Охотники на вампиров

      — Это могло приключиться с любым из вас, — твёрдо заявляет Гермиона и устремляет полный смятения взгляд в окно.       Господин Риддл не возвращался, по меньшей мере, полтора часа точно, и это начинает настораживать.       — Конечно, — насмешливо соглашается господин Долохов, поднося к себе ладонь, обтянутую перчаткой, и принимаясь внимательно рассматривать материал, будто там в сотню раз интереснее, чем смотреть в глаза собеседнице.       Гермиона закатывает глаза, понаблюдав за таким деланным безразличием, и, скрещивая руки на груди, проходит к высокому окну, в тысячный раз осматривая густоту леса.       — Вам совсем плевать, не пойму?       Тот поднимает голову, отвлекаясь от рассматривания перчатки, и легко отзывается:       — А что тебя беспокоит? Что я не беспокоюсь за тебя?       — Нет же! Так говорите, господин Долохов, будто каждый день у вас такое происходит.       — Нет, не происходит, — качает головой он, плюхаясь на спинку кресла. — Вот если бы ты была мертва, то сказал бы, что да, происходит. Но с тобой пока всё в порядке — какой повод беспокоиться?       Гермиона тяжело вздыхает и задумывается над тем, насколько благочестивый поступок совершил господин Эйвери, почувствовав опасность и предусмотрительно позволив ей избежать её, но до сих пор не понимала общей связи этих троих вампиров, что держат её при себе, стараясь не уронить ни единого волоска с её головы — за полгода нахождения с ними она усвоила, что является вполне неприкосновенной и будто младшим членом семьи, за которым присматривают, всему обучают и даже беспокоятся. Хотя последнее вряд ли относится к господину Долохову, учитывая, как наплевательски он выслушивает размышления Гермионы последние двадцать минут.       — Я вам говорю про господина Эйвери!       — Душа моя, на твоём месте за него я меньше всех беспокоился бы, — хмыкает он и качает головой, теперь переключая всё внимание на белоснежную манжету.       — В отличие от вас у него есть хоть какое-то понимание, как ведут себя близкие люди!.. существа... то есть вампиры, — постоянно поправляет и после закатывает глаза, добавляя: — вы меня поняли.       — Я-то понял, это ты, кажется, не поняла, золотце, — поднимая на неё глаза, смеётся и наконец перестаёт поправлять манжету, поднимается из кресла, снимает привычно сидящую на лице маску и медленно шагает к ней ближе. — До сих пор думаешь, что вампиры могут быть хорошими?       — Учитывая то, как повёл себя господин Эйвери — вполне, — Гермиона хмурится и сильнее сжимает ладони на плечах.       — Ты, видимо, забыла, что с тобой сделали и как ты пришла к такой жизни, — невесело кривя губы, протягивает господин Долохов, оказываясь рядом с ней и возвышаясь так, что теперь ей приходится запрокидывать голову, чтобы видеть тёмные глаза. — Ты забыла, что каждый из нас нисколько не оказался лучше в понимании твоей морали? Он обманул тебя так же, как и я, как и господин Риддл. Так и о чём ты говоришь, золотко?       — Это было тогда. И я была человеком, — сильнее хмурится Гермиона, достойно сдерживая блестящий опасностью и озорством взгляд.       — А что сейчас отличает его и меня?       — Многое, господин Долохов. Будь вы на его месте, то вряд ли меня отпустили, — выгибая бровь, уверенно отзывается она.       — Так обрати внимание: я не на его месте и меня не трогает то, что ты сейчас стоишь передо мной, хоть я и голоден, — озорно улыбается тот. — Наверное, стоит задуматься, что не так, как считаешь, м?       Он отворачивается и тихо посмеивается, а у Гермионы появляется странное ощущение, что вовсе не понимает, что происходит и о чём ей пытается донести господин Долохов.       — Он меня отвлекал, и я была подвластна инстинктам! — будто в какое-то оправдание выкрикивает ему в спину, хотя, наверное, убеждает в этом больше себя.       — Замечательно, — оборачивается на неё господин Долохов, и вдруг его улыбка становится мягкой и понимающей, а голос звучит в самом деле искренне: — Только тебе года нет — и это нормально. А он знаешь сколько веков бродит по этому миру? Как думаешь, от чего ему логичнее и легче сдержаться? От человека, который буквально пропитан кровью, или от вампира, в котором почти ничего не осталось? Ответь.       — От вампира, — резко выдаёт Гермиона и понимает, что тот насильно выбил из неё ответ.       — Тогда почему всё произошло наоборот? — насмешливо бросает господин Долохов, затем резко разворачивается, будто закрывая тему, и добавляет: — Они уже рядом. Лучше закройся у себя.       Гермиона молчит, ощущая, как её одолевают странные эмоции, затем резко дёргается и нагоняет вампира.       — Почему вы держите меня рядом? Ответьте, прошу вас, господин Долохов.       — Ты мне не нужна, хоть я к тебе уже привык, так что не у меня спрашивай об этом... — отмахивается он, даже ни разу не посмотрев на неё.       — Но вы же знаете! Скажите!       — Почему я должен тебе об этом говорить? — останавливается господин Долохов и пристально смотрит ей в глаза.       — Я не знаю, чего от вас ожидать...       — Так значит ты сомневаешься, что с тобой ничего не произойдет? А как же благочестие господина Эйвери, о котором ты говоришь? Уже не убеждает?       — Я запуталась, — сокрушённо признаётся Гермиона, ощущая подступающее отчаяние.       — Так вот иди к себе и распутывайся. И не выходи, пока за тобой не придут. Но если хочешь мой совет, то повторюсь: на твоём месте о нём я беспокоился бы в последнюю очередь. Подумай лучше о себе, красавица, — очень тихо произносит господин Долохов, осторожно касаясь её кудрей, но впервые не зачаровывает Гермиону, а будто по-настоящему любуется шёлком, после чего переводит взгляд ей в глаза и откровенно добавляет: — Ты правда интересный экземпляр, и даже я надеюсь, что господин Риддл убедится в этом.       — Но...       — Я сказал: иди, — ещё тише перебивает он, подставляя палец к губам, требуя тишины. — Нас уже слышно.       Гермиона заставляет себя замолчать, кивает в благодарности и отступает от господина Долохова, который впервые показывает ей обычную приятельскую улыбку и подмигивает, после чего устремляется прочь.       Она долго находится в своей комнате, неслышно мерит её шагами, смотрит в узкие окна и рассеянно вглядывается в безлунную ночь, веющую осенней сентябрьской прохладой. Невольно прислушивается к шорохам в доме и точно знает, что вампиры очень тихо разговаривают друг с другом, потому что иногда доносится переливчатый смех или другие возгласы удивления или задумчивости.       Они ведут себя, как и всегда, когда Гермиона поднимается в свою комнату и хочет побыть одна, в тысячный раз перебирая воспоминания жизни, зачем-то стараясь удержать их в своей памяти, — это место стало неким олицетворением её прежней жизни, и крайне не хотелось расставаться с ним, только вот всё пережитое почему-то таяло в воздухе и рассеивалось несбывшейся иллюзией, стремительно хоронящейся под ворохом новых впечатлений, затмевающих инстинктов и безудержной сменой мировоззрения.       Когда ей удавалось слишком глубоко пронзиться в воспоминания, она хотела себя ненавидеть и проклинать такое безутешное существование, но это было так мгновенно и эфемерно, что подобные самоощущения легко рассыпались и выветривались, возвращая её в действительность, которая, признаться честно, её нисколько не огорчала, а даже вызывала искренний интерес и желание абстрагироваться в этом мире и стать его настоящей частью.       Ей хотелось уметь всё, что умели они. Ей хотелось поскорее стать полноценным существом, стремительно развиваться и уже бороздить землю, схватывая всевозможные залежи знаний, спрятанные в недрах этого мира, ведь вечность — это самый настоящий шанс изучить всё, что нельзя успеть узнать за одну короткую человеческую жизнь, и, возможно, это и было одно из преимуществ вампиризма, и Гермиона страстно желала, чтобы оно было весомее, нежели мысли о проклятье.       И с течением времени всё так и становилось — господин Риддл абсолютно был прав, что её жажда какой-то невзрачной мести будет так слаба на фоне того, что ей приходится переживать, как меняться и каким следовать удушающим инстинктам, что в ней не оставалось практически ничего из того, что могло бы зациклить, заставлять скрипеть зубами и жаждать мщения. Во всяком случае, никто её не бросил на растерзание самой себе, а уделяют внимание, учат и помогают идти в ногу с новым образом жизни.       И для Гермионы оставалось загадкой: насколько тяжела и сильна была жажда мести, например, господина Риддла, историю которого она услышала в первый день своего обращения, что он сквозь пыль веков до сих пор передёргивает желваками, а в глазах полыхает багряный закат — настолько опасный и сокрушительный, что Гермиона сама невольно чувствовала, как к ней подступает страх. Ей было не понять, что именно сделал с ним архиепископ Дамблдор, и оттого его история интриговала, но вряд ли ей об этом узнать хотя бы в ближайшие сто лет.       Или хотя бы потому, что она до сих пор остаётся в неведении, почему эти трое держат её при себе и как долго это продлится.       Её часто успокаивала мысль, что господин Риддл предоставил ей право выбора и чуть не готов был пустить по миру, если она изъявит желание, и первое время ей так и хотелось сделать, пока за короткий срок не поняла, что это приравнивается к гибели — жажда крови была сильнее, чем ощущение опасности, процесс принятия новой себя был невероятно невыносим до застывших слёз в глазах, а отторжение от ранее привычной человеческой жизни душило каждое утро при воспоминании застывшего дыхания, стеклянных зрачков и истерзанного и обескровленного тела, спущенного в канаву.       Она точно не смогла бы справиться с этим самостоятельно, и как любил говорить господин Риддл: природа настолько умна, что позаботилась о таких очаровательных существах, как вампиры, и выдала контроль над новообращённым обратившему, чтобы он смог помочь пройти весь годовой путь перевоплощения в бессмертное существо, преодолевая естественный отбор. И было безумно странно узнать, что новые вампиры даже в таком случае выживали единицами — если наставник защищал новичка от внешних угроз, то увы, а от самого себя он не мог.       И сегодняшний случай был первым звоночком к тому, что естественный отбор слишком жесток с такими очаровательными существами, коим теперь является Гермиона.       Но с другой стороны, её до глубины души поразило то, чем обернулась ситуация, и как бы нелепо это не звучало, а настоящее доверие к господину Эйвери только сильнее прокралось в проклятую душу и прочно разместилось в своей обители.       