Призрак времени

      Утро настало для Эрика чрезвычайно рано. В дни, когда ему не нужно было ехать в театр, он предпочитал отсыпаться, поскольку часто засиживался до ночи, зарывшись в ноты. Но только не в этот раз.       Всю ночь он беспокойно ворочался, прислушивался к звукам в соседней комнате, время от времени он начинал беспокойно дремать, и тогда ему слышался жалобный плач из-за стены, а когда просыпался — дом молчал. Мужчина бродил по комнате, садился за ноты, смотрел в окно, на тусклый свет одинокого фонаря на детской площадке, но сон не шел. Он обдумывал то, что рассказала ему Кристина, и никак не мог прийти к какому-то решению. Разве возможны путешествия во времени? От этого пухла голова.       В конце концов, он вышел в гостиную и включил «Домашний». Шла какая-то русская трехсерийная мелодрама про деревенскую девушку, выживающую в каменных джунглях. Главная героиня оказалась невероятно глупой и невежественной — ужаснейший набор стереотипов, ее даже нельзя было назвать хорошенькой, а теперь тем более, на фоне Кристины она казалась совсем дурнушкой. Тем не менее, Эрик, скрипя зубами от раздражения, досмотрел историю до конца, и рассердился еще больше, когда в финале главному герою — беспросветному-тупице-бестолковому досталась любовь девушки.       К шести утра мужчина был на ногах, однако усталости он не чувствовал, хотя эта ночь выжала из него все последние соки. Впереди была большая миссия — забота о благополучии Кристины.       О том, что таинственная гостья ему не приснилась в одном из кошмаров, свидетельствовали ее шубка и шляпка, брошенные на полу в гостиной. Их Эрик сразу осторожно перенес в коридор и аккуратно повесил на вешалку. Придирчиво осмотрев квартиру, он пришел к выводу, что его «комфортно» не годится для проживания молодой девушки. Если Кристина не изъявит желание поскорее уйти, сразу как проснется, значит у нее либо проблемы со зрением, либо она попросту не успела заметить беспорядка, который царил в этом отшельническом холостяцком логове.       Первым делом Эрик вычистил ванную комнату: убрал с полок свое барахло, вымыл ванну — ведь девушке наверняка захочется отогреться в горячей воде, после недавних приключений, протер зеркало и убрал паутину со светильника. Летом там жил толстый паук, с которым Эрик имел обыкновение вести непринужденную беседу, пока сам принимал ванну, но теперь все… Теперь в его доме женщина, и во всем должен быть порядок. Если ее не отпугнуло его лицо, ничто другое не должно помешать его счастью.       Эрик не знал, в какой момент он начал мечтать о счастливой совместной жизни с Кристиной. В сущности, он толком и не знал эту девушку, но все в ней говорило о ее, воистину, небесном происхождении: ее внешность — светлые волосы, ясные голубые глаза, чистые, как у ребенка, ее тоненькая хрупкая фигурка и мягкие руки, ее манеры и поведение, нежный голос… Она казалась ангелом, святой, спустившейся в его грешную обитель темным зимним вечером, чтобы подарить ему надежду.       Эрик вымыл полы во всем доме, даже в своей комнате, на случай… Что если… Вдруг Кристина войдет в его комнату? Ну а если?       Он опустошил корзину для грязного белья и запустил стиральную машину. Не должна его гостья видеть грязные носки, или еще хуже — чуять их, а кроме того, там среди всего были еще его домашние рубашки и брюки. Если раньше иногда он позволял себе пройтись из ванной в спальню голым, то теперь он должен тщательно следить за своим внешним видом, все должно быть чистым и выглаженным, не смотря на то, что это домашнее.       Со всеми этими делами мужчина управился к половине девятого. Кристина еще спала, и из ее комнаты не доносилось ни звука. Бедняжка, так измучилась… Наверное будет спать до обеда, если не до вечера. С этими мыслями Эрик собрался в магазин.       Он был одним из первых покупателей. В такую рань зимой не было особо желающих совершать покупки, и мужчина смог насладиться уединением, не волнуясь из-за чужих неприветливых любопытных взглядов, разглядывающих его уродство.       Продуктов он набрал втрое больше, чем минувшим вечером, не забыл и про лимонные леденцы, их он взял целых три пачки: вдруг Кристине понравятся? Он не знал, как живут девушки, поэтому от души постарался, и набрал для нее всего, что, как ему показалось, могло ей пригодится: розовую зубную щетку, клубничную зубную пасту, шампунь с ароматом роз (и вовсе не потому, что сам обожал их запах), гель для душа, тоже какой-то сладкий, взял пачку прокладок, внимательно изучив ассортимент и даже загуглив необходимую информацию. Свое смущение, появлявшееся совсем не к месту, он постарался загнать куда подальше. Все ради Кристины. Бедняжка умрет от смущения, если ей придется просить его о таком, а так… Эрик решил, что просто принесет ей пакет со всем этим добром и предоставит самой разбираться. Она наверняка должна уметь пользоваться всем этим. Все женщины умеют.       Представив уютные совместные посиделки за просмотром кино, Эрик набрал вагон сладостей. Его коллега как-то жаловался на то, что, дескать, все женщины сладкоежки. Но что нравится Кристине? Мужчина взял всего понемногу: несколько разных шоколадок, две пачки конфет с начинкой, вафельный торт, зефир, который сам от души ненавидел, пастилу, пахлаву, сдобу, мармелад.       