне в этом.» Тот, очевидно разгадав его намерения, с поклоном удаляется, и Генрих остается с Олли наедине. — Вы стали еще прекраснее с нашей последней встречи, Оливер. Я не могу об этом умолчать. Олли краснеет — идеально ровную кожу заливает румянец, он высвобождает ладонь и складывает руки перед собой. — Вы очень добры, сир. Серая ряса из грубой шерсти смотрится на мальчике, как мешок — он и его красота заслуживают совсем другой огранки: атласных лент и рубашек, кружев на брачном ложе. Следов страсти, оставленных на коже, и метки — об этом Генрих позаботится лично. — Прелестный сад у вас тут, должен заметить. До вашей красоты ему, безусловно, далеко, но… — Братья говорят, что физический труд очищает душу и помыслы наши от скверны и греховности, — полубессознательно бормочет омега заученную на память строчку. — Мне всегда было интересно — почему именно розы? В монастырских садах, почему всегда они? Лицо Олли загорается подобием интереса. — О, это вовсе несложно, сир. Розы болеют всеми теми же заразами, что и виноград, а в монастырях часто выращивают именно его — для виноделия. На розах удобнее учиться лечить эти недуги, только и всего. Договорив, он снова опускает голову, возвращая себе постный и набожный вид. — Вы знаете, зачем я здесь, полагаю? Генрих сдерживается, хотя обращаться к жениху на «вы» не имеет ни малейшего смысла — свадьба все равно дело решенное, да и они не незнакомцы. Они знакомы долгих тринадцать лет, и предназначены друг другу примерно столько же. — Батюшка писал мне, да. Их разговор — притворно-степенный, искусственно-вежливый, скрипит на зубах Генриха тлеющей страстью; горьким пеплом на языке отдается необходимая сдержанность. — Тогда, надеюсь, препятствий для нашего союза больше нет? Генрих готов благодарить всех богов за то, что они беседуют не в душной келье, а в розовом саду — он бы не сдержался, он бы сделал что-то ужасное, набросился бы на омегу сразу же, хоть при половине монастыря. Задрал бы чужую рясу до самых плеч и отыгрался за все годы ожидания разом — до искр перед глазами, резко, грубо и быстро. Он усилием воли заставляет себя не думать об этом прямо сейчас — когда смущенный мальчишка стоит прямо перед ним. — Союза? — переспрашивает Олли. Он не понимает или только делает вид? — Брака. Вы мне обещаны, Оливер. Надеюсь, вы помните? — Это было так давно, — начинает мальчик, бледнея с каждым мгновением. — Сир, я… — Вы — что? — Я думал… — Олли делает шаг назад, но за его спиной — розовые кусты, и бежать ему некуда. Он складывает руки в молитвенном жесте. — Я надеялся, что после кончины вашего отца, когда титул князя перейдет к вам, вы захотите жениться по любви. Я надеялся, что договор наших отцов утратит… — Договор наших отцов существовал потому, что вы, Оливер — мой истинный, и никто, даже ваш отец, даже Папа Римский, никто не посмеет разлучить пару истинных. — Но я не чувствую… — он замолкает, взгляд прячет под пушистыми, как у девушки, ресницами. — Я надеялся посвятить свою жизнь Господу Богу. — Правда? — Генрих с трудом удерживается от смеха. С таким прелестным телом? С таким ангельским личиком? Прожить всю жизнь в холодных стенах каменного склепа, отдаваться потному аббату или воняющему вином епископу? С такой внешностью, как у Олли, в монастыре он недолго проходит нетронутым, особенно сейчас, после совершеннолетия. — Да, сир, — со всей серьезностью отвечает Оливер. — Я собирался оставить все мирское, когда наша помолвка будет расторгнута. — Наша помолвка не будет расторгнута, сир Оливер, — с улыбкой произносит Генрих, делая шаг вперед. «Как будто я позволю добыче ускользнуть от меня в последнюю минуту.» — Сир… Генрих перехватывает тонкую ладошку омеги и подносит к лицу. Запах у запястья оленёнка настолько силен, что перебивает дурманяще-пошлые розы и запах мыльного корня от рясы. — Вернитесь в мир со мной, сир Оливер. Уйти в монастырь, не изведав ласк своего истинного — тяжкий грех, граничащий с глупостью. А вы не глуп. — Я… — Олли отступает, но Генрих удерживает его на месте, поднося ладонь к губам. — Сир, я… — Князь, — поправляет его Генрих. — Теперь князь. И отчего вы не хотите нашего брака? Вы влюблены в другого? — Нет! Нет, князь, что вы, как я могу, — высвободив руку, Олли прячет дрожащие ладони за спину. — В моем сердце лишь любовь к Богу нашему Иисусу Христу, я… — Тогда в чем же дело? — Вы посмеетесь надо мной. — Ни в коем случае, — Генрих склоняет голову, уменьшая их с Оливером разницу в росте. — Вы можете мне довериться. — Я… боюсь, — отвечает Олли едва слышно. — О, Оливер… — Генрих мягко улыбается, проводя рукой в перчатке по лицу своего омеги. — Это вполне обычно, и здесь нет ничего постыдного. Брак без любви — вот что страшно, а я люблю вас, и любил всегда. — Я боюсь вашей… горячности, — добавляет Олли. Здесь он прав — бывало, что альфу, из-за внезапно начавшегося гона, приходилось оттаскивать от Олли с помощью слуг. После последнего такого случая, Генриха отправили в Мальборк, обучаться военному ремеслу у прославленных палладинов, а Олли — сюда. — То было раньше, возлюбленный мой жених. Мне было трудно дождаться вашего совершеннолетия, но такое условие поставил ваш отец, и я не противился. Вернитесь со мной в мир и станьте моим мужем, перед лицом Бога и людей. — Вы можете обещать, что… — Олли запинается; его большие глаза цвета зелени блестят непролитыми слезами. — Обещаю, Оливер, я буду нежен, — понизив голос, произносит Генрих. Его дыхание опаляет щеку Олли, и тот вздрагивает всем телом. — Обещаю. Генрих знает, что слова не удержит: запах оленёнка сводит с ума уже сейчас, хотя у него даже нет гона, а у Олли — течки. Это вкусный, сладкий запах: трава, мед, яблоки. Дитя лета, дитя солнца.