Охотники на вампиров

      К середине октября лёг первый снег, и Гермиона так радовалась ему, что сколько бы не пыталась скрыть это ото всех, но Джонатан иногда ловил безоблачную улыбку Антонина при виде того, как она выряжалась в тёплые меховые мантии, уходила за дом и в ладонях собирала пушистые снежинки, медленно таящие на прохладной коже.       А он такого себе не позволял.       Он выстроил огромную высокую ледяную стену, в которой знал брешь, и даже не одну, но постоянно отступал от желания разрушить мёрзлый лёд, с течением каждого дня всё сильнее и сильнее задыхаясь от с ума сводящих мыслей.       Внешне так спокоен и бесстрастен, а внутри впадал в отчаянное безумие, разрываясь, не понимая себя, сжигая горячими чувствами и холодным разумом, вступая в ожесточённую борьбу с самим собой.       Привычка анализировать удушала и заставляла всё чаще вонзать пальцы в шелковистые кудри, вытягивая их и бессильно выпуская, — чем дальше шло время, тем сильнее одолевали проблески разума и глубочайшее непонимание, почему он угодил будто в какую-то ловушку, где инстинкты многократно пересиливали рассудок, на который какой по счёту век не влияло ничто, делая мир серым и невзрачным, скучным и монотонным, а теперь всё треснуло и разбилось, посыпавшись бесчисленными осколками вниз, протыкая обезображенные чувства, жаждой налитые глаза и отравленную ядом душу.       Одна мысль о ней пробуждала в нём хищника, рыщущего в поисках жизненно необходимой добычи.       Одна мысль о ней заставляла едва сдержанно коситься в её сторону, улавливать запах эмоций, ощущать кожей эфемерную тактильность и жадно погружаться в этот неразборчивый хаос впечатлений, выводящих за грань разума и подталкивающих жадно раствориться в этом, легкомысленно забыв обо всём.       Одна мысль о ней буквально побуждала вмиг оказаться рядом, вцепиться, ощутить прохладу, вдохнуть её инстинктивные чувства, маняще завлечь за собой и заставить пропадать в пёстрых красках ничем неукротимых жарящих манипуляций, стоит подумать о которых — он непомерно начинает сходить с ума.       Одно её существование сводит с ума настолько, что иногда начинает казаться, что ей следует исчезнуть навсегда, но только опять же одна-единственная мысль, что неповторимая нега, слишком сладкое умопомрачение и опьяняюще-ласковый коктейль чувств, постоянно оседающий на языке и разбивший серость и унылость вечного мира, настолько желанна ему, что он не готов расстаться, жаждая вечность дышать этим, плавиться в неразборчивых противоречивых ощущениях, трогать и различать на себе всю палитру чувств, существовать ими, безмерно обожать и ни за что не отпускать.       Он так глупо и так ослеплённо одержим, что задыхается от пробуждающегося разумом невесёлого смеха и от бунтующих желаний, вызванных обезображенными вампиризмом чувствами.       Это так сильно напоминало ему ощущения при человеческой жизни, когда он единственный раз упал с головой в ловко свитую паутину трепета, что от этого хотелось молниеносно отречься и в то же время позволить затянуть нить сильнее, чтобы бесконтрольно барахтаться в липкой ловушке, только в этот раз он точно знал, что в ней он будет не одинок — в ней он изо дня в день ткёт другую ловушку, предназначенную только для неё.       Рано или поздно она в неё попадёт.       Рано или поздно он так же затянет узел, как когда-то затянули ему, только разница вся в том, что это возникло нелепо и случайно, и как странно, что он готов сделать это не безответно.       Как же это всё необъяснимо странно!..       Джонатан отворачивается и отводит взгляд от наблюдающего за Гермионой Антонина, осторожно прислоняется спиной к стене и роняет голову, позволяя кудрям спрятать проявляющуюся на лице неудержимую улыбку, потому что одна мысль о ней вызывает что-то ласково-тёплое, что сокрушённо заставляет сглатывать яд, желать и обожать.       Идиотская мысль, похожая на правду, так и пытается пробиться в ворох одержимого разума, в котором случились белые просветы рассудка, и от неё хочется снова и снова засмеяться.       Это ощущается так безнадёжно и бессильно, так глупо и нелепо, но так приятно и умопомрачительно, что от безысходности Джонатан плавно запрокидывает голову назад, прижимаясь макушкой к стене, и снова и снова сглатывает разжижающий, липкий и сладковатый яд, найдя уже в этом слишком сильную привычку, от которой не хотелось избавляться.       