Она оказалась в безвыходном положении, прекрасно осознавая, что, оставаясь одна, пока она очеловечена, Гермиона обречена, и инстинкт самосохрания невероятно слаб на фоне жажды, — её просто убьют, изрежут ножами, истыкают вилами, прострелят пулями, если хоть кто-то увидит, как она пожирает жертву, а увы, уровень опасности пока она была не в состоянии контролировать. Многим больше шансов выжить и преодолеть тернистый путь новичка был здесь, с тремя вампирами, сохранявшими абсолютный нейтралитет в отношении её, и даже если господин Эйвери спустя полгода вызвал тревогу, то через несколько часов раздумий Гермиона убедила себя, что было слишком много обстоятельств, повлекших такую проблему. Не было бы их — не было бы ничего из случившегося.       Пока он занимался её обучением, они своевременно выстроили вполне гармоничные взаимоотношения для того, чтобы Гермиона снова и снова убеждала себя в том, что ей ничего не может грозить, ведь поладили они сразу и легко — он был самым настоящим примером для подражания и тем, кем ей хотелось стать, взирая на умиротворяющее спокойствие, сосредоточенность на необходимом, изящную точность жестов и успокаивающую немногословность. Он так уверенно и невозмутимо держался, что Гермиона невольно перенимала его манеру на себя, подражала и не смела сомневаться, что именно с ним сможет преодолеть все трудности, встречающиеся на пути, каждый раз изумляясь его чуткости и умению понимать её.       Господин Эйвери определённо был тем, на кого можно положиться, и эта чёртова ситуация и его поведение в ней только укрепляют её выводы.       Только вот разговор с господином Долоховым наводит на мысль, что дело здесь заключается не только в чуткости — она таит в себе куда больше смысла и, более того, заставляет Гермиону неохотно признаться, что господин Эйвери не просто пример, за которым она безоговорочно следовала, а самая настоящая странная привязанность, уходящая так глубоко и далеко в начало первых дней её новой жизни, переплетённая с воспоминаниями предыдущей, опьянённо разящая такими чувствами, как первое испытанное в жизни сладострастие в момент пробуждения ото сна, наградившее пёстрым спектром незнакомых и сладко тянущих ощущений, что до сих пор не выходят из головы; с ума сводящая эйфория в момент вожделения и страха жертвы, одарившие её яркими непередаваемыми впечатлениями, которых хотелось непрестанно больше и больше; и необъяснимая остро пронизывающая жадность прикасаться к шкатулке этих воспоминаний, заключённых в загадочном и интригующем образе господина Эйвери, постоянно притягивать взгляд его серебристых омутов, вызывать в них очаровывающие её эмоции, ощущать его касания на своём теле, слышать размеренный бархатный мелодичный голос и позволять утягивать её в водоворот безудержного умопомрачения, пропитанного всем, что так ласково и прочно селилось и укреплялось в её душе.       До странного это ощущается так сильно и желанно, что Гермиона за последнее время часто замечает, как выделяется тягучий яд, разжижая почти замерзшую кровь, давая сердцу испытывать больше ударов, чем случалось ранее.       И до идиотского неконтролируемого наваждения ей хочется, чтобы они точно были услышаны.       К полуночи вампиры покинули дом, предоставив Гермиону самой себе, и ею впервые движет желание раздобыть лучшее и выделяться среди других лучшим. Ни о чём больше не думая, она зажигает свечи, свет от которых разрезает темноту, превращая её в мягкий сумрак, достаёт сундуки, преподнесённые господином Риддлом полгода назад, и вскрывает их, с диким увлечением принимаясь изучать всё, что в них сложено.       Она коротает время в примерке разнообразных платьев, сшитых из шёлка, атласа, дамаста, парчи, украшенные бантами, ленточками, кружевными оборками, с вышивками из золотых и серебряных нитей, пышные и гладко струящиеся в пол, лёгкие и тяжёлые, разнообразных цветов и оттенков, кружится в них по комнате, бросает восхищённые взгляды в зеркало и улыбается от того, как прекрасно она в них выглядит. Примеряет драгоценности, нанизывает на пальцы кольца, звенит серьгами и вонзает в шелковистые волосы диадему, зачаровывается блеском камней и не верит, что подобная роскошь, как у самой королевы, когда-то могла бы принадлежать ей. Блестит глазами, в пьянящем удовольствии пальцами скользит по уходящим в пол шёлковым рукавам лилового атласного платья и, не замечая, как наступает рассвет, выбирает полукруглую накидку из серебристого гродетура или тёмно-лилового бархата, не решаясь, какой цвет ей больше всего к лицу.       — Тёмно-лиловый, — слышит за спиной голос господина Эйвери и резко оборачивается, машинально сминая серебристую ткань накидки, надеть которую уже решилась.       Он стоит на пороге её комнаты, как обычно скрестив руки на груди, и облокачивается плечом о дверной косяк, пристально осматривая её платье, которое ей ещё не приходилось надевать. Его взгляд и выражение лица ровно такое же, как и всегда, только вот почему-то вместо привычных рубашек разодет в наглухо застёгнутый чёрный жакет, пряча за высоким воротником скулы.       — Почему?       — Потому что к лиловому хорошо подходит золото, а не серебро.       Далее он отходит от прохода, выпуская из пальцев широкие рукава, перевязанные шнурками, и пересекает комнату, под пристальным взглядом Гермионы запускает ладонь в шкатулку драгоценностей и очень скоро достаёт золотые подвески и протягивает ей.       — Сиреневый аметист подчеркнёт тёплый тон кожи и заострит скулы.       