Охотники на вампиров

      Он очень отчуждён и беспристрастен, вызвать улыбку на его лице может только беззащитная жертва — еда, которой из ночи в ночь он лакомится и учит лакомиться её.       Поначалу Гермионе думалось, что она попала в ад, где каждый божий день её пытает необъяснимая жарящая агония, в которой, кроме беспрестанного стука чужих сердец, ужасно шумящего гула дыханий и оглушительных колоколов, зачарованным перезвоном оплакивающих смерть духовника, ничего не слышно, но он ей помогал, удерживал возле себя, не позволяя бездумно сорваться в деревню и перегрызть глотку десяткам жертв, буквально созданных для того, чтобы их горячей, с ума сводящей кровью она напитала себя.       Он смотрел ей в глаза подолгу, заставлял бороться с собой и своей жаждой, удерживал непроницаемым взором её порывы, и ей приходилось сжигать себя внутри от желания быть освобождённой, избавиться от зуда в глотке, дерущего так мощно, что если бы не его контроль, то она грызла бы хоть не людей, но мебель точно.       Он был прекрасным учителем, будто опытным в искусстве обучать новообращённых, однозначно, потому как точно знал любые порывы Гермионы и ненужные заранее пресекал, контролировал каждый шаг, ограждал от неприятностей, с невероятной терпеливостью ощущал её присутствие, постепенно рассказывал тонкости и особенности преобразившегося в её глазах мира, учил пользоваться всем, что у неё появилось: острым слухом, прозорливым зрением, быстротой движений, усилившимся обонянием и повышенной чувствительностью при касании к чему бы то ни было.       О, для Гермионы было удивительным то, что она могла прикасаться к вещам и ощущать буквально любую шероховатость, температуру и испытывать от этого какие-то эмоции. Ей нравилось гладить лепестки белых и багряных лилий, букеты которых господин Риддл каждое утро менял в гостиной, — они были невероятно нежными и будто тёплыми, побуждая Гермиону медленно прикрывать веки и устремляться в бескрайнюю бездну, вдыхая безумный сладковато-свежий аромат. Теперь она понимала, почему вампиры так сильно любят лилии — они пахли дурманно, кружили голову и наполняли чем-то восхитительным, вдохновляя на новый день и новую благосклонную ночь, в которой господин Эйвери вновь позволит ей притянуться к громкому стуку смертельно боящегося сердца, вдохнуть неповторимый будоражащий сознание испуг, а после ощутить его на губах, языке и втянуть в себя сладковатую кровь.       Он учил её быть осторожным вампиром, способным обуздать свою жажду и выбить вперёд инстинкт самосохранения; учил аккуратно подстерегать жертву и бесшумно нападать; учил плавной атаке, обуздывая безумство и зацикленность на чужом страхе; учил наслаждаться тем, что она делает, и быть опьянённой от того, кто она есть.       Странно, но спустя некоторое время каждый раз после утоления жажды Гермиона всё чаще замечала за собой, что перестаёт думать о том, насколько она отвратительна и совершает кошмарные вещи, раз за разом различая в своих действиях какой-то шарм. И с каждым разом она замечала, что господин Эйвери не так беспристрастен, как казалось поначалу: она научилась улавливать, как часто он провожает её взглядом, а в серебристых глазах иногда сверкают будто белоснежные звезды, сияющие маяком на полотне беспросветного ночного неба и так же угасающие, как последняя надежда в самой безжизненной тьме вселенной.       Он уже кажется не бесчувственным, а таинственным, хорошо скрывающим и прекрасно контролирующим эмоции. С каждым разом Гермиона буквально ощущала, как старательно и с некоторым благоговением господин Эйвери показывает, как лучше всего вести себя во время охоты, коротко комментируя некоторые аспекты в этом непривычном ей деле, и когда она с лёгкостью, всей присущей ей плавностью и точностью безошибочно отправляет на тот свет очередную жертву, в следующий вечер он тихо произносит:       — Пришло время освоить другую способность, которой тебя одарила природа.       — Что это? — уже привычно медленно, по-человечески садится на стул напротив него Гермиона, осторожно заглядывая в струящееся в глазах серебро.       Она до сих пор так и не привыкла не умопомрачаться при виде ясных глаз, но уверена, что ей необходимо преодолеть и это. В отличие от господина Риддла и господина Долохова он уже не вызывает в ней оттенков неприязни — она потонула где-то глубоко внутри, затмившись в длинных днях сотнями душевных разговоров обо всём, что было на этом свете, начиная с бескрайней вселенной и заканчивая списком прочитанных книг. Он был удивлён, узнав, что та выучена и перерыла всю церковную библиотеку, а после ощущала, как он неторопливо вызнавал её уровень образованности, с каждым ненавязчивым разговором заводя всё более разные и увлекательные темы, уличая в них её познания.       И она не знала, разочаровывала ли его или нет, но в последние дни это иногда казалось важным, а желание превзойти его ожидания только укреплялось.       Гермиона стала старательной и в большей степени покладистой. Мысли о какой-то мести, неприятном существовании и образе жизни далеко отходили назад, казались не такими объективными, а затем попросту вылетали из головы, возвращаясь только в тот момент, когда она видела господина Риддла, иногда демонстративно показывающего свой контроль над ней, или господина Долохова, не упускающего маленькую возможность иронично посмеяться над тем, что одним лишь взглядом может заставить её замирать и впадать в безумное очарование, пошатываясь к нему ближе, позволяя пальцам, спрятанным в перчатке, игриво коснуться её пушистых кудрей. А после она медленно закрывала глаза, едва сдерживала фырканье и стала ловить себя на привычке, что медленно отворачивается и из-под полуопущенных ресниц ищет взглядом господина Эйвери, будто он — некий гарант её самоконтроля и успокоения. При виде него — такого молчаливого, замкнутого, незаинтересованного и словно отстранённого от всего мира — она ощущала, как к груди подступает безмятежность, укутывает своим бархатным одеялом и позволяет достойно снести подшучивания этих двоих и даже проигнорировать, из-за чего их выходки стали всё реже и реже — они не получали ожидаемой реакции и теряли к этому интерес.       