И потакая этой идиотской мысли, но не озвучивая и совсем не признавая её, он снова устремляется в пропасть, чтобы плавиться в ласкающем яде, сходить с ума и безумно трепетать от того, что у него есть она — его одержимость, тактильностью как сон, нежностью как шёлк и напитанная чувствами, которые он знает наизусть, вдыхая и существуя ими.       Впервые отголоски правды коснулись его полмесяца назад, когда вкус и аромат чужого страха и вынужденного вожделения не взбудоражил разум, не обострил инстинкты и не вызвал в нём горячее желание отозваться, свести собою с ума, очаровать, запутать и не выпускать из паутины. Заглядывая в прозрачно-серые испуганные глаза Астории он пытался, но не находил в них ничего, что обычно его так обвораживало и вытягивало изнутри вампирскую сущность. Всё было блеклым, погаснувшим, размытым сном, в котором он по инерции следовал в такт бешено бьющемуся сердцу, касаясь ладоней, запястий, поднимаясь выше к плечам, сдавливая шею, притягиваясь к губам, путаясь в гладких волосах, и, закрывая глаза, не улавливал отзвук всепоглощающей жажды.       Всё было пустым, как в самую холодную зимнюю ночь.       Всё было оледеневшим, как в самую лютую январскую стужу.       Всё казалось ничем в сравнении с тем, что за пару часов ему случилось пережить, поведясь на глухой удар другого почти омертвлённого сердца, в котором, казалось, горела и пульсировала более тёплая жизнь, чем в людском.       Он молчал, так и не сорвав губами ни одного вздоха, ничего не говорил, ощущая себя будто во сне, лихорадочно пропадал в иллюзорных ароматах, отголоски которых преследуют теперь всегда, и сокрушённо, с болезненной мукой осознавал, что тактильность кожи, шелковистость волос, острота черт и ароматы чувств были не те — эта жертва была не та.       И эта чёртова кровь, добытая без малейшего сладострастного отклика, была пресной и безвкусной — совсем не та.       Второй раз отголоски истины прикоснулись в момент, когда Джонатан стал замечать во взгляде Антонина, направленному в сторону Гермионы, плотоядные оттенки, мастерски скрываемые в разборчивой насмешке и привычном ему озорстве. С того утра, как он выстроил настоящую ледяную стену, разделяющую его с Гермионой, Антонин начал принимать активное участие в так называемом воспитании новообращённой — теперь он наворачивал круги по залу в танцевальном ритме, пока Джонатан следил за точностью и возможной выносливостью подопечной; он отправлялся с ними на охоту, с любопытством наблюдая, как она взяла привычку не елозить с жертвами, а всё же нападать довольно быстро и наслаждаться мгновением добычи крови, а не её жаждой; он так же, как и Джонатан, взял привычку скрашивать наступающее утро Гермионы, перекидываясь остроумными шутками или заводя бессмысленные разговоры о повседневности.       И Антонин в который раз безмятежно наблюдает, как Гермиона собирает тонкий слой выпавшего снега в своих ладонях, пряча слабую улыбку в меховом воротнике.       Не то чтобы это как-то волновало, но она оставалась существом с текущей по артериям кровью, билась в глухих редких ударах и изо дня в день ласкала их слух, заставляя сдавливать скулы и сглатывать яд.       Они были друг для друга опасны, и если Джонатан хоть немного уверен в себе, то ничто не давало уверенности в Антонине, хотя он держался довольно отстранённо и перестал выкидывать полюбившиеся ему фокусы с Гермионой, различив, что её они уже не беспокоят — в нём рождалось что-то другое, немного знакомое Джонатану, когда он только-только познакомился с ним и Томом, постепенно привыкая к их обществу, находя их интересными и в какой-то степени душевными.       Судя по всему, Антонин начал разглядывать в Гермионе что-то близкое его проклятой душе, каждый раз проникаясь в её и собираясь прочно обосноваться там, и это было вполне хорошо, но пока ей не было и года — опасно.       Потому он прозорливо следил за ним, цеплял любой тон голоса, любой брошенный в её сторону взгляд, любой жест, становясь не только охотником, но и тем, кто охраняет свою западню, пока лань до конца не достигла её, остро ощущая, как тот также был осторожен, не давая ему повода беспокоиться на этот счёт.       