яблоки в меду

***

Свита Генриха покинула двор в девятом часу утра. Сам князь Мекленбургский ехал на вороном жеребце впереди колонны; конь фыркал на гончих псов, пуская ноздрями пар в морозное утро, звонкое и чистое. Знамена на воротах трепал ветер. Ричард ждал отъезда брата с нетерпением, и, едва отряд преодолел замковый мост, альфа метнулся в покои Оливера. Мердок, дежуривший у двери опочивальни, окинул его неодобрительным взглядом. — Его милости не нужна сейчас охрана, Ричард. Зачем тебе сюда? — Он болен, ему нужна компания. Дружеская поддержка — ты что, никогда о таком не слышал? — Не велено никого пускать, — уперто повторил Мердок. — Генрих узнает… — А зачем нам от него скрываться? Я молочный брат князя, забыл? Оливер теперь — моя семья, разве есть в моем визите что-либо предосудительное? Мердок задумался. Пропустил. Ричард подозревал, что его знаний немецкого не хватало, чтобы понять все сказанное, и поэтому мрачный ирландец счел за лучшее не спорить. Оливер был в кровати. Он не заметил появления Ричарда — быть может, находился между сном и явью, в полузабытьи. Его тело не принимало метку. Шея воспалилась, покраснение не сходило уже больше недели, лихорадка изматывала омегу, а непрекращающаяся боль не давала ему спать. Первые несколько ночей после появления метки, Генрих не замечал его болезни, и сердце Ричарда, дежурящего за стеной, вскипало. Супруг делал только хуже, добавляя страданий и без того измученному Оливеру, и никто не мог ему помешать — никто, в целом замке. Благословение, что сегодня Генрих, устав от вида больного омеги, уехал со свитой на охоту в дальние угодья, до конца недели. Теперь, из-за укуса альфы, Оливеру становилось хуже с каждым днем. Придворный лекарь мог только сбивать температуру отваром ивовой коры и бузинных соцветий, но ничем не мог помочь с причиной болезни. Шаги Ричарда разбудили омегу. Он открыл глаза, скривил губы в болезненной улыбке. — Как ты, Олли? — Умираю, — спокойно ответил Оливер. От уверенности в его голосе Ричарда замутило. — Ты уверен, что никакие средства тебе не помогают? Тебе не становится лучше? — Не становится. Я чувствую, как метка Генриха убивает меня изнутри, под кожей это ощущаю, понимаешь? Я смотрю в зеркало и вижу за своим плечом смерть. Ричард тоже это видел. По тому, как красные пятна на коже омеги расползались дальше и дальше с каждым днем, занимая шею, плечи, грудь. По тому, как не заживала рана; по тому, как горела кожа, как блестел пот на бледном лице. Олли словно сжигало изнутри невиданное доселе проклятие. — Он — твой истинный, я не понимаю, почему ты ее не принимаешь, — с трудом выговорил Ричард. Он не хотел этого говорить, но слова горькими рябиновыми ягодами сами сорвались с языка. — Нет логичного объяснения тому, что твое тело отторгает метку. — Есть нелогичное, — Олли убрал прилипшие ко лбу волосы и вернул ослабевшую руку на постель. — Может быть, я хочу смерти больше, чем метку своего альфы, будь он хоть триста раз моим истинным. Может быть, я хочу носить твою метку и твоих сыновей. — Что…? Оливер, ты… — Я прелюбодействовал с тобой в своих мыслях, риттер Ричард, и Бог наказал меня руками Генриха, — со спокойствием человека, которому уже нечего терять, признался Оливер. — И что нам теперь делать? — тихо спросил Ричард. — Если я тоже… Если я тоже прелюбодействовал с тобой в своих мыслях, а еще во снах и самых драгоценных моему сердцу мечтах — что нам в этом случае делать? Оливер сделал ему знак приблизиться, и Ричард, не отрывая взгляда от лица омеги, сел на край постели. — Поцелуй меня, Ричард, если мой облик тебе не противен. И сделай мне еще одно одолжение. Но сначала — поцелуй. Ричард закрыл глаза, чтобы немного собраться с мыслями. Месяц назад он мечтал о подобной просьбе от Олли, но теперь она звучала жестокой насмешкой судьбы. Когда Ричард с кровоточащим сердцем нес свой караул под спальней омеги и слышал его крики, заглушаемые рычанием Генриха, он утешал себя тем, что время еще есть. Время жить, любить и быть счастливым — просто это время еще впереди. Больше этого времени не было. Его ладонь нашла руку Оливера поверх одеяла и сжала ее, холодную и тонкую. Ричард наклонился вперед и поцеловал омегу в приоткрытые губы — холодные, словно створки морской устрицы. Олли обнял его за шею одной рукой, но на поцелуй не отвечал — он должно быть, и целоваться по-нормальному не научился. Отстранившись, Ричард погладил его по впалой щеке. — О каком одолжении ты просишь, мой светлый ангел? — Если все мое существо восстало против метки Генриха, поставь свою — хуже не будет, потому что хуже уже некуда. — Я не могу, — ахнул Ричард. — Ты слаб, моя метка убьет тебя окончательно, никто никогда так не делал! Одну поверх другой! Это бессмысленно, до крайности опасно! — Убьет — значит убьет, Генрих по возращению с охоты хотя бы не сможет воспользоваться мной еще раз. Чем не маленькая победа? Альфа сжал край одеяла в руке, прикрыл глаза. — Я не могу. Я не прощу себе, если ты умрешь, Оливер. — И не простишь себя, если не попытаешься мне помочь, — парировал Олли. — Ни лучше, ни хуже уже не будет — всё так, как есть, но я хочу твою метку, и если ты чувствуешь ко мне хоть малую часть того, что я — ты поставишь мне ее. — Кусать по незажившему гораздо больнее. Ты знаешь это? Оливер кивнул и медленно перевернулся на бок, давая Ричарду доступ к шее. — Потерпи немного, ангел мой, — альфа наклонился и коснулся горячей покрасневшей кожи вокруг метки Генриха. Он не представлял, как должен это сделать. Как должен причинить Оливеру новую боль — юноше, которого хотелось только защищать. Ричард должен был забыть, кто он, забыть свои идеалы, всего себя — и выпустить наружу только дикий первобытный инстинкт, который даже во время гона у современных альф не проявлялся так сильно, как они убеждали в этом остальных. Ричард набрал воздуха в легкие и укусил где-то между плечом и шеей. Оливер взвыл от непереносимой боли, а затем его крик прекратился — он просто потерял сознание. Обработав новую рану, Ричард позволил себе минуту передышки. Он сидел на краю постели и смотрел на бледное личико Оливера, на рассыпаные по подушке золотые локоны, но думал не об омеге — он думал, как будет объясняться перед Мердоком, до сих пор дежурившим у двери. У мрачного ирландца, без сомнений, были к нему вопросы.