Чек вышел крупный, но Эрик остался очень доволен собой, хотя домой пришлось тащить четыре пакета, останавливаясь передохнуть по пути. Все ради Кристины, и ради их счастья. Он летел в свою квартиру, как на крыльях, погруженный в мысли о предстоящих минутах радости и блаженства. Мерзкий внутренний голос время от времени шептал ему на ухо, что девушка не захочет оставаться у него дома, что непременно попытается уйти, но Эрик тотчас затыкал его, успокаивая себя тем, что найдет способ оставить Кристину у себя, придумает, что сказать или… На худой конец, заставит ее остаться.       Он так размечтался, что одна мысль о том, что Кристина исчезнет из его жизни — вызывала бесконечный поток страшных, коварных идей, с помощью которых он может сделать девчонку своей. Похоже, ее никто не ищет? Она брошена, совсем одна и ей некуда идти, у нее нет никаких вещей, и она не говорит по-русски. Никто ведь не узнает, если он будет держать ее у себя. Эрик поперхнулся собственной слюной, остановился, медленно поставил пакеты на землю, а затем что есть силы ударил себя по щеке. Нет, он не встанет на преступную дорожку снова. Он так долго бежал от этого, так долго пытался начать новую жизнь, и теперь, когда все идет вроде как нормально, и его жизнь приобрела то чинное спокойствие, что есть и у других людей, он не станет заниматься всякими… мерзостями. Кроме того, он не похож на остальных Шелкопрядов, и никогда не был. Он никогда не опустится до такой низости, как обидеть женщину. Кристина сама останется у него, по собственному желанию.       Вернулся домой Эрик все же в приподнятом настроении, быстро разулся, скинул верхнюю одежду и отнес пакеты в кухню. Затаив дыхание, он прислушивался к звукам в доме. Гудел холодильник, в гостиной тикали часы, истошно орал соседский младенец и где-то во дворе лаял пес. Но в комнате Кристины все было тихо.       Что если она уже ушла? Не возможно — тут же одернул себя мужчина, Кристина не могла выйти на такой мороз без обуви, шубки и шляпки — все это по-прежнему стояло в прихожей.       Может заглянуть к ней? Одним глазком, просто чтобы убедиться… Нет, просто еще рано, бедняжка устала, переволновалась, а он, дурак, еще и напоил ее перед сном, конечно, она будет спать, как убитая. Уговаривая себя, Эрик принялся готовить завтрак и раскладывать продукты по местам. Он решил, что разбудит девушку к завтраку, а потом снова отпустит ее спать. В ее состоянии пропускать приемы пищи… Чревато. Поэтому Эрик разжарил яичницу с колбасой, снова нарезал бутербродов, которые так понравились девочке, заварил черный чай с ягодами, нарезал овощей. Потом взглянул на портрет бабушки и спохватился, что не сварил овсянку. Наталья Петровна всегда говорила, что каша дает необходимые силы, и если маленький Эрик болел, она непременно варила ему кашу, а не кормила сладостями, как то делали безответственные мамаши его сверстников.       Когда стол начал ломиться от еды, Эрик последний раз оглядел кухню придирчивым взглядом — все ли чисто, все ли убрано, затем сам метнулся к зеркалу, поправил подтяжки, которые перекрутились в пылу работы, и пригладил остатки волос. Он только осторожно разбудит Кристину и сразу же выйдет. Просто позовет завтракать, мягко, ненавязчиво, и совсем не будет ее разглядывать. Эрик в тысячный раз повторил этот порядок действий про себя, но перед дверью в заветную комнату все равно задрожал, как мальчишка. И только странный сдавленный стон, раздавшийся из комнаты, заставил его опомниться. Мужчина постучал в дверь, а затем, не дожидаясь ответа, стремительно вошел внутрь.       Эрик не сразу заметил Кристину: она явно боролась с одеялом, пытаясь его скинуть, но не смогла. Тяжелое зимнее покрывало придавило бедняжку к кровати и не дало ей раскрыться. Светлые волосы, раскиданные по подушке, были влажными от пота. На бледном лбу девушки выступила испарина, а щеки были болезненно красными. — Господи… — только и смог выдавить Эрик.       За всеми делами он и думать забыл, что бедняжка может серьезно заболеть. Идиот, понадеялся, что успел во время, и ей ничто не угрожает. Взгляд его метнулся к стулу, на котором Кристина аккуратно разложила свою одежду — юбки, верх платья, чулки. Эрик принялся ощупывать все ее вещи, совсем не беспокоясь о том, как это выглядит со стороны. Все было сырым и ужасно холодным. — Да у вас совести нет, — проворчал Эрик, опуская ладонь на пылающий жаром лоб девушки. — Как можно болеть, когда начинаются праздники?       Мужчина осторожно подтянул одеяло, и укрыл больную, потому как ее бил сильный озноб. — Кристина, — позвал он тихонько.       В ответ она приоткрыла глаза, затуманенные болезнью, и зашлась хриплым кашлем. — Мне это очень не нравится, — нахмурился мужчина, поглаживая ледяными пальцами горячее лицо девушки. — Эрик, — она слабо улыбнулась, и нашла в себе силы протянуть к мужчине дрожащую руку.       Она его не узнавала. Это Эрик сразу понял, когда вслед за его именем красавица прошептала: «Ты меня нашел». Поддавшись слабости, он безвольно наклонился к ней, и дал ей огладить его безобразную щеку. Маленькая, нежная девочка, как же она мила, и какую бурю эмоций будит в нем одним своим ласковым прикосновением.       Нечеловеческим усилием Эрик заставил себя оторваться от Кристины и поскорее вышел из комнаты. Нужно было как можно скорее смерить температуру — для врача, если все же придется его вызвать, и дать жаропонижающее, пока бедняжка совсем не сгорела.       