И последующие полмесяца Джонатан прозябал в иллюзорных тонах прошлых прикосновений, изматывающих его до бессильного помутнения рассудка и страстного рвения преодолеть часы ожидания, достигнув той минуты, когда всё пережитое можно перечеркнуть, выдернуть, как томительный долгий сон, после которого он очутится в желанной реальности и затянет паутину без возможности из неё выбраться, а время уже так стремительно приближалось к тому моменту, когда этому суждено, наконец, случиться.       И мысль об этом уже заставляла стучать зубами и не справляться с прожигающей сладостью яда.       В день, когда должен состояться маскарад, Том поручил подготовить Гермиону по всем стандартам предстоящего вечера. Ей предоставили белое пышное платье — тяжёлое, украшенное многочисленными атласными лентами, нежно спадающими по нескольким слоям шёлка бархатистой юбки настолько белоснежной, что у человека болели бы глаза.       И сейчас она стоит перед ними под острыми оценивающими взглядами и ждёт какой-то вердикт.       — Антонин, завяжи ей ленты на подоле, — просит Том, слишком придирчиво разглядывая юбку.       Тот подходит к ней, наклоняется и берётся перевязывать банты, в то время как Джонатан туже затягивает шнуровку кружевного корсета, ловко перевязывая нити в узлы, чтобы невозможно было их кому-то сдёрнуть. Она чуть выгибается под напором, задерживая дыхание и позволяя основанию кружевных оборок на груди чуть ли не сдавить кожу, затем испускает тяжёлый вздох, колыхнув кудрями, и снова замирает, дожидаясь, когда её вырядят.       Когда Антонин выпрямляется, Том кивает ему и сам подходит к Гермионе, осторожно вставляет ей в волосы невероятно острый серебряный гребень, на конце которого пляшут яркие блики от пламени свеч, и расплывается в мягкой улыбке.       — Тяжело?       — Непривычно, — честно признаётся она, и как только Джонатан отступает от неё, слегка разворачивается и явно испытывает неудобство в таком тугом и пышном платье.       — Рукава, — напоминает Том, бросая взгляд на обнажённую кожу рук.       Джонатан тут же разворачивается, хватает со стола перчатки с такими же белоснежными лентами и обратно возвращается к Гермионе, дожидаясь, когда она поднимет руку, чтобы позволить надеть на неё тонкий шёлк, после чего осторожно просовывает пальцы, и тот до упора доводит полупрозрачную ткань, затем берётся за ленты, несколько раз перекрещивает их на запястье и выше, доводя до локтя, и перевязывает на маленький бант. То же самое он проделывает с другой рукой, и как только отступает, к ней подходит Антонин и кладёт на полуоголённые плечи белоснежную меховую накидку, полностью укутывая в ней, обступает спереди и застёгивает серебряную застёжку, убеждаясь, что Гермиона спрятана в тёплой накидке так, что ни единой клеточки кожи не узреть прозорливому взору.       Теперь её снова пристально оглядывают, но в этот раз Том удовлетворённо кивает, тихо говоря:       — Отлично. Теперь она готова.       — Как долго мне ходить в этом? — интересуется Гермиона, поднимая с пышной юбки глаза на Тома.       Джонатан нисколько не сомневается, как ей даже сейчас довольно непривычно стоять на месте и выносить этот наряд, но ни одна её чёрточка не морщится под тяжестью нескольких слоёв тканей, которые её так красят, что не хочется ни взгляда отводить, ни позволять кому-то обнажать её, если вдруг такое предвидится, что слишком вероятно.       Она так до сих пор и не знает, что её может поджидать впереди.       — Продержись до полуночи, а затем беги куда глаза глядят, — сквозь насмешку отвечает Том и показывает ей обворожительную улыбку.       — Вы так говорите, господин Риддл, будто я отправляюсь с вами не как важный гость, а... — она на мгновение задумывается и резко выдаёт: — Я о чём-то не знаю?       — О нет, ты очень важный гость — венец всего пиршества. Всё дело в том, что вампиры — непредсказуемые создания, и на празднике по традиции сначала ведут себя как настоящие люди, а с наступлением ночи теряют голову.       — Инстинкты, моя дорогая, — добавляет Антонин, из-за чего Гермиона переводит на него пронзительный взгляд, а он оглядывает её с ног до головы и поясняет: — Я уверен, ты справишься. Во всяком случае, есть те, кто готов тебе помочь в этом.       — Вы говорите загадками, господин Долохов, — немного хмурится та.       — Поверь, есть вещи, о которых лучше не знать, пока не столкнёшься с ними, — серьёзно отзывается Том и разворачивается к выходу из залы. — Идёмте, ей нельзя опаздывать.       