Гермионе хотелось и в этом оправдать ожидания, улавливая тень удовлетворения в ясных, бегло смотрящих на неё глазах, когда она не бросала язвительные или колкие фразочки в сторону лже-охотников, а примирительно отстранялась. Позднее ей стало казаться, что господин Эйвери буквально излучает невероятно мощное спокойствие, которым она легко заряжалась и становилась будто каменным изваянием, неспособным на любое проявление эмоций. Так было легче, и Гермиона не сомневалась, что это был более скорейший шаг к контролю над собой.       К сожалению, до сих пор к наступлению вечера её разум отказывался быть человечным, превращаясь в самого настоящего хищника, погрязая в припадках сжигающей жажды и дикого наваждения. Она ни разу за всё время так и не запомнила, как проходили её вечера в муках, будто в этот момент отключалась память, заполоняя всё инстинктами и манящими звуками, издаваемыми живыми, поэтому однажды решила довериться в этой проблеме господину Эйвери, немного уверив себя, что он не воспользуется ситуацией наоборот, и попросила следить за тем, чтобы её жертвами не становились близкие ей при жизни люди. Гермиона хорошо помнила, как он склонил голову набок, позволив шелковистым соломенным кудрям упасть на лицо, и с тенью загоревшегося любопытства принялся изучать её напряжённые черты, впервые показав ей мягкую улыбку, выглядевшую настолько очаровательно, что, казалось, сердце по старой памяти пропустило удар, и она почувствовала себя безоружной.       Он согласился выполнить маленькую, но очень важную ей прихоть, и пока вампиры находились в её родной деревне, Гермиона не столкнулась ни с одним своим знакомым, а после облегчённо выдохнула, узнав, что в следующую ночь они покидают эту местность и отправляются дальше.       Однако в момент настигающей агонии она стала более разборчива к ударам сердец, отчётливо слыша темп и тональность, только иногда в этом хаосе до её ушей доносился совсем другой отзвук — глухой, медленный и тихий, будто предсмертный. С неделю она задумчиво искала, откуда мог разноситься настолько странный звук и из какого сердца, ведь рядом, кроме вампиров, с ней никогда никого не было — слишком рано ещё появляться на людях, — поэтому, не преодолев своё любопытство, обратилась с этим вопросом к господину Эйвери, который коротко и ясно пояснил, что это — стук её собственного сердца.       Гермиона изумилась, узнав, что её сердце вопреки всей логике способно издавать удары жизни, на что тот рассказал очень примечательную и странную вещь: она не настолько вампир, как они, и в первый год обращения её тело только перестраивается под другой вид организма. С того момента Гермиона стала прислушиваться к себе и заметила, что за сутки её сердце раз сорок почти неслышно колыхается в груди, и вместе с тем уловила ещё одно наблюдение: если в этот момент рядом с ней находился господин Эйвери, то он, как по команде, бросал на неё взгляд, и именно в этот момент она видела вспыхивающие в глазах белоснежные звезды, при виде которых теперь ей становилось немного не по себе.       Но ещё больше её изумило другое открытие: в ней также струилась тёплая кровь, значительно замедлившаяся в движении, глухо не рокочущая, но доносящая как раз до сердца редкие удары. Её тело оставалось таким же, как при жизни, и лишь в течение года, по словам господина Эйвери, должно было утратить все человеческие качества.       И сейчас, прежде чем её настигнет очередная вечерняя агония, Гермиона заинтересованно ожидает ответа на то, о какой ещё способности говорит господин Эйвери, как вдруг ещё не совсем омертвлённое сердце вновь пропускает слабый удар.       Тот молниеносно бросает на неё взгляд, и та, находясь в этот момент так близко к нему, впервые осознаёт, что он несёт в себе проблески жадности, очевидно, разжигая хищные инстинкты. Белоснежные звёзды в двух серебряных омутах, в которых заключены беспросветные, застланные ночным полотном зрачки, ярко вспыхивают, и, прежде чем они гаснут, господин Эйвери на незначительный дюйм притягивается к ней ближе и почти неслышно выдыхает.       Но это было лишь на короткое мгновение, — вампир выпрямляется, принимает бесстрастный вид и спокойным, обволакивающим мягкостью тоном, к бархатистости которого Гермиона до сих пор не могла привыкнуть, произносит:       — Умопомрачение.       Она чуть щурит глаза, быстро соображая, что тот имеет в виду, и не сразу отвечает:       — Вы имеете в виду... соблазнять?       Почти незаметно он кивает, удерживая на ней пытливый взгляд, затем без единой тени хоть какой-либо эмоции объясняет:       — Ты научилась не бросаться при первой же возможности на жертву, а подступать к ней осторожно и сдержанно. Теперь тебе следует научиться наслаждаться, и не только кровью, но и тем, как ты её пьёшь.       Гермиона поджимает губы, опуская взгляд себе на колени, спрятанные под длинной юбкой парчового золотого платья, сверкающего благородством и богатством ослепительнее, чем у самой королевы, — оно было в одном из сундуков, являющихся дарами и преподнесённых господином Риддлом во второй день её нового существования; он доходчиво успел объяснить ей, что впредь ей следует полюбить и носить только ту одежду и украшения, которые будут подчёркивать её и без того совершенное преображение. У вампиров было всё самое лучшее, и та стала уличать у господина Риддла неудержимую манию окружать себя идеалами.       