Из кромешной болезненной темноты Кристину вырвало прикосновение чьих-то ледяных пальцев к ее лбу. Ей снился кошмар. Что-то про будущее, страшных железных животных и Эрика, не носящего маску.       Почему так больно? Может быть, она поскользнулась на выходе из церкви, упала и ударилась о ступеньку? Там и правда было очень скользко. А Эрик… Точно, он ведь неотступной тенью следовал за каретой до самой церкви. Это Эрик нашел ее и принес в свой дом. Иного объяснения и быть не может.       Напрягшись, Кристина приоткрыла глаза. Свет, зажженный где-то в стороне, больно ослепил ее, и эти неприятные ощущения эхом отозвались по всему телу. В горле была настоящая многовековая пустыня, из-за которой было тяжело дышать.       Даэ всхлипнула и тут же зашлась хриплым, раздирающим горло кашлем, и это было так нестерпимо больно, что на глазах у нее выступили слезы. Руками она вцепилась в край одеяла, не зная как еще избавиться от невыносимой муки. — Мне это очень не нравится, — прозвучал над ухом знакомый, такой родной голос — голос Ангела Музыки. И знакомые ворчливые нотки.       Забыв на мгновение о своем нестерпимом положении, Кристина доверчиво потянулась рукой на звук, желая прикоснуться к обладателю голоса, убедиться, что он рядом и не покинет ее, что все, что она помнит — лишь страшный сон, последствия ее предполагаемого падения. — Эрик, — слабым голосом позвала она, чувствуя, как боль в горле буквально раздирает ее тело напополам. — Ты меня нашел… Спасибо.       Мужчина наклонился к ней, отчего-то он дрожал. Кристина узнала своего Эрика — робкого перед ней, взволнованного. Его страшный лик был воплощением ровно той печальной трагичности, какую она помнила с момента своего последнего визита в подвалы Оперы. Он взял ее за руку с величайшей на свете осторожностью, как будто прикосновение к ней обжигало.       Кристине хотелось, чтобы эти мгновения длились вечно. Рукой она ласкала бугристую, ледяную кожу лица Эрика, а он, позабыв как дышать, смотрел на нее, как побитая собака смотрит на человека, который внезапно проявил к ней участие. Его редкие черные пряди немного разлохматились, и она хотела пригладить их, потянулась рукой, но мужчина вдруг перехватил ее ладонь, сжал что есть силы, до хруста маленьких косточек, сунул под одеяло и выбежал из комнаты. Все это произошло так стремительно, так быстро, что Кристина не успела опомниться, только разочарованный вздох вырвался из ее горящих легких.       Она осталась одна в бедной и уныло обставленной комнатушке, как будто всю мебель отсюда вынесли. Ее собственная, в квартире профессора Валериуса, тоже была простенькой и бедненькой, но Кристина всегда старалась добавить ей изящества: купить розочку у цветочницы за углом, и украсить ей комод, заменявший ей туалетный столик, или сплести кружево, которым можно застелить книжную полку; из Оперы она приносила афиши, и украшала ими стену возле зеркала. Но здесь… Перед ее глазами, все еще затуманенными слезами жара и боли, стоял грубо сколоченный… Что это? Стол? Кристина приподнялась на локтях, чувствуя, как ее начинает морозить еще сильнее. На предполагаемом столе единственный прелестный предмет в комнате — горшочек с цветком, таким маленьким и хорошеньким, что девушка была не в силах отвести взгляд еще несколько секунд. Потом она снова откинулась на подушки. Стол и кровать, вот и вся комната.       Напротив кровати было окно без занавесок, но небо за ним было черным, как подвальная мгла. За две недели, что Кристина гостила у Эрика под театром, она так и не смогла смириться с тем, что в доме нет окон, и определить время суток невозможно. Но в этой комнате… Окно было. Даэ вспомнила, что когда она ложилась спать, было темно, и кажется, был вечер. И теперь — тоже темно… Но не могла же она проспать сутки?       Кристина подавила рвущееся наружу рыдание, потому как горло тут же начало отдавать саднящей болью. Нет… Все не может быть вот так… Так не бывает.       Воспоминания постепенно возвращались, обступали ее со всех сторон, и все вокруг вторило этим воспоминаниям — комната, грязное влажное платье, брошенное на стул, даже ее жар. Кристина вспомнила, как сильно замерзла на улице, и зубы свело от мысли о морозе.       В коридоре раздались шаги, и Даэ зарылась в одеяло, старательно кутая ноги. Со стыдом она вспомнила, как потеряла сознание, и как вынудила Эрика — другого Эрика, из этого времени, раздевать ее. И он увидел ее голые ноги, растрепанные волосы. Возможно, даже грудь. Хлопковая белая рубашка не скрывала почти ничего. Ее Эрик умер бы о смущения, а Рауль бы назвал куртизанкой и обвинил в распущенности поведения, как он любил это делать в последнее время, не удосужившись разобраться в ситуации. — Вижу, вы уже пришли в себя, это хорошо, — заметил бархатистый голос.       Этот Эрик говорил по-французски с незнакомым легким акцентом… Вроде бы он сказал, они в России? Значит, с русским. Но звучал он очень хорошо, Кристина даже в некотором роде позавидовала ему. Ей, почти двенадцать лет проведшей в Париже, так и не удалось избавиться от акцента и некоторой путаницы в словах, которая случалась с ней всякий раз, когда она начинала волноваться.       