Джонатан улавливает, как Гермиона бросает на него полувопрошающий-полудоверчивый взгляд, уверенная, что обязательно чуть позже получит хоть какое-то объяснение, а он разворачивается и следует за Томом.       Они довольно долго добираются до замка Блэков, усадив Гермиону в запряженную лошадьми повозку, безразлично осматриваются по сторонам и всю дорогу молчат, по ощущениям наводя на Гермиону какую-то жуть, из-за чего Джонатан разборчиво улавливает тончайшие оттенки страха перед неизвестностью и неуверенностью на своё согласие господину Риддлу быть хозяйкой вампирского маскарада. Она о чём-то лихорадочно соображает и так же молчит, а он осторожно вдыхает её чувства, предчувствуя сладковатый яд от знакомого ласкового привкуса на языке, и время от времени следит за ней из-под полуопущенных ресниц.       Гермиона осознаёт, что они уже рядом, когда сидящий напротив неё Том медленно выпрямляется, достаёт серебристую маску и притягивается ближе, чтобы нацепить на лицо и спрятать очертания, и та подаётся к нему в ответ, позволяя прямо заглянуть ей в глаза и поймать в его пляшущие смешинки. Затем он аккуратно поправляет выбившуюся густую прядь, обнажая мягкую улыбку, на мгновение соприкасается с ней лбами и почти неслышно шепчет:       — Ты сможешь.       Она приоткрывает губы, намереваясь что-то ответить, но ни один звук не нарушает тишину, после чего Том отклоняется назад и продолжает пристально смотреть в прорези её сверкающей маски.       Холодное размытое солнце немного склоняется над кронами хвойных деревьев, отдаляясь и приближая наступление сумерек, когда повозка останавливается у огромного величественного замка, шпили которого остро устремляются в облачное небо, желая проткнуть его.       Трое, как по команде, вмиг надевают свои маски, спускаются на землю и неуловимо поправляют одежды, после чего Том тут же поворачивается к Гермионе, протягивает свою ладонь, помогает ей спуститься следом и осторожно разворачивает лицом к тёмному сооружению, что, судя по её чуть расширившимся глазам, производит ошеломительное впечатление.       Дом Блэков действительно выглядит поразительно — он настолько огромных размеров, что в нём можно легко потеряться и не найти выхода, учитывая, что, насколько помнит Джонатан, их всего здесь два.       Плавно покачиваясь, Гермиона скользит вперёд, равняясь с держащим её за руку Томом, который стремительно уводит её по подъездной дорожке ко входу, где два вампира уже ожидают их.       — Очень рад тебя видеть, Том, — первым здоровается молодой мужчина невысокого роста, но настолько празднично разодетый в золотистый наряд, что Гермиона некоторое время не может уловить черты его лица.       — Это о ней ты говорил? — в приятной заинтересованности вопрошает женщина, изящно складывая на свободно струящуюся алую юбку ладони; её чёрные выразительные глаза удовлетворённо блестят, и она тихо добавляет: — Я довольна твоим подарком, Том.       — Ты же знаешь, Вэл, для тебя всё самое лучшее, — коротко улыбается Том, пристально заглядывая ей в глаза.       Когда Антонин и Джонатан останавливаются сзади Тома, мужчина выглядывает из-за его плеча и ещё вежливее улыбается.       — Добрый вечер, господа. Рад видеть вас на пороге своего дома.       — Взаимно, друг, — отзывается Антонин, а Джонатан вежливо кивает двоим, позволяя заметить его искреннюю признательную улыбку.       — Познакомься, милая, — деловито начинает Том, поворачиваясь к Гермионе, жадно рассматривающей двоих вампиров. — Госпожа Вальбурга Блэк, — он склоняет голову к молодой женщине, что добродушно улыбается ей, обнажая ярко заинтересованный блеск в глазах, — и господин Орион Блэк, — он кивает на мужчину, чуть приподнявшему подбородок вверх. — Сегодня ты будешь хозяйкой в их доме.       Гермиона медленно склоняется в приветствии, начиная тонуть в ворохе белоснежных тканей, и учтиво опускает глаза вниз.       — Стоит поблагодарить их за оказанную честь, — мягко намекает Том, пристально наблюдая за ней.       — Я очень благодарна вам, господин и госпожа Блэк, — раздаётся её тихий мелодичный голос, после чего она также медленно выпрямляется, сквозь прорези маски осторожно поднимая глаза на двоих.       — Том, она очаровательна, — ласково шепчет Вальбурга, и Джонатан в её голосе различает неподдельный интерес и едва разборчивую жадность, в то время как Орион остаётся довольно отстранённым.       