Она не может сдержать усмешку.       — Вы же знаете, господин Эйвери, что, кроме вампиров, меня никто в жизни не касался, и я представления не имею, каково это — соблазнять. Вряд ли из этого что-то выйдет.       — Ты девушка, и, помимо женственности, инстинкт соблазнения теперь в тебе заложен вдвойне. Ты говоришь о том, что не пробовала, и, наверное, тогда стоит всего лишь попробовать? — легко отзывается тот.       Гермионе нравилось, что в отличие от лже-охотников господин Эйвери не принуждал и давал ей возможность самой собраться с мыслями и выполнить то, чего от неё хотят.       — Хорошо, — наконец соглашается она, поднимая на собеседника глаза, — тогда научите меня этой ночью. Я попробую.       — Нет, — мягко останавливает господин Эйвери. — Мало того, что с живым человеком тебе придётся совладать с инстинктами и жаждой убийства, то вряд ли ты сообразишь, как действует твоё умопомрачение. Ты попробуешь на мне. Сейчас.       Гермиона по привычке втягивает глубоко воздух и снова не сдерживает усмешку.       — Вы огорчитесь, что мои навыки равны нулю.       Да, кажется, ей всё так же важно не разочаровать его даже в вопросе, к которому она никогда не имела отношения, поэтому лёгкое смятение и неуверенность начинают подкрадываться, как змеи, чтобы ужалить и отравить отчаянием.       — Всё достигается опытным путём.       Это успокаивает, и Гермиона, спустя недолгую паузу, отзывается:       — Тогда... тогда хотя бы объясните, как это делать? Или покажите.       Господин Эйвери на несколько мгновений замирает, затем неторопливо оживляется и немного отворачивается от неё, бросая взгляд куда-то в стену. Та выжидает, что будет дальше, но когда проходит целая минута в бездействии, то разум начинает бить тревогу — что не так?       Только она собирается заговорить, как господин Эйвери поворачивается, медленно переводя взгляд со стены на неё, и, по ощущениям, сердце непозволительно сильно сжимается, пропуская лишний глухой удар, притом чуть громче, чем это бывало обычно.       Он выглядит слишком зачарованно, безумно обворожительно и невыносимо притягательно — мерцает загоревшимися звёздами, плавит её в жидком серебре, и Гермиона медленно тянется вперёд, не в силах удержать ни единой мысли в одурманенном враз разуме. Сначала она замирает, ошеломлённо наблюдая за ним, а после не понимает, как желание прикоснуться поглощает с головой, а ладони тянутся вперёд, пальцами желая ощутить очаровательную мягкость шелковистых волос.       Но проходит мимолётное мгновение, и тот отводит от неё зачарованный взор, заставляя блеск в глазах потухнуть, только Гермиона не ощущает полного освобождения, но хотя бы цепенеет, переставая тянуться к господину Эйвери.       Ей вдруг вспомнилось, как, когда она была ещё человеком, впервые он пришёл к ней ночью, разбудил ласковыми касаниями и скользящими жестами, наполнившими её нутро чем-то тягостным и сладко мучительным, что после этого распалённая она ворочалась под одеялом, томно сгорая в сладострастной пытке, принявшись впервые интуитивно ласкать себя, сгорая в собственном стыде и одновременно в упоительном желании.       Если бы тогда господин Эйвери остался с ней, она абсолютно уверена, что добровольно отдала ему себя, явно перебив свой стыд, поддаваясь невыносимому дразнящему искушению, потому что...       Наверное, потому что он был мягким и очаровательно спокойным, не настойчив и нетороплив, лишён даже намёка на грубость и принуждение, что как раз раздражало в лже-охотниках, которые и в новом поселении прикинулись ими, выискивая приближённых девушек очередного духовника — епископа Люпина, состоящего в Ордене Его Высокопреосвященства архиепископа Дамблдора.       Вампиры, насколько пыталась ещё помнить Гермиона, были отвратительными существами, но именно господин Эйвери, по её сложившемуся уже мнению, не заслуживал быть им, и как только она подумала об этом, ей вдруг становится любопытно: какая жизнь привела его к образу сладострастного дьявола, обрекая вечность скитаться в этом мире? Только спросить она всё ещё не решается.       И коснувшиеся воспоминания так сильно оживляются, что Гермиона погружается в какое-то странное ощущение, ещё незнакомое её сердцу, но так осторожно и болезненно протыкающее острой иголкой, что она чуть не издаёт протяжный стон, жадно разглядывая профиль вампира: его миловидные очертания, утончённые губы, ровные скулы, которых касаются концы витиеватого соломенного шёлка, и ясные глаза, в которых плавает жидкое серебро, излучающее умопомрачительный свет.       — Сконцентрируйся на мне, — всё так же спокойно говорит он и продолжает объяснять: — Телом ты должна ощутить желание изучить то, что перед тобой находится. Представь, будто не дотрагиваясь, кожа чувствует прикосновение, и поддайся настигающему тебя инстинкту.       Гермиона медленно прикрывает глаза, приходя в себя от услышанного, и, анализируя и догадываясь о возможных результатах, осмеливается выразить сомнение.       — Если меня захватят нужные инстинкты, я... — она запинается, преодолевает секундную неуверенность и продолжает мысль, улавливая на себе прямой взор: — Я могу не остановиться, верно?       — Ты боишься, что безумно прилипнешь ко мне и начнёшь изводить? — хмыкает господин Эйвери, и та во второй раз за всё время видит на его губах улыбку.       Вампиры не могут испытывать стыд или неловкость, но что-то граничащее с этим неожиданно прикасается к ней, поэтому она тихонько смеётся, с удовольствием прислушиваясь, как её смех похож на чистый перезвон колокольчиков, приятно ласкающий слух.       Тот склоняет голову набок и выдыхает:       — Пробуй.       