Эрик больше не выглядел взволнованным. Он подобрался, приосанился, пригладил волосы. Единственное, что его теперь отличало от напомаженных мальчишек-официантов, которые в антракте предлагали знатным господам бокал шампанского — необычное лицо, и… мужчина был босиком, в одних только серых чулках (как их определила Кристина), почему-то в снежинку. В руках у него был большой серебряный поднос с едой и какими-то коробочками.       Эрик поймал на себе испуганный взгляд девушки своими невозможными янтарными глазами, и растянул бледные тонкие губы в кривой усмешке. — Я принес вам завтрак и лекарство. Но сперва, нужно смерить температуру. Вытяните ноги, я поставлю на вас поднос.       Кристина не сразу сообразила, что от нее ждут, но когда Эрик, виртуозно удерживая тяжеленный поднос в одной руке, похлопал по кровати другой, требуя подчиниться, она смутилась и сделала, как попросили.       Несмотря на общее плохое самочувствие, на болезнь, стремительно растекающуюся по телу, у нее оставались силы на стыд и смущение. Кристина честно старалась думать об Эрике, как о враче, но выходило из рук вон плохо.       Когда она только переехала в Париж, она серьезно заболела. Тогда у нее тоже был жар, и ее знобило, правда, не было никакого кашля, только ужасная тошнота, будто бы все тело наизнанку выворачивают. Ее папа назвал это «тоской по родине». Валериусы вызывали на дом врача, который, хоть и сказал, что опасности нет никакой, все равно исправно посещал свою маленькую пациентку до самого ее выздоровления. Врач был добрым, общительным мужчиной, умевшим отвлечь девочку разговором от неприятных процедур.       Во взгляде же Эрика, в каждом его движении, в его дыхании и какой-то странной застенчивости не было врачебной мудрости и осторожности. Была забота, это несомненно, но был еще и трепет, и что-то подобострастное, что было и в том Эрике. Он был просто посторонним мужчиной, который по своему собственному желанию решил приютить бедную потерянную девушку. Он хотел нравиться и угождать. — Ну-ну, будет вам хныкать, Кристина. У вас еще сильнее поднимется жар, и нос заложит. Хотите к своему кашлю еще и сопли добавить?       Он так спокойно говорил о таких неприглядных вещах, о которых с посторонними не принято говорить, что Даэ удивленно застыла, забыв о том, что секунду назад хотела расплакаться.       Волосы, липкие от пота, неприятно касались обнаженных плеч, шеи, кожа казалась огрубевшей, грязной. Кристине хотелось вымыться. Набрать горячей воды в ванну, или, на худой конец, в таз, если у этого Эрика нет ванны, и вымыться. Ей было неудобно, неловко вот так лежать перед посторонним человеком в столь неприглядном виде. Но мыслимо ли просить Эрика о таком? Нет, конечно, она не посмеет. Она ведь в гостях, это попросту неприлично.       Ее тело снова потряс приступ кашля, такой пронзительный, что легкие взорвались болью. — Ставьте градусник, — тяжелый поднос опустился на ее ноги, и буквально пригвоздил Кристину к кровати. — Вот, я положил рядом с тарелкой.       Кристина даже не шелохнулась, так сильно ее сковало даже не бессилие, а смущение, страх и стыд. Она была готова на месте провалиться, раствориться в воздухе — что угодно, лишь бы не испытывать эти мучительные чувства.       Видя, что девушка никак не отреагировала на его слова, Эрик сам взял градусник, как следует стряхнул его, и потянулся к краю одеяла, за которым Кристина прятала свое лицо. — Ну что вы как в детском саду, в самом деле? — взвился он, когда Кристина, в ответ на его попытки лечить ее, пуще прежнего вцепилась в злосчастное одеяло. — Это неприлично, — всхлипнула девушка несчастным голосом, когда холодное стекло и ледяные пальцы коснулись ее кожи.       От всех этих переживаний разболелась голова, и на мгновение Кристина прикрыла глаза, борясь со своим собственным телом. Нестерпимо захотелось есть, и как назло, еда, которую принес Эрик, очень аппетитно пахла. У себя дома в это время, она вряд ли бы успела позавтракать. Обычно Кристина выпивала чашечку кофе или чая, а полноценно завтракала уже в театре, до начала рабочего дня, или в коротенькие перерывы между репетициями хора, точно также она и обедала. И только ужинала дома, в компании матушки Валериус.       Кристина испуганно дернулась и издала болезненный хрип, когда ледяные руки скользнули под одеяло и сначала коснулись ее ступней, а затем и вовсе крепко сжали их. Ее глаза тут же наполнились слезами обиды и стыда. Теперь она чувствовала себя по-настоящему опороченной и опозоренной. Даже девушки из кордебалета не позволяли своим поклонникам касаться их так откровенно, а она… Даже не смогла защититься от столь дерзкого поступка.       Пошатнувшийся поднос Эрик удержал, но аппетит у Кристины совсем пропал. Как она может теперь есть, думать о еде, или хоть каких-то радостях тела, когда дух ее неотвратимо погублен? — Да почему вы дергаетесь-то? Мне как вас лечить, если вы не даетесь? Предупреждаю, будете выпендриваться, и мне придется натереть вам грудь и ноги водкой.       Кристина задрожала, как если бы ее охватила сильнейшая тропическая лихорадка, и зарыдала, до смерти напуганная этой угрозой мужчины. Ртом она пыталась хватать воздух, но это было так нестерпимо больно, что она практически задыхалась, давясь слезами.       