Признаться, он немного рассчитывал, что Блэки будут к ней равнодушны и примут как экспонат, встречающий и развлекающий гостей, или, может быть, в ней будет заинтересован разве что Орион.       Но не Вальбурга.       Она аккуратно хватает концы своих длинных смоляных волос и отбрасывает назад, не отводя изучающего взгляда от Гермионы, в то время как Орион просит:       — Покажите её лицо.       Том только собирается выполнить просьбу, как Вальбурга резко останавливает его, цепко хватая за плечо и разворачивая назад.       — Нет, не стоит, не нужно. Оставьте её, господа! — почти требовательным тоном заявляет она, сверкая бездонными зрачками, затем плавно отпускает Тома и смягчает голос, ласково добавляя: — Пусть это останется сюрпризом.       Джонатан немного поджимает губы и улавливает короткий взгляд Антонина — с самого начала им есть уже о чём беспокоиться.       Из года в год он никогда не видел хоть какой-то интерес в глазах Вальбурги к новообращённым, что украшали затеянный ею праздник, а сейчас это выглядело так поразительно, что никто не мог отвести от неё взгляда, инстинктивно предчувствуя сладкое предвкушение перед возможным зрелищем.       — Хорошо, — соглашается Орион, слабо улыбаясь ей, и, прежде чем отвернуться ко входу в дом, приглашает: — Идёмте, скоро придут первые гости.       Все вместе они заходят внутрь и оказываются в главном зале — настолько огромном и уходящем далеко вглубь, что Джонатан чуть сощуривает глаза, чётко различая в той стороне столы с белыми скатертями, на которых стоят пока что пустые бокалы, а чуть правее — музыкантов, что резко завели музыку, разрезая воздух смычками скрипок, альтов и виолончелей.       Гермиону подводят к небольшому пьедесталу у прохода, Том поднимает её вверх и кивает, обозначая, что здесь её место, а затем в ожидании время начинает тянуться слишком медленно, прежде чем появляются первые гости. Ощущение, будто они сговариваются и заявляются целой гурьбой, — сверкают очаровательными улыбками, горят приветливо глазами сквозь прорези масок и величественно ступают по каменному полу к Гермионе, выражая ей своё почтение, кланяясь, целуя ладони, нашёптывая что-то лестное, после чего у неё вырезается несменная улыбка, застывающая на губах.       Спустя некоторое время вряд ли она различает уже гостей, явно не запоминает никого из них, видя перед собой сменяющие красивые силуэты чёрно-красных одеяний, среди которых её белоснежное слишком броское и обворожительно нежное, олицетворяющее всю невинность и непорочность, ужа давно утерянную и забытую вампирами.       Судя по застывшей улыбке на припухлых губах, ставшей несколько холодной и натянутой, Гермиона устала и мечтает уже покончить с приветственной частью, и спустя час мелькание чужих захватов рук и касания губ прекращаются, освобождая от неподвижности статуи. Гости общаются, наполняют бокалы свежей кровью, добытой специально для пиршества, готовятся танцевать, и Том уводит наконец Гермиону с пьедестала в глубь зала, чтобы начать маскарад, который по традиции открывает новообращённая и её поручитель, заявляя её в качестве того, что теперь она должна уделить внимание каждому из гостей, подарив несколько минут танца.       И под плавные звуки музыкальных инструментов она начинает кружиться в руках Тома, явно испытывая слабый дискомфорт от тяжёлого и пышного платья.       Джонатан не следит за тем, как образуются новые пары, заполоняющие залу, но внимательно наблюдает, как Гермиона ловко и точно переставляет ступни, мелькающие под подолом юбки, изящно и уверенно следует правильной траектории танца, перекатывается, отпускает ладонь Тома и наконец попадает в руки первому гостю, в котором он признаёт Абраксаса Малфоя, выряженного в удлинённый чёрный жакет, подчёркивающий его превосходство и совершенство даже в толпе вампиров. Он слыл самым искусным в танцевальном деле, и Джонатан замечает, как немного напрягается от того, что с ним Гермиона может совершить ошибку, потерять ритм и сбиться, но она продолжает точно переставлять ступни, уверенно и безошибочно пересекая зал в потоке других танцующих пар, и из-за этого испытывает некое удовлетворение, что достаточно занимался с ней, чтобы она смогла не ударить в грязь лицом.       Скрестив руки на груди, некоторое время он наблюдает и с каждой секундой убеждается, что переживать за эту часть праздника ему абсолютно незачем, пока сзади не раздаётся высокий мелодичный голос:       — Она слишком изящна для такого.       — Но бесспорно пока лучшая в этом, — со смешком отзывается Джонатан, едва преодолевая желание закатить глаза и посмотреть на подошедшую, отзвук голоса которой уже вызывает что-то неприятное в груди.       — Не припомню, чтобы хоть кто-то из новеньких был так подготовлен, — задумчиво произносит та, затем томно добавляет: — Здравствуй, Джонатан.       — Рад видеть, Беллатриса, — лениво оборачивается к ней, выпрямляясь, и заглядывает в выразительные бездонные глаза, сверкающие дикостью и увеселением, затем вежливо кланяется ей.       — А ты сегодня решил занять наблюдательный пост?       — Скорее, не определился, с кого начать.       — Тогда начни с меня, зайка, — подавая свою ладонь, мягко и раскатисто протягивает Беллатриса, и Джонатан чувствует, как очарование её голоса слабо пытается пробиться в разум, и не сдерживает от этого насмешку. — Заодно расскажешь, с чего это вдруг Том впервые решил преподнести такой подарок Вальбурге.       Беллатриса является ещё одним членом семьи Блэк, и Джонатан всегда испытывал к ней лёгкую неприязнь, потому что каждый год неизменно она пытается завлечь его внимание и узнать как можно больше про Риддла, которого, к своему огромному сожалению, за нескончаемое время до сих пор не смогла хоть как-то заинтересовать. Он уже выучил её привычку подступать к Тому через него, пытаясь выяснить об их образе жизни и интересах через общение с Джонатаном, и до сих пор не может смириться с тем, что ничего стоящего из него вытянуть не получается, но, как видно, не теряет надежду всё-таки выиграть в этом поединке и получить благосклонность хотя бы одного из приближённых Тому.       Ему приходится взять её за руку и повести к танцующим, после чего принять начальную позу и влиться с ней в общее веселье.       — Насколько я помню, Тома никогда подобное не интересовало, — продолжает она мягко, — да и с каких пор он вдруг делает новеньких? Пополняет вашу семью?       — Некоторая случайность, которой глупо было бы не воспользоваться, — коротко поясняет Джонатан и немного отворачивается, ища взглядом Гермиону, чтобы снова убедиться в её успешности.       — Разве Том совершает случайности? — не отстаёт та.       — Разве Том не может попытать шанс зарекомендовать себя ещё одной выходкой? — отстранённо отзывается он, обратно переводя взгляд на Беллатрису после того, как уличил Гермиону на той стороне зала в танце с кем-то из гостей.       — Это на него похоже, — соглашается она и расплывается в хищной улыбке, ещё ярче блистая дикостью в глазах. — Но я не уверена, что даже его подопечная сможет выстоять. Кажется, достаточно тех, кто ею заинтересовался.       Джонатан провожает её взгляд, направленный в толпу, и обводит всех пристальным взором, улавливая подавляющий интерес к танцующей Гермионе.       — Не нужно было подбирать такую... милую. Большинство любят таких, — протягивает Беллатриса.       — К счастью, хотя бы ты не любишь таких, — усмехается он, заглядывая ей в глаза.       — Знаешь, если бы я хотела разрушить возможную славу Тома, то приложила бы все усилия одурманить его куколку.       — Но ты же не хочешь? Ты же восхищаешься им, — слабо улыбается в ответ и заставляет Беллатрису выгнуться.       — Я просто посмотрю, чем всё это закончится, — она растягивает губы в наигранной улыбке.       Джонатан ничего не отвечает, дожидается, когда наступит смена партнёрши, и наконец Беллатриса перетекает в ладони кому-то другому, а сам ловит незнакомые женские руки и, даже не глядя на девушку, молча кружит её.       Сменив ещё, по меньшей мере, девушек пять, Джонатан замечает рядом с собой Гермиону, которая танцует с чёрт знает каким по счёту гостем, но в этом он признаёт Регулуса Блэка — самый юный и последний член семьи, которому удалось оказаться во властных руках остальных Блэков. В его глазах он не различает ровным счётом никакого интереса, и это было не удивительным — с момента, как Сириус оказался в тюремном заключении, он слишком изменился: стал замкнутым, молчаливым, плохо шёл с другими вампирами на контакт, зарываясь в себе, потеряв интерес ко всему миру. Он чем-то напоминал его — отстранённого от всего течения проклятой жизни, не находящего ни в чём желание бороздить этот мир с улыбкой на губах и находить очарование в каких-то вещах. Его взор всегда был тусклым, бесстрастным и слишком безжизненным, чтобы предположить, что он испытывает даже жизненно необходимую жажду крови или укрощение своих сладострастных инстинктов — слишком мёртв в душе, чтобы быть хоть немного живым.       