Гермиона успокаивается, на несколько мгновений запрокидывает голову назад, ощущая, как тяжёлые кудри спадают по спине, затем выпрямляется, возвращая взгляд к собеседнику, и концентрируется на нём. Она начинает внимательно рассматривать совершенные очертания, представляя, как ощущает иллюзорное прикосновение к ним, понимая, что они должны быть ровными и гладкими, возможно, едва тёплыми и бархатными, и не замечает, как грудь начинает вздыматься, наполняясь чем-то уверенным и интригующим. Её глаза немного расширяются, ресницы кажутся густыми и пушистыми, а во взоре искажается абсолютно всё, кроме цели, которая сейчас сидит перед ней. Она так жадно вперивается в него, что поддаётся немного ближе, не замечая в серебристых глазах каких-либо изменений, но явно чувствуя, как тот цепенеет, выжидая, но останавливает себя, не понимая, что этим она хочет сделать.       — Поддайся тому, что хочет сделать тело, — его напоминание звучит как что-то размытое и едва ли позволяющее отвлечься на что-то ещё, кроме пристального рассматривания.       Если бы она знала, что хочет сделать!       Кожей ощущая иллюзорное прикосновение к господину Эйвери, она вдруг испытывает потребность прикоснуться к нему в действительности, потому неторопливо протягивает ладонь к его щеке, и стоит ей по-настоящему ощутить манящий бархат кожи, Гермиона не понимает, как в следующий миг оказывается на ногах, возвышаясь над ним, а затем уже в паре дюймов видит серебристые глаза, беспечно смотрящие на неё. Оказалось, что он в этот же миг резко поднялся, когда она подалась к нему, охваченная приятным, вызывающим жадность ощущением, но будто какой-то невидимый барьер удерживает её от того, чтобы заглушить свою жажду пылким прикосновением.       — Осторожнее. Медленнее, — размеренно звучит успокаивающий голос. — Как на охоте.       Гермиона размыто представляет, как он учил её охотиться, медленно втягивает воздух, припоминая его слова о том, что это помогает успокоиться и прочувствовать себя.       — Шаг, — тихо говорит он, и в затуманенный рассудок врывается более-менее въевшаяся тактика, результативно влияющая на самоконтроль.       Одной ногой она осторожно делает шаг в сторону, по-прежнему не сводя с мнимой жертвы немигающий пристальный взгляд.       — Ещё шаг.       Она медленно переставляет вторую ногу, перекрещивая ступни, оказываясь вполоборота от господина Эйвери, чем заставляет и его немного повернуться к ней, не прерывая зрительный контакт.       — И ещё шаг, — совсем тихо выдыхает он, и плавные движения Гермионы превращаются в хищную поступь.       Она начинает кружить вокруг него, гипнотизируя взглядом, но не замечает, чтобы серебристый взор хоть как-то изменился, однако господин Эйвери послушно провожает её жесты, поворачиваясь вслед за ней по кругу.       — Ближе, — подзывает он, и та сужает круг, оказываясь к нему совсем почти вплотную, ощущая, будто появился необъяснимый контроль над чужим взором.       Его взгляд наконец меняется, немного рассеивается и сверкает тенью околдованного тумана, на мгновение опускается к её губам, а сам он грудным голосом с расстановкой шепчет:       — Медленно. Нападай.       Гермиона укрощает резкий порыв вцепиться и неторопливо, но для обычного человека довольно резко притягивается к господину Эйвери, продолжая необъяснимо гипнотизировать его взглядом, и только собирается прикоснуться к бледной щеке, как тут же улавливает незримый блок и ощущает, что невидимая длань её умопомрачения легко рассеивается ответным сопротивлением.       Она сама не ожидала от себя, что проявит настойчивость, но в то же мгновение испытывает ещё один шанс: тактично шагает в сторону, возвращаясь к хищной поступи, кружит несколько секунд, а затем ещё медленнее вторгается в личное пространство господина Эйвери и в этот раз не чувствует препятствия. Её ладонь плавно тянется к щеке, касается её и кожей ощущает, как тот почти незаметно выдыхает, но только стоило ей самой притянуться ближе и почти соприкоснуться носом, он неожиданно резко хватает её за запястье и круто разворачивает к себе спиной, прижимая за шею локтем к груди и прерывая её гипноз, а затем тихонько смеётся в макушку.       — Для первого раза очень даже неплохо, — успокоившись, комментирует он и, выпуская из захвата, отступает, возвращаясь к столу, затем разворачивается, облокачиваясь на него, скрещивает руки на груди и добавляет: — Но не удовлетворительно. Вряд ли даже человек поведётся на это — ты слишком быстрая. Более того, твоя ошибка в том, что в момент нападения ты забываешь чувствовать жертву. Ты должна ощутить настоящее желание пленить, а не разорвать, понимаешь? Попробуем ещё раз.       Гермиона анализирует услышанное, пытается понять, что сделала не так и в какой момент нужно остановиться, затем поворачивается лицом к господину Эйвери, опускает глаза вниз и собирается с мыслями.       Проходит некоторое время, прежде чем она концентрируется на осязательных ощущениях: ладонями чувствует слабое дуновение ветра — в просторной комнате приоткрыто окно; прочная ткань платья шероховатая — не очень приятно касается тела; кудри мягкие и шелковистые — тяжело спадают за спиной. Гермиона медленно поднимает глаза, ловит пустой серебристый взор, делает осторожные, но уверенные шаги к господину Эйвери, причём так грациозно, будто вышагивает по тонкой натянутой нити, и снова наблюдает в кругозоре, как сгущаются её ресницы, остальной мир рассеивается, оставляя в центре только образ невозмутимого вампира. А затем она чувствует, как походка превращается в плавное покачивание, не совсем похожее на хищную поступь, медленно и почти незаметно щурит глаза, склоняя голову набок, и уже оказывается в полушаге от господина Эйвери.       