яблоки в меду

***

На свадьбу молодого князя Мекленбургского съезжается половина княжества — так велит обычай, и сам Генрих не может не радоваться тому, что его власть признают сюзерены гораздо старше его, даже те, кто был в ссоре с его стариком-отцом. Дочери и сыновья этих сюзеренов готовы искать его расположения, хоть это и бесполезно — он уже два часа как обвенчан со своим истинным, и рассчитывать молодые омеги могут лишь на грязную интрижку, когда супружеская жизнь утратит для Генриха свою новизну. Гости, разодетые и напомаженные по последней французской моде, ни на мгновение не оставляют его наедине с новобрачным. Тосты, поздравления и пожелания льются рекой от высокородных гостей и его собственных подданных. Даже священники готовы отпустить ему все грехи на пятьдесят лет вперед, взамен лишь за одно обещание щедрых пожертвований церкви. Когда начинается пир, хоть Оливер и сидит по правую руку от него, больше шансов на разговор у них не становится. Омега почти ничего не ест: Генрих, иногда отвлекаясь от утомляющих гостей, подвигает ему то мясо в меду и травах, то эль. — Мне дурно, — хнычет Олли в ответ, — ваша милость, могу я пойти прилечь? Тут так душно, и я выпил лишнего… Маленький, но какой хитрец! Знает же, что оставить коронованных гостей Генрих не имеет права, не раньше, чем через три четверти часа. Сбежать жених за это время, может, и не успеет, но… — Стража, — подзывает Генрих своих людей. — Сопроводите моего супруга в мои покои, и охраняйте от подвыпивших гостей, а я подойду позже. Когда Генрих добирается до опочивальни, Олли там нет. Запах — есть, очень сильный, а его самого не видно. Олли всегда пахнет особенно сладко, когда ему страшно. — Олли, малыш, я иду тебя искать, — ухмыляется Генрих. — Кто не спрятался, я не виноват. Он обходит кровать, заглядывает под свисающее одеяло. Пусто. Двигается нарочито медленно, кожаные сапоги скрипят при каждом шаге — найти омежку быстро не составит ему труда, но тогда какая интрига? — Где же мой прекрасный мальчик? — нараспев произносит Генрих, проходя вглубь комнаты. — Где мой оленёнок? Он спрятался. Он хочет, чтобы его нашли и наказали за непослушание, да? За портьерами — тоже никого. Генрих, как никогда раньше, чувствует себя хищником, преследующим добычу. Медведем, косматым и рычащим, настоящим великаном в сравнении со своим большеглазым олененком. — Где же ты, Олли? Не заставляй своего альфу ждать. Бежать тебе все равно некуда. Генрих подходит к сундуку. Страх Олли такой ощутимый, что он не торопится обнаруживать укрытие омеги — вместо этого делает глубокий вдох, проходит немного подальше и опять возвращается. Скрип сапог гулко отдается в тишине его покоев, голова кружится от возбуждения и предвкушения. Устав ждать ответа, Генрих резко откидывает крышку и вытаскивает взвизгнувшего Олли за шкирку, как щенка. — Пойдем-ка в постель, оленёнок, там будет удобнее. Омега не вырывается, только продолжает скулить что-то об усталости и дурноте. Генрих толкает его, опрокидывает лицом вниз на подушки и валится сверху. Тело отзывается на близкое присутствие омежки. Его малыш под ним дрожит и хнычет, бормочет в подушку что-то бессвязное. — Все эти годы, — низко рычит Генрих, — все эти долгие годы я ждал, когда смогу сделать тебя своим. Я следил, как прелестный розовощекий малыш вырастает в прекрасного юношу. Его вставший член протирается между ягодицами омеги, прикрытыми ночной сорочкой. Голова кружится от густого сладкого запаха его шеи и волос. Кислые, лимонные нотки страха, да цветы грушевых деревьев, ароматные и юные. — Мой оленёнок, мой маленький… Не сопротивляйся, и я не сделаю тебе слишком больно. — Сир Генрих, прошу вас, я знаю, что мы должны… консумировать брак, но, прошу, вы пугаете меня. — Пугаю? — ухмыляется альфа. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты боялся и был мне послушен. — Я буду послушен, — сквозь слезы обещает Олли. — Буду, только прошу, не причиняйте мне боль. — Ну, без этого не выйдет, — Генрих наклоняется и мокро лижет омегу по оголившемуся из-под сорочки плечу. — Мой сладкий, в первый раз всегда бывает больно, а вот дальше все зависит от твоего поведения. Ответом ему служит новая порция заглушенных подушкой рыданий. — Сир… — Зови меня альфа, — приказывает Генрих, сжимая в кулаке шелковистые светлые волосы. — Я же твой альфа, правда? Олли кивает. Его плечи мелко дрожат, мышцы по всему телу напряжены и зажаты, он даже дышит часто и поверхностно, перемежая вздохи со всхлипами. — Метки сегодня не будет, можешь не дрожать. Метку поставлю, когда докажешь, что ты не бесплоден. — Докажу…? — Не забивай сейчас этим свою прекрасную головку, для нее есть задание поинтереснее. Перевернись-ка на спинку. Оливер медлит, не слушается, хотя обещал. — Если не будешь делать то, что я приказываю — свяжу. — Что? — Руки свяжу, говорю. И тогда не буду даже пытаться сдерживаться, понятно? — Хорошо, альфа, не нужно связывать, я… Перевернувшийся на спину Оливер лежит перед ним в одной ночной рубашке, и в зелёных глазах плещется страх. Генрих становится так, что его пах оказывается прямо над личиком омеги, опирается коленями по обеим сторонам от его головы. Медленно развязывает тесемки штанов — руки подрагивают от долго сдерживаемого возбуждения, член болезненно ноет. — Возьми его в ротик, давай. Вот так… Генрих толкается вперед, проезжаясь темно-красной головкой по сжатым губам. Прозрачная, остро пахнущая жидкость пачкает подбородок Олли, омега морщится, по щекам бегут солёные слёзы обиды и страха. — Ну чего ты плачешь? Я же еще ничего не сделал. Боишься, да? Альфа пытается разжать его тонкие губки пальцами, хватает за челюсть, получая в ответ лишь мычание. Олли вертится, придавленный чужим телом. — Это грех, сир Генрих, прошу вас! — А, и точно, я забыл, что ты у меня очень набожный малыш… Хочешь, чтобы я перешел сразу к делу? Провел вязку в первую же ночь? Не советую. Лучше оближи его, иначе тебе будет очень больно, оленёнок. Олли отворачивается, глотая слезы. Его личико уже не такое идеально фарфоровое — на щеках цветут красные пятна, блестят дорожки слез. — Давай, Олли, губками сделай колечко и обними мой член… Я не буду сегодня толкаться глубоко. У тебя такие прелестные нежные губки… такой горячий маленький ротик… Оливер выполняет требуемое, на его лице написаны страх и отвращение. Крупный член исчезает между его губ примерно до половины, когда омега принимается задыхаться. Он старается освободиться, мычит и извивается под альфой, но Генрих, схватив Олли за волосы обеими руками, держит крепко. — Ну нет, так просто ты не отделаешься. Глубже его возьми, давай! Сквозь слезы и рваные вдохи он слышит мольбы омежки, неразборчивые из-за члена во рту, но очень уж отчаянные. — И чего ты ревешь, это же не больно, — морщится Генрих. — Горлышко расслабь, впусти меня, и все закончится быстро. — М-м не м-могу! — мычит Олли между толчками. — Не надо, пожал… Генрих толкается вперед до упора, заставляя омегу замолчать. Тот давится крупным членом, кашляет, слезы и слюна смешиваются на дрожащем подбородке. — Ты должен делать все, что я приказываю, — рычит Генрих, глядя перепуганному омежке в глаза. — Ты можешь при этом плакать, кричать и умолять, но ты должен сделать это. Он дёргает его голову на себя, насаживая горячий рот на член, как перчатку, толкаясь глубже, в судорожно сжимающееся узкое горлышко своей омеги. Он не кончает внутрь: почти достигнув оргазма, он отпускает Олли, давая себе время отдышаться. — Теперь перейдём к главному блюду, оленёнок. Ты же не думал, что в свою первую брачную ночь отделаешься отсосом? Тем более, сосешь ты пока очень плохо. Генрих раздевает его медленно. Сначала из-под атласной сорочки появляются лодыжки — тонкие, с нежной кожей и маленькой родинкой у костяшки. Изящные икры с редкими светлыми волосками. Острые коленки, а выше — худенькие молочные бедра. — Альфа, альфа, пожалуйста, я… — бормочет Оливер, пытаясь прикрыться, но его руки не могут тягаться с силой Генриха — мощного и коренастого даже для альфы. — Ну ничего, сосать ты научишься, — успокаивает новобрачного Генрих. — Теперь покажи мне свою главную ценность, мм? В окружении лент и белого атласа, теплый, розоватый цвет аккуратного пениса омеги заставляет рот Генриха наполниться слюной. Его ножки еще крепко сжаты, сведены в судороге. — Разведи их в стороны, — приказывает Генрих, кладя ладони на коленки младшего. — Покажи мне, какой ты узенький и нежный там. — Не могу, сир Генри… альфа. Я не могу, — сквозь тельце Олли проходит дрожь, его миловидное личико кривится, из глаз снова катятся слезы. — Пожалуйста, не мучайте меня, пожалуйста, хватит. — Ты что, споришь со мной? — рычит