Эрик, обескураженный таким странным поведением, пытался на ходу сообразить, что он сказал или сделал не так, и почему Кристина могла так отреагировать на его слова. Внезапно он вспомнил, какую историю она рассказала ему о себе, и пожалел бедняжку, поддавшись волшебству ее сказки. Если для нее любые прикосновения это так постыдно, он что, выходит, бесцеремонно облапал ее? Эрик и сам порозовел от смущения, будто бы оно было заразно и передавалось по воздуху. — Кристина, — позвал он нерешительно. — Кристина, послушайте…       Глядя на то, как рыдания сотрясают это хрупкое тельце, как девушка заходится кашлем, Эрик не нашел ничего лучше, как сесть прямо к ней на кровать, и обхватить влажное от слез и пота лицо ладонями. Не ожидавшая этого Кристина, притихла, удивленно хлопая ресницами. — Кристина, прошу вас, успокойтесь, — произнес Эрик взволнованно, но при этом в душе ликуя, что его наконец услышали. — Я не хотел вас обидеть. Понимаете, у нас это не считается чем-то… — он старательно подбирал слова. — Непристойным. У нас так лечат. Я хотел проверить, холодные ли у вас ноги, и если так… Их нужно согреть. Меня так всегда лечили. Знаете ли, в детстве я был очень болезненным ребенком, и что только не вытерпела от меня Наталья Петровна, моя бабушка. Но неизменно она мне клала грелку в ноги. Это и зимой хорошо, у вас в Париже, наверное, таких проблем не было, а у нас эти сволочи постоянно отключают отопление. Даже если я не болею, всегда сплю с грелкой, так намного приятнее.       Девушка старательно кивнула — Эрик так быстро говорил, что она совершенно потерялась среди его сумбурных рассказов о себе, своем прошлом, и каких-то житейских подробностях. — Хорошо, я рад, что мы поняли друг друга, — сказал он, переводя дух. — Я принесу грелку, а вы… — он предостерегающе глянул в голубые глаза. — Вы держите градусник, да смотрите не разбейте, а то нас будет ждать увеселительная поездка в больницу. Потом я приду, и дам вам лекарства.       Когда Эрик освободил Кристину, поднялся и ушел, она первым делом ощупала свои щеки, которые, казалось, онемели под железной хваткой ледяных пальцев. Слезы застыли где-то в пересохшем горле, но плакать Даэ больше не могла, то ли от удивления, то ли от испуга.       Спокойно.       Нужно просто взять себя в руки, и делать все, что скажет этот Эрик.       Кристина не была до конца уверена на его счет, но пока этот человек проявлял себя только с самой хорошей стороны — милосердной и заботливой. Пустил ее под свою крышу, выделил комнату, щедро угостил, и был готов заботится о ней, такой жалкой и болезной. Он не может попросить ее о чем-то дурном. Нет, так не бывает. Не бывает таких людей. А его прикосновения… Это вина времени, не его, он сам так сказал.       Прикрыв глаза, Даэ стала думать о покойном отце, покойной матери. Они бы наверняка не растерялись, попади в такую ситуацию. Они, взрослые, всегда знали, что делать. А Кристина, хоть ей уже и миновал двадцатый год, ощущала себя маленькой, потерянной девочкой. Жизнь ее была похожа на бесконечный лабиринт, а в последнее время — на лабиринт Минотавра, где чудовищем с головой быка попеременно выступали то Эрик, то Рауль.       А матушка? Как она без нее? Ведь рядом с этой доброй старушкой теперь не осталось ее мужа, у нее нет подруг и родственников, кроме нее, Кристины. А сама Кристина… В какое ужасное положение она попала? Как ей из него выбраться? — Кристина! Кристина! — голос ее Ангела.       Он звал ее. Звал из темноты. Может, если она пойдет на голос, он приведет ее домой, к свету? — Кристина, вы опять плачете? Вы заболеете сильнее, и тогда мне придется вызвать вам врача, уж он-то не побоится потрогать вас и за руку, и за ноги, и за все хорошее.       Даэ распахнула глаза, возвращаясь к реальности. Она и не заметила, когда снова начала плакать. Наверное, из-за воспоминаний… Она всегда отчаянно цеплялась за прошлое, как бы болезненно оно ни было, и всегда тяжело переносила эти мысли. А теперь… Ее главное мучение стало главной отрадой в трудную минуту.       Слова Эрика о враче не на шутку встревожили Кристину. Если обычный мужчина в этом времени… В две тысячи девятнадцатом… Если обычный горожанин позволяет себе трогать незнакомую девушку за ступни, то какими же методами руководствуется врач? — Не надо врача, я больше не буду, — пообещала она дрожащим голосом, размазывая по щекам остатки слез. — Вот и хорошо, — Эрик с плохо скрываемым восхищением оглядел девушку. — Не зачем портить такое милое личико слезами.       Кристина чувствовала себя слишком вымотанной переживаниями, неожиданной болезнью и перемещением неизвестно куда, чтобы испугаться странной интонации мужчины. Кроме того, это же Эрик, верно? Он всегда вел себя весьма… эксцентрично, причем так, что она всегда смущалась. Вряд ли он изменил себе в другом времени. — Доставайте градусник, Кристина, — потребовал Эрик с раздражением в голосе. — Или вы дожидаетесь, когда я сам его у вас достану?       На какое-то очень странное мгновение, Даэ буквально ощутила его ледяные, отчего-то чуть липкие пальцы на своем плече, на груди, хотя мужчина касался ее, разве что взглядом, пока только угрожающим. Похоже, он несколько раз пытался до нее докричаться, а она все глубже и глубже погружалась в себя, не желая мириться с действительностью.       С трудом пошевелившись, она нащупала градусник и протянула его мужчине, прикрывая глаза. — Кристина, не спать! — Эрик щелкнул пальцами возле ее уха. — У вас сильный жар, нужно выпить лекарство и поесть. — Не могу… — застонала она, поплотнее кутаясь в одеяло. — Ничего, я радостью покормлю вас, раз вы так беспомощны.       