Он по-прежнему неподвижен — не мигая, смотрит ей в глаза, и Гермиона видит, как в них вспыхивает блеск, провожающий каждое её изящное движение, руки опускаются вниз, а сам он выпрямляется, отшатываясь от стола и возвышаясь над ней.       Она интуитивно берёт его за руку и неожиданно всем нутром ощущает, как от прикосновения по телу пробегает мелкая дрожь, заставляя её совсем чуть-чуть томно прикрыть веки, не сводя пристального взора с жертвы, податься ещё ближе, поднять вторую ладонь к мужскому плечу и мягко положить её, а затем проникнуть к шее, спрятанной за высоким воротником. Тот будто бездумно поддаётся, немного наклоняется к ней, всё так же завороженно глядя ей в глаза, и замирает, выжидая следующую волю охотницы, и Гермиона ещё сильнее поддаётся неукротимой дрожи, призывающей её показать соблазнительную улыбку, осторожно тянет господина Эйвери на себя, заставляя сделать на неё несколько шагов, затем легко выпускает ладонь, плавно устремляется вокруг него, почти не касаясь, кончиками пальцев проводит поперёк шеи и полностью заходит за спину, роняя руку вниз.       Тот медленно поворачивает голову в её сторону, желая проводить её взглядом, и Гермиона буквально ощущает, как он напрягается, чувствуя, как она соблазнительно обступает его за спиной, затем предстаёт перед ним с другой стороны, заставляя снова посмотреть ей в гипнотизирующие глаза, приближается вплотную, так и не касаясь его, и замечает, что господин Эйвери сам почти незаметно тянется, наклоняясь ближе, поднимает ладонь и аккуратно запускает пальцы в пушистую копну.       Его прикосновение вызывает неожиданную эйфорию, в которой Гермиона чувствует — это и есть тот самый приятный результат, которого она должна была достигнуть — наслаждение.       Странно, но ей в голову врывается мысль: когда господин Эйвери при её жизни вот так обескураживал и зачаровывал собой, он тоже испытывал эйфорию? Они все испытывают эту щекотливую, приятно дурманящую и сладко захлёстывающую эйфорию, когда жертва умопомрачённо и отзывчиво ведётся на навязанные правила игры вампира? А что, если сюда добавить человеческий страх — каково это будет?       Так или иначе, это было слишком ошеломительно приятно, и Гермионе не хотелось расставаться с этим чувством.       Что-то, видимо, стало не так, потому что господин Эйвери останавливается в дюйме от её губ, слабо сжимая ей волосы, и теперь смотрит на неё прямо, будто выжидая чего-то.       Наверное, того, чтобы Гермиона призвала его отзываться дальше — не нужно было отвлекаться на ничего не значащие уже мысли. Она опускает вызывающий взгляд на тонко очерченные губы, сама притягивается к ним, и остаётся лишь миг до касания, как вдруг тот приподнимает голову выше, не позволяя к себе прикоснуться, показывает дразнящую улыбку, ускользая от поцелуя, и гипноз Гермионы легко рушится без её ведома, с иллюзорным оглушительным звоном разбивая эйфорию, в которой она с непостижимым блаженством барахталась.       — Очень хорошо, — мягко произносит он, опуская руку из её волос и отступая на шаг назад.       Упустить такую отдачу оказалось крайне неприятным — будто обожгло кожу кипятком, и желание возмутиться слишком сильно набирало обороты, как и страсть вернуть себе эйфорию, добившись своего.       Но чем она была в сравнении с опытным вампиром?       Он тихонько посмеивается над ней и её вспыхнувшим негодованием, отходя ещё дальше, и та пытается взять себя в руки, чтобы не пнуть ножку стола.       — Знаешь, зачем нужен наставник новообращённому вампиру? — в его тоне Гермиона улавливает совсем незаметные нотки насмешки. — У новичка инстинкты соблазнения и жажды крови намного сильнее, чем инстинкт самосохранения, и будь я человеком, ты не смогла бы отпрянуть от меня даже в момент смертельной опасности. При виде жертвы новичок совсем не беспокоится о том, что рядом могут быть другие люди, способные в момент твоего соблазнения или упования кровью нанести тебе смертоносный удар.       — Разве вампиры не бессмертны? — сквозь стиснутые зубы интересуется та, всё так же пребывая в раздражении от того, что не насладилась спектром дурманящих ощущений.       — Пока в тебе полностью не застынет кровь и сердце не перестанет навсегда биться — нет, — уже без тени смеха отвечает тот, скрещивая руки на груди. — В первый год существования вампир так же смертен, как и человек.       — Почему вы мне не рассказывали об этом раньше? — хмурится Гермиона, впадая в замешательство.       — Ждал, когда ты забудешь свою прежнюю жизнь и привыкнешь к новой себе.       — К убийце, зацикленной на крови?       — Для человека это противоестественно, а для вампира — нет. Или тебя до сих пор мучают проблески совести при виде убитых? — легко вопрошает господин Эйвери и вкрадчивым голосом, проникающим ей в разум, добавляет: — Скажи честно.       — Нет, — резко отвечает она, понимая, что сейчас он буквально заставил её сказать правду без возможности слукавить.       Он бросает на неё удовлетворённый взор и ничего не отвечает, а Гермиона вдруг меняет тему разговора, озабоченно уже раздумывая над другим.       — Сейчас вы заставили меня подчиниться вашему голосу — как вы это делаете?       — Тоже хочешь? — хмыкает он.       — Помню, даже при смертельном испуге я послушно выполняла волю господина Риддла.       — Это целое искусство и пока оно тебе непостижимо, но обещаю — в подходящее время научу.       Гермиона кивает и поворачивается к приоткрытому окну, вглядываясь прозорливыми глазами в густой хвойный лес, на который уже опускались сумерки. Вспоминая о том, что вскоре её снова поглотит жажда, она прикрывает веки и предчувствует подступающее к глотке жжение.       — Я очень хочу испытать это ещё раз — не позволяйте этой ночью мне сразу убивать, — просит она, открывая глаза и бросая пронзительный взгляд на господина Эйвери.       — Сделаю всё, что в моих силах.