Джонатан улавливает взгляд Регулуса и почти незаметно кивает ему, чтобы тот передал её ей, и когда происходит смена партнёров, он цепляет Гермиону за руку, ловит её бесчувственный и ничего невидящий взгляд, который от мелькания лиц, очевидно, не признаёт даже его, и только когда он окликает, она вздрагивает и выше поднимает подбородок.       — Осталось ещё немного, — тихо произносит он, как можно мягче перехватывая, кружа над полом и максимально крепко придерживая её за талию, чтобы ей было хоть капельку легче держать себя на ногах.       Она слабо улыбается и ничего не отвечает, что даёт понять — слишком вымоталась даже для вампира и вряд ли ощущает хоть что-то под ногами, двигаясь машинально по нужной траектории.       Её глаза немного остекленевшие, но, вдыхая её пустые ощущения, Джонатан различает в них подступающую жажду, которая вскоре может сыграть с ней злую шутку.       — Как только это закончится, незамедлительно выпей кровь, — подсказывает он, почти незаметно кивая на стол с бокалами, наполненными багровой жидкостью.       — Не уверена, что доберусь, — неслышно отвечает она онемевшими губами.       — Это очень важно, — вселяет в неё уверенность Джонатан, сильнее сдавливая ей пальцы. — Представь, что ты охотишься.       Её зрачки наконец фокусируются при одной мысли об охоте, и она заметно напрягается и будто набирается откуда-то силами, а в её чувствах Джонатан начинает улавливать более сильную жажду, пробуждающую в нём оттенок инстинктов, которые он достаточно долго сдерживал, перелистывая их прошлыми воспоминаниями об их совместных выуживаниях жертв, насытившись которыми она жадно припадала к нему в поисках того, что сможет удовлетворить её инстинкты.       В этот же момент Джонатан как никогда раньше отчётливо осознаёт, что осталось каких-то пару часов до того, как он сможет взять её за руку, беспрепятственно притянуть к себе и ни за что никогда не выпускать.       В мгновение яд неукротимо скапливается на языке, впервые обжигая полость рта настолько невыносимо сладко, что он не сразу замечает, как начинают дрожать губы, а глаза вспыхивают ясным сиянием, которое Гермиона улавливает и чуть сильнее сжимает его ладонь в ответ.       Но проходит ещё несколько мгновений, и ему приходится выпустить её и отдать другому вампиру, после чего он тут же отступает из толпы танцующих, теряясь в пёстрых образах гостей, не сводя с белоснежного платья зачарованный взор, и прижимается к стене, постоянно сглатывая обильно выделяющийся яд. Невольно он прислоняет ладонь к шершавой поверхности камня и с силой впивается, будто желая ощутить боль и пробудить помутившийся разум, но попытки были настолько бесполезными, что шероховатость стены начинает сыпаться под давлением, и это не может укротить подступающий инстинкт, медленно и мучительно призывающий выйти на настоящую охоту за ланью, которая находится в одном шаге от того, чтобы наконец угодить в капкан.

***

      Замок слишком огромен, чтобы Гермиона смогла понять наконец, в какую сторону ей стоит уносить ноги, которых по сути она даже не чувствует. Её сердце, как назло, пропускает куда чаще удары, чем обычно, а подавляющий страх, застывший в глотке несглатываемым комом, подгоняет её мчаться по лабиринтам проходных комнат и коридоров быстрее ветра, но слишком медленно, чтобы не слышать, как гости перестали вести себя человечно, обнажив свои хищные инстинкты.       Когда закончились приветственные танцы, музыка исказилась в звуке и стала слишком оглушительной и наводящей какое-то кровожадное веселье. Гермиону отпустили и вроде как никто не обращал на неё внимания, пока она пыталась добраться по совету господина Эйвери до стола с кровью, но стоило ей оказаться где-то рядом, как слух уловил десятки бьющихся сердец, потому, не устояв от жажды, развернулась в попытках найти их владельцев.       А дальше начался какой-то страшный спектакль, из которого она чудом выбралась живой.       Вампиры очень остро среагировали на появление заготовленной живой добычи — людей, которые страшно кричали и изнывали от сладострастных ужасов, что их поджидали. Гермиона не могла сдвинуться и оторвать взора от того, как нескольких сразу же убили, сломав им шеи и принявшись пожирать сворачивающуюся кровь из истерзанной плоти, а других с истеричным смехом отпустили, позволив бороться за свою жизнь, явно обречённую на то, чтобы быть, в конце концов, всё равно поконченной.       