яблоки в меду

***

Из дворца его выпускали нечасто, только в сопровождении охраны, и он не заметил, как сезон цветения кончился, и началась пора охоты и конных прогулок. Сидеть на лошади он мог, но удовольствия от поездки не получал — стараниями Генриха. И все же день, проведенный в седле, означал день без насилия на брачном ложе, а потому Оливер был рад. Все часы, что он проводил не в спальне молодого герцога Мекленбургского, казались ему раем. — Я могу сходить в часовню? Помолиться? — спросил Оливер своих стражников, вернувшись с завтрака. Их было двое — Ричард и Мердок. Мердок — ирландец, альфа, почти не говорящий на их языке, угрюмый и молчаливый. О нем легко было забыть, таким недвижимым и тихим он казался Оливеру. Ричард, напротив, был живее многих в этом дворце. Лицом он напоминал Генриха, но моложе, тоньше. Глаза у Ричарда блестели ясно, карие и теплые. Олли иногда заглядывался на него, но тут же одергивал себя — не пристало замужнему омеге думать о таком. Быть может, Господь наказывал его за эти мысли руками Генриха? — А почему не можете, ваша милость? Можете. Правда, Мердок? — с готовностью отозвался Ричард. — Идем, проветримся. Ирландец глянул на него и тяжело вздохнул. Олли не хотелось видеть кислую физиономию Мердока и в часовне тоже, но он не решался просить Ричарда пойти без свидетелей — это было бы подозрительно. — Благодарю, риттер* Ричард. Проходя к дверям, Оливер бросил взгляд на зеркало. Красные глаза, распухшее от слез лицо, спутанные волосы… Вся юная красота, которой омега мог похвастать перед свадьбой, исчезала. Генрих и сегодня ночью не щадил его, а утром куда-то исчез. Оливеру хотелось помолиться перед тем, как муж снова найдет его. — Накиньте что-нибудь, ваша милость, — посоветовал Ричард, — утренний воздух еще не согрелся. Оливер хотел отмахнуться — и отмахнулся бы, скажи это Мердок — но не стал. В словах Ричарда угадывалось участие, если не забота, и в этом участии не было фальши. Троица спустилась в сад. Оливер задержался у розовых кустов — их запах всегда напоминал ему о монастыре. Лето в городе выдалось жарким, но в саду всегда держалась прохлада. Цветы пахли сладко, чисто; Оливеру хотелось остановиться около них, приникнуть к ним лицом, остаться тут, на воздухе — не в душной спальне, не в темной часовне. Мердок держался на расстоянии, а его запаха Олли не чувствовал почти никогда — тот, должно быть, скрывал его специальным снадобьем. От Ричарда — он тоже родился альфой, был молочным братом Генриха — пахло хвоей, соленым морским ветром и деревянными стружками. Олли отступил назад, чтобы со стороны не показалось, что он принюхивается вовсе не к цветам. Самые красивые розы росли, как ни странно, у ограды — как и прочие создания Господа, они тянулись к свободе. — Прекрасны, правда? — над ухом раздался негромкий голос Ричарда. — Вам больше по сердцу белые или розовые? — Розовые, риттер Ричард, — отозвался Оливер. — Мне стоило бы сказать — белые, этот цвет более угодный Господу, менее мирской, но… — Но…? — Но розовые кусты приятней пахнут, — тихо, словно секрет, договорил омега. Ричард кивнул, спрятав улыбку в каштановой бороде. — И они росли в монастырском саду, — быстро добавил Олли. — Видя их, я чувствую себя ближе к себе настоящему — тому, которым я был там. Оливер наклонился к кусту и глубоко вдохнул. Вместе с запахом роз он почувствовал хвою, древесные опилки и море, хотя Ричард стоял в нескольких футах от него. Юноша поежился, хотя в саду было вовсе не холодно. В часовне Мердок остался у входа, а Ричард отошел в сторону, к витражам, давая омеге возможность помолиться в одиночестве. Оливер не знал, о чем просил Всевышнего — ни о чем конкретном, ни о чем несбыточном — просто чтобы это все закончилось. Молитвы добавляли ему сил, залечивали раны — если не физические, то душевные. Лики святых, глядевшие на него с картин, стыдили, напоминая, что замужнему омеге грешно заглядываться на чужих альф. Напоминая, что все свои несчастья он привлекает на свою голову сам: веди он себя, как положено омегам, как учит его духовный наставник, Генрих не нашел бы повода быть им недовольным. В голову Оливера пришла греховная, еретическая