Та выгибает бровь и не сразу принимает протянутое, однако стоит ей заняться подвесками, как тот уже отворачивается к одному из сундуков и легко, будто зная, где что находится, достаёт ещё одну шкатулку, обтянутую синим бархатом, открывает её и достаёт аккуратно сложенный мех.       — И в завершении всего то, что заставит любую женщину почувствовать себя королевой.       — Что это? — чуть хмурится Гермиона, внимательно рассматривая огромный тёмный пушистый комок.       — Соболь, — непринуждённо отзывается господин Эйвери, подходит к ней, обступает за спиной и принимается цеплять на подол воротника мех.       Когда он отходит от неё на шаг, та поворачивается к зеркалу и пристально наблюдает, как пушистый мех мягко переливается при свете свечей и занимающегося над лесом солнца. Это действительно выглядит очень впечатляюще.       — Откуда у вас такой хороший вкус? — не сдерживает своего удивления Гермиона, жадно вперившись в своё отражение.       — Чутьё, — коротко говорит господин Эйвери и отходит ещё на несколько шагов дальше.       — Не преуменьшайте: всё это — ваших рук дело? — догадывается она, кивая на открытые и почти опустошённые сундуки.       Он ничего не отвечает, но почти незаметно улыбается и скрещивает ладони на груди, а та некоторое время молчит, выжидая, будет ли он что-нибудь говорить о случившемся, но, судя по тому, как надолго затянулась тишина, Гермиона решает, что тот предпочёл не уделять этому внимания, потому даже с некоторым облегчением поддерживает его решение.       — Вы вернулись сегодня позднее, чем предыдущей ночью, — наконец говорит она и проходит к застланной кровати с ворохом разнообразных платьев и туник, чтобы сложить их все обратно в сундуки.       — Странно, что ты вообще заметила наше возвращение, — демонстративно разглядывая наряды, усмехается господин Эйвери, а затем спрашивает: — Хочешь посмотреть, как выглядит новообращённый вампир?       Гермиона мгновенно хмурится, выпрямляется и заглядывает ему в глаза.       — Вы кого-то обратили?       — Девушка по имени Астория — я тебе рассказывал, — кивает он и всё так же превращается в неподвижную статую, прячась за воротником.       Она замирает на некоторое время, будто анализируя услышанную информацию, ощущает, как в глотку подступает очень странное ощущение, принявшееся неприятно прожигать внутренности, затем приоткрывает губы и выдыхает:       — Покажите.       — Идём.       Господин Эйвери неторопливо устремляется к выходу, на мгновение задерживая на ней пристальный взгляд, после чего заводит ладони за спину и выходит в коридор, в то время как Гермиона бросает на кровать не убранные шкатулки и мчит за ним, с каждым шагом предчувствуя, как загорается яркое любопытство и одновременно неприятно зудящее чувство, название которому она просто боится дать.       Оказавшись внизу, Гермиона отчётливо слышит чужое замедлившееся биение сердца, напрягающее слух, и сильнее сжимает скулы, готовясь увидеть новенькую в обители, ставшую ей своего рода домом. Господин Эйвери легко распахивает двери в гостиную, заходит первым, а следом залетает Гермиона, равняясь с ним и не отступая ни на шаг, моментально улавливая присутствие нового существа.       Ей кажется, в этот момент мир трескается пополам.       Возле каминной полки стоит девушка, которую накануне Гермиона лично убила, выпила кровь и бросила бездыханной у реки — невероятно красивая, с матовым тоном кожи, острыми плечами и ключицами, яркими глазами, идеальной фигурой, облачённой в тёмное платье, — настоящее совершенство, не иначе.       И тут же переводит требовательный взгляд на господина Эйвери, желая прямо сейчас же услышать объяснения. Она не даёт себе отчёта в том, что тут же цепко скользит по гладкому бархату жакета, просовывает руку к тыльной стороне мужской ладони, переплетает пальцы и только при виде незаметной улыбки на тонких губах снова возвращается в реальность и бросает на Асторию пристальный, а может быть, убийственный взгляд.       Та смотрит на неё в ответ, так же изумлённо разглядывая с ног до головы, отвлекаясь от беседы с господином Риддлом, которая, кстати, проходила в довольно спокойной обстановке, в отличие от той, что пришлось когда-то пережить Гермионе. Сам господин Риддл так же абсолютно спокоен и будто не выражает никакого интереса к происходящему, в то время как господин Долохов единственный сверкает привычной для него улыбкой, вполоборота стоит к собеседникам и увлечённо поглаживает сквозь перчатки лепестки кровавых лилий.       Красный — цвет запятнанного и опороченного цветка, — букет, преподнесённый на утро обманутой девушке, лишившейся девственности этой ночью с вампиром. Или вампирами.       Гермиона снова переводит взгляд на господина Эйвери, пытаясь уложить всё увиденное и додуманное в голове, но тот уже не обращает на неё внимания, медленно ведёт к противоположной стороне зала и жестом заставляет присесть в кресло, а сам встаёт рядом по правое плечо и скрещивает руки на груди, наблюдая за Асторией, которая при виде обращённого на неё пустого взора тут же отворачивается и смотрит на господина Риддла.       — Так и что же будет после? — её голос так мелодичен, мягок и пронзителен, что Гермиона слышит скрежет в ушах и ощущает невыносимую раздражительность, что подначивает её подняться и покинуть это место, но за мгновение до того, как этому произойти, она чувствует, как мужская ладонь осторожно ложится ей на плечо, удерживая от любых возможных резких движений.       — Кстати, хочу представить вам, мисс Гринграсс, — игнорируя прозвучавший вопрос, деловито произносит господин Риддл, поворачиваясь к Гермионе и с почтением заглядывая ей в глаза. — Госпожа Грейнджер — хозяйка нашего дома.       Гермиона даже не двигается, неторопливо переводит взгляд с господина Риддла на Асторию, которая тут же смотрит ей в непроницаемые блестящие глаза и улавливает, как расцветает на однотонных губах холодная, но приветливая улыбка хозяйки, однако ничего не произносит, а затем как-то неестественно, почти незаметно дёргается и опускается в неглубоком реверансе, склоняя перед Гермионой голову.       — Приятно познакомиться, госпожа Грейнджер, — резко вылетают слова с её губ, и Гермиона замечает тень улыбки на губах господина Риддла, что дало ей сразу понять: поздороваться заставил её именно он.       Она вежливо кивает и продолжает пристально изучать её, снова возвращаясь к загадке появления той, кого она своими руками лично убила, и спустя несколько мгновений понимает, что у Астории волосы темнее, чем у той девушки. Выходит, это всё-таки не она?       — А теперь, когда мы всё обсудили, вы можете заняться собой — весь дом до вечера в вашем распоряжении — будьте желанной гостьей, — манерно произносит господин Риддл и отступает на шаг, а господин Долохов издаёт почти неслышный смешок, продолжая с любопытством рассматривать Асторию.       Та мгновенно разворачивается и направляется к выходу из зала, но в какой-то момент останавливается и, не оборачиваясь, произносит:       — Вы не ответили на мой вопрос.       — Повторите, — просит господин Риддл, глядя ей в спину.       — После того, как я выполню то, что вы от меня хотите, что со мной будет дальше?       Гермиона машинально вспоминает, как же ей знакомо ощущение неизвестности, и думает, насколько похож этот сценарий с её жизненным опытом, но почему-то этот момент, когда она так же стояла перед господином Риддлом и выслушивала всё, что он ей напутствовал, кажется уже таким далеким и будто ненастоящим, и она могла бы испытать сострадание по отношению к Астории, но оно нисколько не касается её нутра.       — Полагаю, — медленно начинает господин Риддл и поворачивает голову к Гермионе, мгновение сверкая тёмными восторженными глазами, — вашу участь решит госпожа Грейнджер, ведь она хозяйка этого дома.       Гермиона жадно смотрит ему в лицо, пытаясь понять, что происходит и в чём весь подвох, а затем замечает, как Астория резко оборачивается на неё и бросает не то испуганный, не то презрительный взгляд, приоткрывает губы, будто решаясь что-то сказать, но, кажется, резко передумывает и, отворачиваясь, быстро покидает комнату, а вместе с ней отдаляются и тихие небыстрые удары её сердца. Когда они перестали быть отчётливо разборчивыми, Гермиона наконец поднимает глаза на собравшихся господ, поочерёдно обводит каждого пристальным взглядом, улавливая на себе только озорной заинтересованный взор господина Долохова, и с твёрдостью в голосе спрашивает:       — Что всё это значит?       — Не делай вид, что ты не поняла, — мягко произносит господин Риддл, бросая на неё беглый отрешённый взгляд, затем Гермиона улавливает, как он выразительно смотрит на господина Эйвери и отворачивается.       — Вы серьёзно сказали про её участь? — не отступает Гермиона, провожая того взором.       — Как никогда серьёзно, — соглашается господин Риддл, и та буквально представляет, как с его губ слетает неслышная усмешка.       — Ваши игры, господин Риддл... — раздражаясь ещё сильнее, начинает она, но замолкает, ощущая лёгкое сжатие ладони на плече.       — Считайте, это мой подарок вам, — манерно заявляет тот и, оборачиваясь к ней, с очаровательной улыбкой добавляет: — Надеюсь, вы воспользуетесь им правильно.       — Почему бы вам просто не отпустить её?       — Ты настолько безжалостна, что хочешь отпустить её на верную и ужасную гибель? — делано удивляется господин Долохов, выпуская истерзанный лепесток лилии и проходя к ней ближе.       — Но она мне абсолютно не нужна, — отзывается Гермиона, ощущая новую вспышку раздражения от того, что перед глазами снова предстаёт утончённый силуэт настоящего совершенства.       — Не отказывайтесь, — произносит господин Риддл.       — Решая её судьбу, ты избавишься от всех своих подозрений и страхов, — добавляет господин Долохов, опускаясь перед ней и заглядывая озорными искрами ей в глаза. — Или мне показалось, что факт её присутствия тебе неприятен, м, душа моя?       Гермиона чуть сильнее распрямляется, сдерживая прямой взгляд, и не сразу отвечает:       — Не думайте, что я насколько глупа: вы играете не только ею, но и мной. С каких пор я вольна принимать решения?       — Когда-то же должен настать этот момент, — насмешливо тянет господин Риддл. — Но если ты считаешь, что не готова к этому, то...       Он замолкает, смотрит на неё и пляшет лукавыми искрами в глазах, а Гермиона понимает, что ничего не остаётся делать, как принять установленные правила: она не может отказаться от частицы вольности, пусть она так насмешливо иллюзорна, ведь Асторию может ожидать только гибель, и если не от чужой руки, то от её точно, и всё почему?       