Он приподнял под ней подушки, и помог девушке сесть в постели. — Эрик, а я… Я могу помыться?       Смелая просьба неожиданно сорвалась с ее уст, и Кристина схватилась за виски, чувствуя себя полнейшей дурой. Она совсем не контролировала себя, свои слова и жесты. Зачем она спросила про ванну? Конечно, Эрик не разрешит ей ничего подобного в свое доме, это неприлично. Какой стыд, какой ужас.       Эрик, коротко взглянув на нее, неожиданно расхохотался, да так зловеще, что у Кристины пробежал холодок вдоль позвоночника. — В таком состоянии? Кристина, я буду последней сволочью, если разрешу вам это. Сначала вы должны поправиться, а уж потом… Все остальное. Мне казалось, в девятнадцатом веке мылись раз в месяц. Если так, то вы вполне выдержите это нелегкое испытание, — хохотнул он, видимо, находя это донельзя забавным.       Но Кристине было не до обид. Отказав ей в купании, Эрик почти сразу же плюхнул ей на лоб что-то теплое, мокрое и мерзкое. — Не волнуйтесь, я пропитал полотенце травами, они помогут вам поскорее встать на ноги.       Настой, в котором Эрик вымочил ткань, сам по себе начал разогреваться и лоб стало жечь. Кристина потянулась рукой, желая смахнуть полотенце, но Эрик жестко перехватил ее ладонь. — Вы обещали, не забывайте. Разве что вы в тайне не хотите, чтобы я растер вас водкой. Поверьте, жечь она будет сильнее, чем эти травки.       Кристине пришлось уступить, уж очень ей не хотелось, чтобы ее беспомощное тело снова трогали. Да и данный метод лечения из уст Эрика звучал, как нечто очень зловещее и пошлое.       Завтраком мужчина кормил ее сам, с ложки, потому как ослабевшие руки Кристины не могли удержать даже ломтик хлеба, не говоря уже о стакане сока или чашке чая. Не могла она и сопротивляться настойчивости мужчины, который, судя по всему, вознамерился, скормить ей все, что у него было в доме. Он заставил ее съесть целую тарелку каши, омлет, овощи, настоял на бутерброде, надавив на то, что он очень старался, ведь ей так накануне вечером понравились его кулинарные изыски. — Пожалуйста, умоляю… — Кристина пыталась отодвинуть от себя его настойчивую руку, подносящую к ее рту кусочек шоколада. — Я больше не могу, я… Потом.       К обеду состояние Кристины не улучшилось, жар ушел с таблеткой, и вернулся сразу, как ее действие закончилось. А пронзительный кашель только усиливался, не помогал ни горячий чай, ни настой из яблок, ни даже молитвы, к которым Эрик, к своему удивлению, обращался все чаще. Кристина стенала, хныкала и, Эрик был готов поклясться, видел, как она царапает стену, когда очередной приступ кашля находил на нее со всей удушающей силой. И, сжав зубы, Эрик позвонил врачу.       Разумеется, он вызвал знакомого врача, а не абы кого неизвестного. Его Кристину должен лечить лучший из лучших, тот, кому можно доверить такое сокровище, поэтому, сколько бы раздражения ни вызывал этот человек, Эрик рискнул набрать его, предварительно угрохав добрые полтора часа на поиски зарядки для телефона, которым пользовался крайне редко. — Я вызвал доктора, — бросил он нервно, когда зашел в комнату Кристины, чтобы проверить ее температуру. — В течение часа он будет у нас. — Эрик, нет, прошу… — взмолилась девушка со слезами на глазах и крепко ухватилась за его руку. — Вы обещали… Вы сказали, если я не буду вам мешать, вы не…       Ради такой реакции милой Кристины, Эрик был готов вызвать хоть десять врачей. Она без отвращения касалась его, кроме того — цеплялась за его руки, как утопающий за соломинку. О, а как она смело прикоснулась к его лицу… Эрику понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя после этого.       Кристина нуждалась в нем, как слепой беспомощный котенок нуждается в матери. Ей было страшно, непонятно и тревожно, и Эрик, с присущим ему эгоизмом, надеялся сыграть на этих чувствах девушки. Такая слабенькая и потерянная, конечно, она во всем будет беспрекословно подчиняться ему. Она будет жить с ним, во всем на него полагаться и надеяться, и постепенно она его полюбит, в этом мужчина даже не сомневался.       Это были страшные мысли, преступные… Эрик, как мог, боролся с ними, уговаривал себя, ведь он только поможет этой девушке, попавшей в трудное положение, больше ничего. Он не будет строить воздушных замков, не будет портить девочке жизнь своей мерзкой рожей. Но чем больше времени он проводил подле ее постели, тем сильнее он к ней привязывался, и тем сильнее понимал, что не сможет расстаться с ней навсегда. Если она не захочет жить у него, что ж, пусть, но он не откажется от встреч с ней, и не даст себя избегать. Кого-то вроде него всегда тянуло к светлым чистым людям, ирония была еще и в том, что его уродство, в душе и внешности, тянулось к ее красоте — внешней и внутренней. Он с жадностью льнул к ее теплу, грелся в нем, как самая последняя эгоистичная тварь. Невинность в руках коварства. — Не волнуйтесь, радость моя, я прослежу, чтобы все было хорошо, никто не посмеет вас обидеть. Видите ли, ваш кашель вызывает у меня опасения, и я бы предпочел, чтобы вас осмотрел врач, — как можно ласковее сказал он, поглаживая маленькую ладошку девушки. — Я знаю, как вас отвлечь, Кристина. Вы любите фокусы?       