мысль — Генрих нашел бы повод. Ему не нужен был повод, ему нужны были страх и унижение своего молодого мужа. Отогнав эти нечестивые мысли, Олли встал на колени, подобрав полы бархатного одеяния. — Огради меня от зла, прошу Тебя, Господи. Смири мой дух. Даруй покой душе моего господина, князя Мекленбургского. Не оставь того, кто тебе молится денно и нощно. Тяжелые двери часовни скрипнули, отворяясь, и Олли узнал вошедшего по шагам. Руки сами собой опустились из молитвенного жеста, повисли, как сломанные ветви — он упал бы на колени, если бы стоял прямо. Генрих не стал выжидать, пока охрана Оливера отойдет на приличествующее расстояние. — Идем, быстро. Омегу подхватили под локоть и потянули за собой. Он не хотел сопротивляться — знал, что это бесполезно, что это только навредит — но в силу своего роста не мог шагать так же быстро, как Генрих. Он споткнулся на середине садовой дорожки, но упасть ему не дали. Генрих, ворчливо ругнувшись, потащил омегу дальше. Их супружескую кровать еще даже не успели прибрать. С распятия на стене осуждающе глядел лик Господа — Олли казалось, что Он недоволен его поведением. Казалось, Всевышний разочарован тем, как Олли смотрел на Ричарда в саду, оскорблен мыслями, одолевавшими омегу в часовне — и потому прислал его мужа-альфу в наказание. — Ложись, — гаркнул Генрих. — Не устраивай сцен, и все пройдет быстро и не больно. Быстро — да, здесь альфа не соврал, а вот с последним он погорячился. Оливера развернули, уложили на живот и наскоро стянули одежду. Он слышал, как раздевается Генрих. Как бьется в ставни влетевшая в спальню муха. Как за дверью звучат шаги — это Мердок и Ричард вернулись на свой пост. Он не хотел, чтобы они слышали его, особенно Ричард, но хранить молчание не смог. — Прошу, помедленней, слишком больно, Генрих! — вскрикнул Олли, когда альфа забрался на него сверху и протолкнулся внутрь до половины. — Так научись расслабляться! — отрывисто бросил Генрих. — Не первый же раз я тебя трахаю, олененочек. Или мне тебя вырубить, чтобы ты так не сжимался? — Я не могу, — приглушенно ответил омега, уткнувшись лицом в подушку. Он правда не мог. Одно присутствие Генриха вызывало у него не боль, но предчувствие боли, панический ужас, от которого деревенели конечности. Многие животные в случае опасности подвержены другим инстинктам, они бегут или нападают, но Олли, словно диковинный хамелеон, привезенный князю из дальних стран, замирал, надеясь, что его не заметят. Это не срабатывало, и омеге оставалось только молиться. — Ну, тебе же хуже, — пожал плечами Генрих и толкнулся глубже, раздвигая нежные стенки. — Вот так, олененок, принимай меня. Олли вскрикнул. Боль не шла ни в какое сравнение с тем адом, каким для него стали первые несколько недель замужней жизни, но удержаться от слез он до сих пор не мог. Внутри словно орудовал раскаленный жгут толщиной с его правую руку. Генрих двигался издевательски-медленно, зато глубоко, каждое движение сдавило на старые раны. Оливер сжал подушку в кулаках, стараясь сдержать крики. Ричард был за стеной, совсем близко. Омега чувствовал даже его запах, совсем слабый, но даже этого следа хватило, чтобы образ кареглазового альфы всплыл в памяти. Олли тут же отогнал эту картинку, быстро глянул на распятие, прося прощения за греховные помыслы. — Ну и чего ты ревешь? Твоя попка все никак не привыкнет к моему размеру, да? Может, так даже лучше. Мне определенно повезло с мужем. Генрих схватил его за косу и уткнул лицом обратно в подушку. Откинул волосы с плеч — маленькое, незаметное движение — а затем впился в основание шеи зубами. Олли заорал от пронзившей все его тело боли. Казалось, в месте укуса горит и пенится кровь — никакой обещанной эйфории он не почувствовал — он вообще не ожидал, что альфа решится поставить метку до рождения первенца — он сам это говорил! — Тише, малыш, всё скоро заживет, — Генрих облизал место укуса, вдохнул соленый запах крови и ускорился, вбиваясь в омегу изо всех сил. Воздух врывался в легкие омеги раскаленным песком, шея горела и кровоточила, в анус долбился набухший альфий узел. Захлебываясь, Олли закричал снова, а потом его сознание затопила темнота.