***

      Она снова ничего не понимает и мучается от сжигающей в глотке агонии, всеми силами желая услышать грохот человеческого сердца и притянуться к нему.       — Дыши, — вкрадчиво напоминает господин Эйвери, удерживая её резкие движения взглядом.       Гермиона не может его пересилить и послушно, будто неумело втягивает судорожно воздух, в отчаянном и одновременно раздражённом наваждении не улавливая хоть намёк на присутствие поблизости человека. Она вздыхает снова и снова, слабо улавливает самоконтроль и старается не выпустить из разума — впереди её ожидает награда.       Наверное, эта мысль и сдерживает её — она впервые самовольно отстраняется от удерживающего её взгляда, непостижимым чудом берёт себя в руки и насильно проглатывает обжигающую боль. Господин Эйвери с тенью любопытства провожает её укротимые движения, явно удовлетворённый очередным прогрессом, который она достигла не без его помощи.       Два часа Гермиона блуждает по дому, сжимая ладони в кулаки и запрокидывая голову назад, будто это как-то поможет обуздать жажду и остаться в чистом разуме, и ей вдруг становится любопытно узнать: а что она делала, когда всё это время пребывала в захлёстывающем безумстве?       — Господин Эйвери? — дрогнувшим тоном тихо зовёт вампира, ловит на себе пустой взгляд, поднятый с открытой в его руках книги, и продолжает: — А что обычно я делала, когда... ну, когда...       — Когда сходила с ума от жажды каждый вечер? — безмятежно помогает закончить за неё мысль, дожидается согласного кивка и отвечает: — Обычно ты покушалась на мебель, а потом — на меня, потому что я тебя останавливал.       — И... что вы со мной делали, чтобы успокоить?       — Держал.       Та хмурится, не совсем понимая, что он имеет в виду. Постоянно держал в захвате, чтобы она не ринулась преждевременно на поиски добычи?       — Гипнозом, — отвечая на немой вопрос, поясняет он.       Гермиона понимающе кивает и снова запрокидывает голову назад, ощущая новую огненную волну жажды, лавой невыносимо плавящую глотку.       — Я больше не могу, — сквозь зубы шипит она, неизвестно каким чудом сдерживая себя не кинуться в сторону окна, чтобы преодолеть препятствие и броситься на поиски человека.       Она не слышит, как тихо вздыхает господин Эйвери, не видит, как он быстро откладывает книгу, поднимается из кресла и вот уже оказывается возле неё, заглядывая в пылающие устрашающей тьмой глаза, сверкающие как обсидиан.       — Так рано на охоту? — слышится за спиной раскатистый низкий голос господина Долохова, вошедшего в гостиную.       — У нас немного другие планы на этот раз, — отзывается тот, и Гермиона устало опускает голову вниз, улавливая обострившимся слухом озорной смешок.       — Понял, — говорит господин Долохов, пересекая комнату и, прежде чем уйти, добавляет: — Том выяснил, что у епископа Люпина есть послушница, которая подходит нам по всем параметрам, — Астория Гринграсс. Она живёт неподалёку от церкви, чуть севернее от часовни. Не наткнитесь на неё.       Господин Эйвери ничего не отвечает и снова смотрит Гермионе в глаза.       — Идём.       Он берёт её, как всегда, за ладонь, чем помогает успокоиться и держать себя в руках перед охотой, и они покидают дом, быстро пробираются сквозь лес и уже на отшибе незнакомой деревни Гермиона, вопреки обуявшей жажде, задаёт очень разумный вопрос, очевидно, сильно забеспокоивший её:       — Вы так же собираетесь из невинной девушки сделать вампира, чтобы она убила своего духовника?       — Если судить по твоему опыту — это идеальная схема, — неподвижно и внимательно осматривая раскинувшуюся впереди окрестность деревни, отвечает тот.       — И... вы, господин Эйвери, так же будете... соблазнять бедняжку?       Он медленно поворачивается, позволяя ей увидеть серебряные омуты, обворожительно горящие при свете растущей белоснежной луны, страждуще повиснувшей на иссиня-чёрном небосводе, и с едва уловимой насмешкой отвечает:       — Хочешь составить мне компанию?       Гермиона снова испытывает облегчение от того, что не способна чувствовать даже намёк на стыд или неловкость, но по-людской привычке отводит глаза в сторону и молчит, не понимая, почему её вообще волнует этот вопрос.       — Когда она выполнит свою задачу, став вампиром, вы так же оставите её, как и меня?       Господин Эйвери качает головой и смотрит вдаль, щуря глаза и всматриваясь в темноту, очевидно, решая, где и на кого они будут нападать сегодня.       — Дадите ей право выбора: умереть или существовать чудовищем?       — Возможно, — протягивает тот, переводя взгляд на дальнюю часть густого леса, будто что-то услышав там. — Но вряд ли. В любом случае, если она выберет такую жизнь, с ней произойдёт естественный отбор, если кто-то не захочет... — он почему-то резко замолкает и спустя короткую паузу шёпотом добавляет: — забрать себе.       — А почему вы убили Друэллу Розье?       — К чему вопрос? — улавливая её логику, тихо отзывается господин Эйвери.       — Просто... вы оставили меня существовать так же, как и её, но её вы потом убили. И... следует ли мне ожидать то же самое?       Наконец он снова поворачивается к ней, переставая оглядывать окрестности, и глубоким, внушающим спокойствие тоном отвечает:       — Нет, я поручился за тебя.       — Вы когда-нибудь так делали?       — Нет.       — Мне показалось, что вы обучили, по меньшей мере, вампиров десять, — признаётся та и добавляет: — Настолько опытный и чуткий, будто делали это всю свою жизнь.       Господин Эйвери тихонько хмыкает и делает к ней почти незаметный шаг.       — Благодарю за комплимент, — мягко произносит он и манерно склоняет голову в признании.       Гермиона не сдерживает улыбку, затем тихо задаёт самый важный вопрос, который не одну неделю беспокоил её:       — Тогда для чего вы поручились за меня, господин Эйвери?       Он выпрямляется перед ней, к белоснежной луне задумчиво поднимая пустой, сверкающий серебром взгляд, затем отворачивается от небесного светила, позволяя Гермионе теперь видеть, как мягкие холодные лучи осветляют соломенный шёлк кудрей, обратно опускает на неё глаза и с мягкой улыбкой вкрадчиво отвечает:       — Я хорошо помню запах твоего ужаса и стыда.       — Но я больше не могу стыдиться, — возражает Гермиона и ощущает, как сердце пропускает глухой удар, после чего в глубинах чужих глаз замечает загорающиеся звёзды, очаровывающие и одновременно пугающие её.       — Стыдиться — нет, зато бояться — да.       Он растягивает губы в насмешливой улыбке и лукаво смотрит на неё из-под полуопущенных ресниц, пока та впадает в настоящее смятение и чуть ли не отшатывается назад.       — Прости мне мою шутку — это было жестоко, — спустя некоторое время серьёзно произносит он, и Гермиона понимает, что её только что провели, потому облегчённо закатывает глаза и не сдерживает смех — она действительно поверила!       Господин Эйвери снова смотрит в сторону леса и проходящей вдоль кромки просёлочной дороги и протягивает открытую ладонь, тряхнув пышной белоснежной манжетой.       — Идём, на пути кто-то есть.       Её взгляд мгновенно преображается в хищный, все органы чувств обостряются, и Гермиона забывает обо всём, что её до этого волновало, кладёт ладонь в чужую, и оба стремительно теряются среди деревьев во мгле ночи, молниеносно преодолевая огромное расстояние, пока та не улавливает чужое сердцебиение, звучащее совсем рядом. Господин Эйвери останавливает Гермиону и крепче сжимает ладонь, будто напоминая о самоконтроле, затем поворачивается лицом и почти неслышно приказывает:       — Молчи и без резких движений.       Она заставляет себя кивнуть, ощущая, как полость рта заполняется тягучим ядом, а жажда крови сводит с ума и ошпаривает глотку, но послушно и очень медленно движется следом за вампиром, который ведёт её к небольшому склону, чтобы выйти из леса к дороге.       Как во сне, плохо что соображая, Гермиона уже видит перед собой молодую девушку, одиноко шагающую по камням и оглядывающуюся по сторонам, словно от кого-то скрываясь, затем она глубоко вдыхает воздух, разборчиво ощущая аромат лаванды, дорожной пыли и... что-то сладковато-резкое. Что это?       Подступив ещё ближе, Гермиона понимает, что запах о чём-то напоминает, и спустя ещё несколько мгновений ей приходит в голову логичная мысль: юная особа недавно пережила сладострастный порок и теперь её тело источало этот сладковатый и резкий аромат ещё разгорячённого тела, манящего жизнью и ритмичными ударами сердца. Инстинктивно походка Гермионы превращается в хищную поступь и замедляется, а господин Эйвери проходит чуть дальше, выпуская её ладонь из своей, ожидая, когда девушка заметит его.       Наконец та замечает и резко останавливается, машинально оступаясь назад, но, завидев появившуюся на дороге Гермиону, замирает и с непониманием разглядывает двоих.       — У вас всё в порядке, мисс? — вопрошает господин Эйвери таким мелодичным тоном, что сама Гермиона на некоторое время отвлекается от жгучей жажды и переводит на него жадный взор.       Та приоткрывает губы, но не может вымолвить и слова, ошеломлённо уставившись на незнакомца, красота которого, как ей показалось наверняка, была слишком невыразима и неподобающа для этого мира.       Шаги господина Эйвери немного начинают напоминать охотничью поступь — он неторопливо приближается к жертве, не сводя с неё взгляда, равняется, а затем обступает за спиной, оказываясь лицом к Гермионе, и поднимает на неё серебряные омуты, будто призывая вступить в игру. Та стискивает зубы, удерживая на языке сладкий горячительный яд, плавно подступает к замершей от очарования жертве, заглядывает в мутные, наполненные жизнью глаза, и чувствует, как мелкая дрожь начинает ласково обволакивать её тело, затем интуитивно находит тёплую ладонь девушки и, едва укрощая порыв броситься на неё, сжимает в своей.       — Как тебя зовут, красавица? — осторожно касаясь плеча и ведя по нему невидимую линию к шее, томно за спиной девушки спрашивает господин Эйвери, пристально наблюдая за Гермионой.       — Панси, — выдыхает та, завороженно разглядывая умопомрачающие черты женского лица — совершенные, будто идеально высеченные умелой рукой, мягко сияющие при лунном свете.       Гермиона слышит манящий шёпот подступающей эйфории, впервые испытанной несколько часов назад, но ощущает, что не может к ней подобраться, потому что жажда становится сильнее — она вот-вот поглотит её, и та бездумно вцепится ей в глотку, терзая и впитывая в себя горячую кровь. Видимо, в этот момент при виде оцепеневшей её господин Эйвери понимает в чём дело, потому тихо произносит:       — Шаг.       По старой схеме Гермиона ощущает, как её касаются проблески разума, потому послушно ступает в сторону, затем без указания делает ещё шаг, перекрещивая ступни, но не отпускает ладонь Панси, а маняще влечёт ту за собой, после чего делает ещё один шаг, оказываясь боком рядом с господином Эйвери, и обнажает обворожительную мягкую улыбку, погружающую жертву в томительное исступление. Панси завороженно провожает плавное приближение Гермионы, и та ощущает, как подступающая эйфория наполняет её предвкушением, щекой прикасается к жгучим волосам и слухом отчётливо улавливает тяжёлое дыхание, направленное ей в каштановые кудри.       Сладковатый аромат разрезает воздух, отяжеляя собой лунную ночь, размывая её тёмными красками и превращая во что-то тягучее и до щекотливо-томительного предчувствия соблазнительное, ввергая Гермиону в ошеломительный экстаз мимолётных прикосновений. Её пальцы осторожно проникают к талии, устремляются по корсету вверх, достигают обнажённых заострённых ключиц, оставляют на них неизгладимый след, и она слышит, как та издаёт судорожный вздох — он её опьяняет, заставляет скользнуть губами по щеке, а одной рукой обхватить жертву за талию и мягко прижать к себе, после чего чувствует, как чужие пальцы проникают ей в волосы и лихорадочно, будто хватаясь за спасительную соломинку, сжимают. От жара, источаемого хрупким телом, у Гермионы расплывается мир, ресницы сгущаются, и взгляд ищет, на чём сфокусироваться, предчувствуя, как в очаровательном дурмане горячительный яд скапливается во рту быстрее, но момент эйфории настолько умопомрачителен, что не хочется так резко прекращать сладкую пытку.       