Забыв о том, что она решила безмолвно потакать всем желаниям Эрика, чтобы не вызвать его неудовольствие (Кристина не хотела проверять на себе, насколько страшен в ярости этот Эрик), Даэ покачала головой. — Эрик, не надо врача… Мне уже лучше, я скоро поправлюсь. — Упрямая, своенравная девица, — рыкнул мужчина, рывком подтаскивая к себе стул. — Я позвал постороннего человека в свой дом, и все ради вас одной, чтобы вам сладко и спокойно жилось. Но вы отвергаете этот жест из упрямства и каких-то своих дамских капризов. Вам не совестно? Впрочем… Я понимаю, — он снисходительно улыбнулся, обнажая ровный ряд острых белых зубов. — Вы не хотите обременять меня, ваша природная скромность, признаться, очень очаровательная черта, не позволяет вам принимать помощь от постороннего мужчины. Но не беспокойтесь, уверяю вас, я более чем прилично живу и могу содержать в достатке не только себя, — закончил он чванливо, разглаживая на рубашке несуществующие складки. — А теперь смотрите сюда, очень внимательно. Видите — самая обыкновенная веревка. Можете потрогать ее, вот так, да.       Хотя Эрик тотчас и переменил разговор, заметить, как глубоко он обижен было не трудно — на его бледное лицо словно легло темное облако, которое не рассеялось даже когда Кристина попыталась заслужить прощение ласковой улыбкой. — Теперь, когда вы убедились, что это самая обычная веревка, — Эрик загадочно усмехнулся, — я положу ее сюда, в корзину. Кристина, смотрите, это обычная пустая корзина, тут ничего нет. А теперь внимание!       Мужчина резко поставил корзину на пол, а сам вскочил на ноги, которые ему, сидя на стуле, приходилось либо вытягивать, либо прятать под стул, настолько длинными они были. — Оживи! — властным голосом приказал он, и на уродливом лице отразился бешеный азарт.       Из кармана брюк он достал маленькую тростниковую дудочку, с легкостью умещавшуюся в его длинной ладони, и заиграл. Это была печальная, грустная мелодия, Кристина сразу же узнала увертюру к «Воскресению Лазаря» Карла Лёве. Отец часто играл ее на своей старенькой, видавшей жизнь, скрипке, а в последнее время… Эрик из ее времени играл на ее чувствах, и исполнял для нее эту мелодию с присущим ему мастерством.       Как могла простая дудочка взывать к столь темным переживаниям? Кристина не знала, но глаза у нее щипало, и она отчаянно сдерживала слезы, памятуя о своем обещании этому строгому непоколебимому человеку, игравшему теперь для ее измученной души.       Торжественное мрачное вступление «Воскресения» сменилось быстрой веселой мелодией. Эрик неотрывно смотрел на Кристину, в то время как из корзины показался сперва кончик веревки, а затем она, подобно змее, извиваясь и закручиваясь, начала медленно восставать из корзины. Эрик гипнотизировал веревку своей игрой на дудочке, но это Кристина, как завороженная наблюдала за медленными покачиваниями «змеи», за тем, как быстро по корпусу инструмента бегают пальцы «факира». Никогда в жизни она не видела подобного. Конечно, Эрик часто удивлял ее разными волшебными трюками, которым научился за время своих странствий, но все его карточные фокусы, все цветочки и горлицы из шляпы — были сущим пустяком в сравнении с ожившей веревкой.       Вдруг Эрик остановил игру, и змея замерла. — О чем бы нам ее попросить? — мужчина широко ухмыльнулся, стуча костяшками пальцев по лбу. — О, ну конечно! Я знаю. Это же элементарно. Я попрошу ее заставить вас улыбнуться, милая Кристина.       И прежде, чем Кристина успела понять, что происходит, Эрик снова заиграл, на сей раз с удвоенной силой, и веревка стремительно бросилась на девушку. — Эрик! — вскрикнула Кристина, сопротивляясь чудовищной силе, с которой веревка начала закручиваться вокруг ее руки.       Но помощи от мужчины ждать не пришлось. Он, весело хохоча, отошел в сторону, откуда было удобнее всего наблюдать за разворачивающимся действием. — Ужасно забавно, не правда ли!       Веревка, проскользив вдоль руки, добралась до шеи, а затем, к ужасу Кристины, устремилась под рубашку, щекоча и вызывая волны мурашек по всему телу. — Уберите, уберите! — завопила Кристина, пытаясь ухватить «змею» за хвост.       И только когда девушка закашлялась, Эрик посерьезнел и щелкнул пальцами, останавливая представление. Веревка упала замертво, и все еще напуганная Кристина скинула ее с кровати. — Держите, — Эрик поднес кашляющей девушке граненый стакан с отваром из сушеных яблок.       Молча он наблюдал, как Кристина жадно опустошает его содержимое, и как успокаивает сбившееся дыхание. Он заставил себя отвести взгляд от обнаженного плечика, с которого в пылу «сражения» сползла рубашка. Он ведь не хотел ничего дурного, только искренне желал повеселить девушку, хотел снова увидеть ее улыбку, хотел, чтобы она удивилась, чтобы восхитилась его талантом. Но все его старания снова пропали втуне, и Эрик в очередной раз убедился, что людям он может приносить одни только страдания.       