Генрих. — Оспариваешь мои приказы? Я могу связать тебя и сделать все сам, но тебе это точно не понравится. Ты хочешь разозлить своего альфу? — Не хочу, не хочу, — тут же принимается хныкать Олли. — Тогда раздвинь ножки пошире и не зажимайся. Что тут непонятного, оленёнок? Генрих, устав слушать жалобный плач омеги, хватает его под коленки и с силой разводит их в стороны. Колечко ануса нежное и маленькое — дикий цветок невинности. У альфы были сомнения насчет последнего — он знал, что делают с такими красивыми мальчиками, как Олли, в монастырях, а он ведь жил там несколько лет, до самого совершеннолетия… Теперь же, все сомнения исчезают — в глазах его оленёнка отражается не только страх, но и непонимание — никто еще не делал с ним того, что собирается сделать Генрих. — Я сейчас кончу от одного вида твоей дырочки, Господи, оленёнок, ты с ума меня сводишь… Только одно обстоятельство расстраивает Генриха — между ног у его новобрачного сухо, как в пустыне. На его планы это никак не влияет: альфе без разницы, будет в первый раз кровь или нет, но омежья смазка очень приятно пахнет — как усиленная, более сладкая и пряная версия природного запаха омеги. Генрих двигается вперед, одной рукой удерживая коленку Олли на весу, другой пытается проникнуть в лоно омеги. У него не выходит — либо Оливер сжимается слишком сильно, либо… — Не сжимай свою дырочку, только хуже будет, — рычит Генрих. — Неужели ты думаешь, что сможешь избежать дефлорации, если будешь много плакать и зажиматься? Ты надеешься, что меня это остановит? Генрих заталкивает первую фалангу указательного пальца внутрь, и омега тонко вскрикивает. Внутри него узко, как в игольном ушке — тут никакая смазка не поможет — думает альфа. Хорошо, что ему не позволили трахнуть своего омегу, когда тому было пятнадцать — он физически не смог бы туда пролезть, не устроив нареченному внутреннее кровотечение. Генрих любил причинять партнерам боль, но смерть истинного в первую же ночь в его планы не входила. — И чего я с тобой церемонюсь? Твоя дырка создана, чтобы принимать члены и узлы как мой, и никуда ты от этого не денешься. Генрих плюет на ладонь и просовывает внутрь сразу два пальца, и вот тут оленёнка прорывает: он принимается визжать и вырываться, так что Генриху приходится прижать его своим телом к постели. — Чем больше ты сопротивляешься сейчас, тем больнее я тебя выдеру потом, — обещает Генрих, склонившись к лицу омежки. Тот не реагирует на его слова, не видит его из-за слез, не слышит из-за паники — он мечется на постели, как обезумевший, кричит что-то бессмысленное и отчаянное. Чертыхнувшись, Генрих вытаскивает пальцы из горячей тесноты и грубо переворачивает омегу на живот. — Какая сладкая маленькая попка у моего оленёнка, — ухмыляется альфа, заламывая тонкие руки омеги и перекрещивая их на спине. — Мой олененок так плохо вел себя… придется его порвать, в наказание. — Нет, нет, пожалуйста, не надо, альфа! Не надо! — кричит Олли охрипшим от слёз голосом. — Надо, маленький, надо. Одной рукой Генрих удерживает скрещенные запястья Оливера, а другой направляет член, смочив его слюной. — Чшш, малыш, теперь расслабь свою попку… Впусти меня, оленёнок, давай… Когда альфа протискивает в дырочку крупную головку, Олли пронзительно кричит. Когда проталкивает глубже, дурея от головокружительной тесноты и жара девственной задницы, принимается визжать, рвется из рук. Генрих зажимает ему рот ладонью и наваливается на хрупкое тельце всем своим весом. — Тише, мой маленький, сейчас привыкнешь, надо немного потерпеть. — Больно, больно, не надо! — Оливер колотит кулаками по подушкам, воет на одной ноте, зареванный и жалкий. — Я терпел, и ты потерпишь, — обрывает его Генрих. — Все эти годы, когда мы виделись, ты ходил в своих светлых одеждах, пах как грушевый сад в конце весны, я не мог тебя даже коснуться. Не мог сделать своим — а теперь могу. Генрих вбивается в омегу жестко и быстро, заглушая чужие крики подушкой. Он, в конце концов, не так уж жесток — ни метки, ни первой вязки не проводит, решая подождать течки. Его оленёнок просто слишком узенький, оттого ему и больно. Привыкнет. Излившись в жаркую тесноту, он склоняется к белокурой голове Оливера, охрипшего от слез и криков. Глубоко вдыхает его запах. Трава, мед, яблоки и солнце. Мускусный запах альфы поверх всех прочих. Наконец-то.