В этот момент Гермиона прекрасно понимает, что не позволит кому бы то ни было — а тем более такой совершенной новообращённой, — занимать рядом с ней место. И абсолютно понимает, что господин Риддл испытывает её, ожидая одного-единственного решения проблемы.       — Вы же понимаете, что она в любом случае погибнет, — тихо произносит, глядя на него исподлобья, не обращая внимания на опустившегося перед ней господина Долохова, внимательно разглядывающего её.       — О, так ты решила, что будешь с ней делать! — весело восклицает господин Долохов, и трое издают тихий смех, чарующий, как перезвон колоколов.       Гермиона чувствует, как это разряжает обстановку, и раздражительность невольно отступает, затем устремляет взгляд в тёмные, сверкающие тёмной зеленью глаза, закатывает свои и передразнивающе отзывается:       — А вы будто не догадывались!       — Очень хорошо. В таком случае можешь играться с ней хоть сейчас, — вежливо улыбается господин Риддл, поочерёдно осматривая всех, затем останавливается на Гермионе и, оценивающе оглядывая её, добавляет: — Кстати, отлично выглядишь сегодня.       А затем он пересекает комнату, направляясь к выходу, и господин Долохов притягивается к Гермионе чуть ближе, щёлкает её по носу и, прежде чем подняться и следом уйти, добавляет:       — Не волнуйся, красавица, она никому из нас не нужна.       Гермиона отворачивается от нахального жеста и тяжело вздыхает, затем чувствует, как всё это время держащая её ладонь отпускает плечо и появляется перед ней тыльной стороной. Она поднимает глаза на господина Эйвери и тихо спрашивает:       — Это была сестра той девушки?       Он почти незаметно кивает, дожидается, когда та вложит свою ладонь в его, поднимает её из кресла и дёргает на себя, из-за чего накидка расправляется и со свистящим звуком рассекает воздух, после чего он кладёт свободную руку на талию и принимает танцевальную позу.       — Занятия никто не отменял, — произносит господин Эйвери, замечая её замешательство.       Конечно, ведь до маскарада остался ровно месяц и, как поняла Гермиона, она не всё знает, что её будет поджидать там.

***

      Не мигая, Гермиона жадно смотрит на оголодавшую Асторию, которую легко сдерживает господин Долохов одним лишь взглядом, не позволяя смотреть в её сторону, и в странном пугающем предчувствии ощущает, что желание притянуться к ней слишком велико — жажда разрывает глотку с такой силой, будто она сама в первый раз испытывает голод, только неизвестно, какими силами ещё контролирует себя.       Она не обращает внимания, как господин Эйвери сидит поодаль, погрузившись в книгу, и время от времени поднимает на неё взгляд, будто убеждаясь, что та не выкинет что-нибудь из ряда вон выходящее, но Гермиона точно осознаёт, что не так просто устоять перед новообращённым вампиром, когда разрывает бешеное желание насытиться кровью.       Более того, когда жертва находится слишком рядом — только руку протяни.       Стук чужой крови разрывает слух, яд скапливается так быстро и обильно, что Гермиона не успевает его сглатывать и в который раз едва преодолевает желание сделать шаг к Астории, ведь она находится так рядом...       Невыносимый гул разрывает разум, ничего не остаётся, кроме изрезанного в кровянистой паутине мира, и Гермиона с неукротимым желанием резко бросается вперёд, в несколько шагов оказывается возле Астории, чтобы вцепиться, но не достигает её, врезаясь во что-то твёрдое и цепко хватающее её за запястья, а затем сквозь тёмно-алый мрак замечает сияние серебристых омутов и издаёт отчаянный стон, предпринимая попытку вырваться из захвата и настигнуть цель. Только она снова терпит поражение и издаёт звериный рык, пытается оттолкнуть господина Эйвери, со всей силы упираясь ему в грудь, буквально изнывая от режущего и манящего слух сердцебиения, и абсолютно не понимает, как тот сильнее сдавливает ей руки и оттесняет грудью назад, заставляя пятиться. Спустя ещё несколько мгновений Гермиона обнаруживает себя в коридоре прижатой к стене, тяжело дышит в высокий воротник и сквозь гулкий шум чужого сердца улавливает успокаивающее шипение, только это заставляет предпринять ещё одну отчаянную попытку оттолкнуть, чтобы вырваться, как вдруг всё вокруг наполняется чем-то густым, тяжёлым и горячим, из-за чего её рвение медленно укрощается, а инстинкт жажды перемешивается с каким-то другим знакомым ощущением.       Будто прогибаясь под давлением сторонних сил, она поднимает глаза выше и сталкивается со сверкающим взглядом господина Эйвери, находящегося так близко к ней, что замечает, как ласково касаются концы спавших ей на лицо соломенных прядей. Он зачарованно смотрит на неё, блистая замерцавшими в зрачках звёздами, осторожно выпускает одно запястье, убеждаясь, что она не дёргается, и аккуратно прикасается к плечу, запуская ладонь по меховому воротнику выше, дотягивается до шеи и поднимается к щеке, вонзая пальцы в волосы. И Гермиона тут же таит дыхание, испытывает противоречивое чувство, разрываясь между притупляющейся жаждой и враз возникшим сладострастным позывом подчиниться гипнотизирующему взгляду и прижаться к груди сильнее.       Очень быстро она сдаётся и прижимается, переключаясь на укалывающее и трепетное ощущение от того, как осторожно вторая ладонь проникает к юбке, оттесняя накидку, вкрадчиво поднимается к талии, слабо стискивает её и устремляется за спину, пальцами запутываясь в лентах корсета. Гермиона натягивается как струна, с неожиданно возникшей жадностью тянется губами к скулам, но тот приподнимает подбородок, ускользая от неё, сильнее сжимает её в объятиях и зарывается ей в мягкие волосы.       