Надрыв, с которым кашляла Кристина, резал не только его самолюбие, но и его совесть. Эрик очень мало общался с людьми, и о их потребностях судить мог только по своим собственным, а сам он нуждался в малом. Каким-то внутренним чутьем он догадывался, что девушки — хрупкие создания, но Кристина… Она была нежнее лепестка розы, сломать ее ничего не стоило, а он так отвратительно с ней обходился. — Простите меня, я ведь… Я не специально. Я хотел вас порадовать чем-то. Я понимаю, трудно улыбаться, находясь в доме у такого старого скучного урода, поэтому я и подумал… Что фокусы вас развеселят. Я им научился в Индии, когда бывал там… Не люблю, знаете ли, в поездках терять время зря. Иными словами… Эти знания могут даже приносить пользу. Беда в том, что я не умею общаться с людьми и не знаю, как сделать лучше…       Этот поток сознания Кристина прервала, передав ему пустой стакан. Эрик поднял на нее взгляд, не смея надеяться на благосклонность судьбы, или хотя бы на то, что девушка на него не сердится. Кристина широко улыбалась, а светлые глаза блестели от восторга. Мужчина рассеянно моргнул, пытаясь развеять мираж. Нет, ему это определенно привиделось. — Как вы это сделали, Эрик? — спросила она, укладываясь обратно в постель. — Как вы оживили веревку?       Эрик самодовольно хмыкнул и принялся поправлять подушки под головой девушки. — Все дело в магии, Кристина.       Даэ снова восторженно улыбнулась и захлопала в ладоши, совсем как ребенок. — А если правда? Как вы это сделали?       Эрик цокнул языком и возвел глаза к потолку. — Вот ведь неугомонная девица. Вы что же, в волшебство не верите?       Кристина насупилась и завернулась в одеяло. — Верю, конечно же. И в эльфов, и в фей, и в троллей, и лесовиц… — Лесо… что? Вы забываете, мадемуазель, что французский язык мне не родной.       Настал черед Кристины самодовольно улыбаться. Терпеливо, как ребенку, она рассказала Эрику о том, кто такие лесовицы*, где они живут и чем занимаются. — Мне рассказывал отец, — авторитетно заявила она, что есть силы пожимая холодную руку мужчины. — Но в Париже их нет… Я думаю, только в Швеции, на моей родине они остались.       Кристина не ожидала от себя, что начнет рассказывать о феях и эльфах кому-то постороннему. В Консерватории она было заводила разговор с подругами, надеясь, что найдет среди них единомышленниц, но девушки только поднимали ее на смех, и очень скоро Даэ осталась сама по себе со своими фантазиями и «вымышленными друзьями», как любили позлорадствовать ее соперницы. Она честно старалась не обращать внимания, игнорировать такие выпады, но очень скоро это привело к тому, что ее стали дразнить не только из-за сказок, но и из-за волос — уж очень разительно ее белесые, отливающие серебром волосы отличались от темных кудрей парижанок, и из-за происхождения — кому-то довелось узнать, что она дочь шведского крестьянина. Ее учеба в Консерватории была сплошной мукой: смерть отца, полное отсутствие близких друзей. Кристина не могла вспоминать эти годы без дрожи. Она стала замкнутой и еще более застенчивой.       Но Эрик… Он был первым, после матушки Валериус, разумеется, кто охотно слушал то, что она рассказывала. Он не перебивал ее, внимал серьезно и тихо, как будто она давала жизненно ценные советы. И у Кристины потеплело на сердце. — Если вы не испугаетесь, вечером я вам расскажу про лешего, Лихо Одноглазое, Бабу Ягу и Кощея, — сказал он, когда Кристина умолкла, стыдясь своей открытости. — Я думаю, вы оцените русский фольклор. — С радостью! — Ну-ну, — Эрик мягко надавил на ее плечи, принуждая Даэ оставаться в горизонтальном положении. — У вас все еще жар, будьте добры, не перевозбуждайтесь так сильно.       Раздался звонок в дверь — самый мерзкий звук, что Эрик слышал в своей жизни, не считая голоса ведущего солиста Мариинского театра в этом сезоне. — Это доктор, — пасмурно констатировал мужчина, поднимаясь на затекшие ноги. — Не беспокойтесь, я все время буду рядом. Должен же кто-то переводить вам происходящее.       Кристина благодарно сжала его рукав и позволила Эрику отойти. В конце концов, что ей дурного сделает врач? Они ведь обязаны спасать жизни, а не калечить их. Конечно, ей ничего не сделают.       Успокоив себя таким образом, Кристина снова чуть приподнялась в постели, чтобы кое-как пригладить волосы. Она, конечно, болела, но опускаться на самое дно не собиралась. Матушка Валериус учила ее всегда и во всем быть опрятной, следить за своим внешним видом и чистотой, и какие-то мелкие неприятности вроде простуды не должны были становиться помехой для леди.       Едва шевеля руками, она собрала волосы в длинную тугую косу. Дома ей часто помогала матушка, потому что мода требовала невероятных изысков в уборе волос от женского пола, и справиться без второго человека было практически невозможно. Дамы побогаче, что могли позволить себе служанку, пользовались услугами своих горничных, а те, кто жил скромно, управлялись своими силами, как могли.       В тот момент, когда она закончила с этой нехитрой прической, с какой часто бегала девочкой в деревне, дверь в комнату открылась и на пороге появился мужчина лет пятидесяти, росту повыше среднего, дородный, с широкими и крутыми плечами. Одет он был в темные брюки и идеально выглаженную белую рубашку, с которой ярко контрастировала смуглая кожа. Из-за непривычной одежды и широкой белозубой улыбки под черными усами, Кристина не сразу узнала Перса. Никогда прежде она не видела, чтобы этот загадочный человек, обыкновенно носящий каракулевую шапочку, и передвигающийся по зданию Оперы почти также незаметно, как сам Эрик, улыбался. Это было так странно и неестественно, что Кристина несколько секунд безмолвно смотрела на восточного гостя, не в силах поздороваться или хотя бы кивнуть в знак вежливости. — Кристина, это… Рамин. Врач, о котором я тебе говорил.