Она ласково прижимается к жёстким волосам и замечает в своём кругозоре немного поодаль стоящего за плечом Панси господина Эйвери, обездвиженного и неотрывно следящего за ней, поблёскивая впервые настолько яркими звёздами в бездонных прозорливых зрачках, в сравнении какие ей за всё время приходилось видеть, но в этот раз они буквально притягивают к себе, а не заставляют пугаться или впадать в смятение. Её наполняет чем-то слишком тягучим и невыносимым, ладонь проникает к шепчущей кровью шее, сдавливает кожу, а губы начинают дрожать от исступлённого желания получить от жертвы сладострастный отклик, и, продолжая исподлобья неотрывно смотреть в серебристые глаза, Гермиона чуть отстраняется от пылающей щеки, а в следующее мгновение ощущает, как чужие губы находят её и осторожно проводят влажную линию из одного уголка в другой. Она улавливает горячее дыхание, втягивает в себя сладковатый аромат похоти, заполняя им всю себя, начинает неудержимо постукивать зубами, а её глаза загораются опасным блеском, предвещающим что-то неукротимое и безумное. Затем Гермиона дразняще отворачивается, не позволяя прикасаться к своим губам, от чужих ощущает влагу на щеке, девичьи пальцы сильнее сминают ей волосы, а рядом раздаётся тихий, неудержимый и протяжный стон, из-за которого та замирает и зачем-то смотрит на господина Эйвери, всё так же неподвижно прожигающего её странным взглядом.       Спустя мгновение её ладонь сильнее сжимает хрупкое тело, губы тянутся вниз, заставляя Панси выгнуться и обнажить шею, и наконец, стуча зубами, Гермиона прижимается к трепещущей артерии, ласково щекочет кожу языком и медленно вонзает проросшие клыки, протыкая жилу и улавливая пронзивший тишину болезненно-сладострастный вскрик. Интуитивно она гладит натянутую спину, будто успокаивая, поднимает ладонь к жёстким волосам и зарывает её в них, втягивает в себя кровь, одновременно впуская яд, заставляющий жертву быть чувствительнее к каждому прикосновению, и впадает в беспросветную эйфорию, наслаждаясь жгучей и приятно щекочущей горло субстанцией.       Её разрывает что-то невероятное — сладко-горький коктейль ощущений, объединяющий необходимость и истому, заставляющую выпытывать из Панси отзывчивые прерывистые касания, откровенное обожание ею и пытливую, самоотверженную покорность. Жертва дрожит в её захвате, судорожно дышит и сходит с ума от неукротимой сладости, перемешанной с необычайной болью, прожигающей ей нервные волокна и сосуды, по которым стремительно течёт разжижающаяся от яда кровь.       Гермиона неудержимо высасывает её, чувствуя, как та сначала сильнее стискивает в ответ, и воздух наполняется чем-то новым — восхитительно обворожительным запахом неуверенности и поглощающего страха, — затем Панси захватывает безумная паника, заставляющая сопротивляться, но её силы так стремительно гаснут, а рука Гермионы так цепко сдавливает её, что кажется, будто сейчас сломаются рёбра. И наконец она ослабляет хватку и постепенно обмякает в жестоких объятиях.       Вдруг Гермиона осязанием сбоку ощущает присутствие господина Эйвери, который плавно берёт за запястье обессиленную руку, притягивает к себе, заворачивая вверх рукав, и вонзается зубами в сгиб локтя, а через некоторое время отшатывается и отпускает руку, позволяя ей безжизненно устремиться вниз. Затем он отступает за спину Гермионы, просовывает ладонь к руке, которая держит уже испустившую последний вздох Панси, и заставляет разжать хватку, но та слишком жадно впилась в шею, одержимо не ища возможности выпустить ту из объятий.       Господин Эйвери прилегает на неё с силой, и наконец та разжимает челюсти и неохотно отпускает безжизненное тело, позволяя ему тряпичной куклой повалиться на дорогу.       Её потряхивает, а слегка разгорячённое собственное тело, в котором чуть ускорилась ещё не замершая кровь, жаждет сладостной отзывчивости, зацикливая Гермиону на мысли, что этого ей ужасно мало — она хочет ещё.       Господин Эйвери легко обхватывает её за талию и заставляет отступить от мёртвой назад, другой рукой находит её пальцы и мягко сжимает в своих, будто пытаясь успокоить, и Гермиона оборачивается, оказываясь прижатой к нему плечом, поднимает голову и заглядывает безумно сверкающими тьмой глазами в жидкое серебро, всё так же мерцающее яркими звёздами, затем сглатывает горячительный яд, безнадёжно ощущая, как он скапливается в полости вновь.       Инстинкт кричит и практически разрывает её на то, чтобы прильнуть к единственному рядом находящемуся существу, но она едва укротимо опускает взгляд, прижимается к мужскому плечу щекой и слышит, как её сердце снова пропускает глухой удар.       Неожиданно господин Эйвери подносит к её лицу руку, заставляя поднять голову выше, и большим пальцем притягивается к уголку губ, с которого ранее пробежала струя чужой крови, аккуратно вытирает багряный развод и сдержанно выдыхает в дикие, сверкающие неукротимой жаждой глаза. Гермиона снова начинает постукивать зубами, не в силах укротить желание прочувствовать эйфорию, сильнее прижимается к расшитой золотыми нитями батистовой рубашке, судорожно выдыхая в шею, и ощущает, как тот заключает её в успокаивающие объятия.       — Хочешь ещё? — в макушку тихо вопрошает господин Эйвери.       Она согласно кивает, со всей силы сжимает скулы и неудержимо скользит ладонью вверх по груди к воротнику, ощущая шероховатость нитей.       — В другой раз, — наполненным обжигающей пустотой тоном произносит он, осторожно разворачивает Гермиону и уводит с дороги.

***

      — Ты подумал над её надобностью?       Тот даже не повернулся — всё так же неподвижно смотрит в окно, пылающими зрачками изучая местность, постепенно освещающуюся утренними, уже прохладными лучами осеннего солнца.       Джонатан медленно пересекает комнату, равняется с Томом, скрещивает руки на груди и выжидает.       — Подумал, — наконец отвечает тот, поворачиваясь к нему. — Она мне не нужна — я не собираюсь выращивать армию из мёртвых девственниц, чтобы они как неуправляемые шавки изводили деревни.       Джонатан почти незаметно опускает голову, роняя витиеватую солому на лицо, отступает на шаг назад и собирается уйти, как вдруг видит, что Том круто разворачивается, бросая на него прямой взгляд, и уверенно добавляет:       — Только после традиционного маскарада.       — Хочешь, чтобы она встречала гостей?       — Она как раз ещё человечна — нужно соблюдать традиции.       — Хорошо, — кивает Джонатан и отступает ещё дальше. — Значит после маскарада я забираю её себе.       Том обнажает слабую лукавую улыбку и смеётся антрацитовыми глазами.       — Договорились, — соглашается он, а затем проникновенно добавляет: — Надеюсь, ты останешься доволен.