Внутри что-то отчаянно сдавливает от неукротимой жажды, и, поддаваясь ярко вспыхнувшим инстинктам, она настойчиво поворачивается лицом к господину Эйвери, сквозь светлые шелковистые волосы утыкается носом в мочку уха и ниже жадно прикасается к прохладной коже губами, горячо выдыхая и мгновенно поднимая ладони к плечам, как вдруг ощущает, что тот вздрагивает, сначала запрокидывая немного голову назад, затем грудью с напором прижимает её к стене, но очень медленно, будто неохотно, отворачивается ещё сильнее, однако пальцами слишком жадно сминает волосы и тяжёлую ткань за спиной.       — Прекрати, — сквозь почти неслышное постукивание зубов врезается ей в голову томный голос, требующий беспрекословного подчинения, и Гермиона машинально ослабляет хватку на плечах и замирает.       Несколько мгновений оба не двигаются, затем господин Эйвери осторожно поворачивается к ней лицом, и та с тенью вспыхнувшей неразборчивой боязни и одновременно очарованностью замечает, насколько ярко в его глазах горит раскалившееся серебро, вызывая ощущение, будто сейчас же оно начнёт её прожигать и плавить. Очень аккуратно он разжимает ладонь, выпуская лиловую ткань, выпрямляется, вдыхая воздух полной грудью, и прикрывает глаза, будто успокаиваясь.       И Гермиона не понимает, как неожиданно и стремительно его пальцы снова врезаются ей в волосы и платье, а губы находят её, жадно и чувственно накрывают, напором прижимая её к стене.       Тягучий бархат, настолько знакомый, давно забытый, а сейчас живо воскреснувший в памяти, удушающий сладостью и прохладой, заставляющий перелистнуть календарные страницы к тому дню, когда эти губы ласкали её впервые, награждая опьяняющей негой, улавливая её судорожные стоны и тяжёлое разгорячённое дыхание, пропитанное жарким исступлением и остро укалывающим стыдом. И эти воспоминания переплетаются с настоящим, вызывая слишком горячительные ощущения, выворачивающие внутренности будто наизнанку, сжимая что-то в клубок, грозясь взорваться и обрушиться битыми нескончаемыми осколками, болезненно вонзающимися в тело, жадно и одновременно осторожно сжимаемое мужскими руками.       Но проходит ещё одно мгновение, и Гермиона снова не понимает, как господин Эйвери разрывает прикосновение губ, отворачивается и до ощутимой боли в спине сжимает её в объятиях, как самую обожаемую игрушку, зарываясь снова в волосы и томно выдыхая в них, и у неё возникает ощущение, будто реальность искривляется, превращая привычный мир в неизвестный и таинственный, в котором колоссально обостряются инстинкты, и она начинает ими существовать, жадно прислушиваясь к обжигающему дыханию, умопомрачаясь от аккуратных и настойчивых касаний, вдыхая скользящее и обворожительно пахнущее пристрастие, смешавшееся с чем-то более сильным и непреодолимым ей, — с тем, что её ежесекундно разрушает и заставляет потерять себя — с чужой беспросветной одержимостью.       Она режет её пронзительно и колко, горячо обхватывает и удушает, сжигает в опалённом серебре, неукротимо бурлящем, испаряющемся, тяжёлыми частицами оседающем в воздухе, раскаляя его до такой степени, что становится невозможно дышать. Гермиона судорожно выдыхает в воротник, не сдерживается и прикрывает глаза, каждой частицей души ощущая, как её волосы сминаются, вместе с ладонью беспорядочно скользят по лицу, пальцы проводят линии по её очертаниям и находят губы, из-за чего она отклоняет голову назад, приоткрывая свои, жадно втягивает сквозь них тяжёлый воздух и издаёт протяжный ошеломлённый вздох в соломенный шёлк.       И в этот момент её сердце пропускает удар, рассекающий сумрак острым ножом, и господин Эйвери мгновенно смещает её в сторону и зажимает в углу, с губ ладонью устремляется ниже, едва укротимо сдавливая кожу на шее, заставляя Гермиону приоткрыть губы сильнее, и накрывает своими, дразняще скользит, обхватывает и снова выпускает, сдержанно и мягко имитируя укусы. Та приоткрывает глаза и ничего не видит перед собой, кроме двух полыхающих ярких омутов, с таким отчаянно одержимым и болезненным обожанием взирающих на неё, что тело перестаёт слушаться, ноги подкашиваются, и она ослабевает, невольно позволяя себе задрожать, а ему — вкусить эту дрожь.       Уголки его губ приподнимаются в полубезумной или полунасмешливой улыбке, движения замедляются, а глаза ещё сильнее зажигаются пронзительными молниями, наполняясь настолько непосильным обожанием, что Гермиона мёртвой хваткой вонзает пальцы ему в одежду на груди, теряя под ногами пол, и отзывчиво поддаётся зачаровывающему взгляду, одновременно предчувствуя, как где-то рядом подступает неукротимая боязнь — она обхватывает её за плечи, мягко сжимает и заставляет издать беспомощный и умоляющий стон в дразнящие губы, что жадно улавливают этот с ума сводящий привкус и требуют ещё. Ладонь с шеи устремляется к ключицам, скользяще вычерчивая невидимую линию, и Гермиона податливо выгибает губы, бессильно отзываясь на ласку чужих, не сводя глаз с жидкого серебра, в глубинах которого горят похожие на молнии белоснежные звёзды, подчиняют удушливой зависимостью и очаровывают обворожительным и самым умопомрачающим сиянием — настолько совершенным, что она не в силах отвести туманный взор и перестать дрожать губами.       — Джонатан, — ровный голос, звучащий где-то в стороне зала, врезается в их беспросветную пропасть и тонет где-то на задворках сознания, только Гермиону он нисколько не возвращает в прежнюю реальность, не снимает дрожь и не заставляет выпустить господина Эйвери из мёртвой хватки.       А он, в свою очередь, осторожно разъединяет губы, улавливая, как её продолжают жаждать отзывчивости, на несколько мгновений замирает, а затем неохотно отстраняется, ослабляя объятия, и его взгляд, полный безумного наваждения, начинает меркнуть и источать настолько болезненное разочарование и бессилие, что Гермиона абсолютно не понимает, каким усилием он вообще разжимает хватку, позволяя ей медленно скатываться вниз по стене.       Когда она тонет в ворохе лиловой ткани на полу, он её осторожно отпускает, не сдерживается и скользит щекой о её щеку, глубоко вдыхая её чувства, затем резко выпрямляется и в мгновение исчезает прочь, оставляя Гермиону в похожем на невесомость состоянии, но настолько разбитом, больно укалывающем пустотой и нестерпимой жаждой обворожительного очарования, что она медленно обнимает себя за плечи и до боли сдавливает их, издавая отчаянный вздох и ощущая, как в полости рта обильно выделяется прожигающий, невыносимый своей сладостью яд.       Ей будто перевернули всю душу, высосали кровь, опалили нервы и оставили одну с ума сводящей жаждой и безумно ярко загоревшейся привязанностью. Бросили в беспросветный мрак, нежно и безжалостно сжигающий её, и оставили там на веки вечные дожидаться момента, когда она вновь сможет притянуться к тому, что ей жизненно необходимо, к тому, что безутешно заставляет душить себя, плавясь в невыносимых безудержных чувствах, к тому, что больно режет глотку, умоляя укротить её одержимость и безумную жажду, к тому, что так невыносимо желанно до темноты в глазах, что она готова выть и умолять, лишь бы ощутить рядом и заполучить — к господину Эйвери.

***

      Когда они возвращаются из церкви, проследив за тем, как Астория убила Его Преосвященство епископа Люпина, Джонатан застаёт Гермиону в общем зале в кресле с открытой книгой на коленях. При виде вампиров она медленно обращает к ним туманный взор и останавливает на Астории, принявшись полыхать неудержимым желанием вцепиться в неё, но не шевелится, будто выжидая чьей-то команды.       — Госпожа Грейнджер, — мягко и вкрадчиво обращается к ней Том, с любопытством разглядывая её каменное выражение лица, — передаю мисс Гринграсс в ваше распоряжение.       Джонатан с таким же любопытством замечает, как Астория с опаской заглядывает в яркие, наполненные безжалостным мраком глаза Гермионы, и даже не пытается подавить проявляющуюся насмешливую улыбку.       — Подойди ко мне, — призывает её та, приветливо протягивая ладонь, таким приглушённым тоном, что Джонатан буквально ощущает, как у неё на языке скопилось слишком много яда.       Астория в замешательстве не двигается, и вампиры вдыхают просочившийся густой запах страха и неизвестности, который им в предыдущую ночь приходилось вкушать.       — Вы же слышите, о чём вас просит госпожа Грейнджер, — вежливо произносит Том, пронзая блестящими глазами Асторию, и она как на ваге кукловода медленно движется ближе к Гермионе, останавливается напротив неё, косится на остальных и опасливо вкладывает свою ладонь в чужую.       Губы Гермионы выгибаются в очаровательной улыбке, что ещё больше настораживает новообращённую, но она легко поддаётся давлению завораживающего взгляда и незаметно расслабляется.       А затем Гермиона резко поднимается из кресла, отшвыривая от себя книгу, вцепляется в тонкие плечи, до чужого болезненного вскрика сдавливая их, мгновенно разворачивает Асторию к стене, с глухим стуком прижимается к ней и жадно впивается губами в её губы, одержимо кусая и терзая, с упоением вслушиваясь в сдавливающие крики и стоны жертвы, грубо и страстно блуждает по телу, сминая кожу, дёргая за волосы и обнажая шею, а затем жёстко вонзается клыками, чуть ли не приподнимает Асторию над полом, вдавливая в стену, и жадно высасывает кровь.       Антонин громко присвистывает, завороженно наблюдая за манипуляциями Гермионы, а Том прикрывает на мгновение глаза, не сдерживая ошеломлённую улыбку, и, поджимая губы, отворачивается, чтобы покинуть комнату.       — Успокойте потом её, — бросает он, прежде чем уйти.       Джонатан снова переводит взгляд на Гермиону, находя звучание чужих гортанных визгов и её грудного рычания очаровательным, и чувствует, как на языке скапливается яд, а желание подойти к ней становится непреодолимым.       — Антонин, поможешь ей, — почти неслышно просит он, когда та медленно выпускает из рук мёртвое тело Астории, обнажая их взгляду почти перегрызенную глотку, утопленную в тёмно-багряных разводах крови.       Гермиона оборачивается на них, сверкая обезумевшими глазами, и Джонатан пересиливает себя, отступает назад, отводя от неё заинтересованный взор, и направляется вслед за Томом из залы.       — Иди ко мне, золотце, прогуляемся, — слышит, как зовёт её Антонин, проникая ей в затуманенный разум мягким тоном.       Джонатан не подступит к ней больше ни на шаг, потому что точно знает, что в следующий раз его никто и ничто не сможет от неё удержать.