Сначала Гермиону это сильно впечатлило, пока она не уловила несколько горящих взглядов гостей на себе в момент, когда её омертвлённое сердце пропустило слабый удар.       Так и не дотянувшись до стола с бокалами, наполненными кровью, она начала отступать к стене, как вдруг тонкие пальцы прикоснулись к её плечу, из-за чего она вздрогнула, и развернули.       — ...вы только посмотрите на неё, — мурлыкала Вальбурга, аккуратно притягивая Гермиону к себе, чтобы изящно положить ей на плечи ладонь. — Не устану повторять, что Том точно знает толк во всём, что мне может понравиться.       Сквозь прорези маски Гермиона быстро оглядела трёх вампиров, что вели светскую беседу с Вальбургой, и в одном из них она узнала мужчину, что танцевал с ней после господина Риддла — его она ещё была в состоянии запомнить.       — Не знаю, что именно тебе понравилось в этой девице, Вэл, но вот танцует она изумительно, — как раз-таки он и ответил надменно-скучающим тоном.       — Абраксас, тебе может хоть кто-то понравиться? — нахмурилась та и снова посмотрела на ошеломлённую Гермиону. — Ну разве она не прелесть?       — За тобой так любопытно наблюдать, Вэл, — насмешливо произнёс другой вампир, тряхнув тёмными кудрями и обнажив очаровательную улыбку, всецело направленную Гермионе, из-за чего та ощутила лёгкое чарующее прикосновение к разуму и немного расслабилась.       — За тобой тоже, друг мой, — неожиданно появился в их кругу ещё один вампир, в котором Гермиона тут же признала господина Долохова.       Он дружески положил ладонь на плечо издавшему смешок молодому человеку и слегка подтолкнул к себе, заставляя его отвести взгляд от Гермионы. Как только это произошло, она снова заметно напряглась, сбросив очарование, и, внимательно разглядывая вампиров, стала соображать, как незамеченной выйти из их общества.       — Брось, Антонин, в этот раз я не уступлю тебе, — весело протянул тот.       — А я и не претендую, Альфард, — озорно улыбнулся господин Долохов, после чего заговорщически посмотрел на Вальбургу. — Но подумал, будет вежливо с твоей стороны уступить сестре.       — А Вэл не собирается делиться? — сверкнув опасно глазами сквозь прорези чёрной маски, уточнил вампир с именем Альфард.       — Если тебе останется, — мило улыбнулась та и чуть сильнее сдавила плечо Гермионе, из-за чего она нарочно пошатнулась и резко опустила голову, чтобы не встречаться ни с одним взглядом.       Вдруг раздался пронзительный человеческий крик, вызвавший возбуждённые возгласы вампиров. Они обернулись на источник, чуть задрав головы к высокому потолку, а Вальбурга даже выпустила Гермиону, поддаваясь, как и остальные, хищному инстинкту, призывающему податься на панический зов, и та тут же осторожно отступила на шаг.       — Может быть, сыграем тогда, дорогая сестрица? — гортанно отозвался Альфард, повернувшись обратно к ней.       — Сыграйте, детки, — усмехнулся господин Долохов, тут же схватил Гермиону за руку и потащил куда-то в сторону.       Она опомнилась, когда он вывел её из просторного зала в не менее просторный коридор и приказным тоном, отяжелившим ей разум, произнёс:       — Беги отсюда, золотце. Со всех ног беги.       И подавленная чужой волей она побежала.       Спустя полчаса вспоминая всё услышанное и увиденное, она до сих пор пытается найти выход из высоких стен, из которых, ей стало казаться, не выберется живой — сам замок будто смеётся над ней, не подпуская к выходам, которых всего здесь было два, насколько помнила Гермиона по словам господина Эйвери.       Потеряв всякую надежду найти тот, что был не через главную залу, где по-прежнему развлекались вампиры, которые решили остаться безучастными к начавшимся играм, Гермиона решает подняться на этаж выше, найти первое попавшееся окно, припоминая, что снаружи их было видно, и выпрыгнуть, чтобы устремиться в лес и затеряться там. Она находит первую попавшуюся лестницу, взбирается по ней и оказывается уже в лабиринте узких коридоров, устланных дорогими коврами, из-за чего её шаги становятся практически неслышными, осторожно предпринимает попытки заглянуть в попадающиеся комнаты, цепко выискивая оконные рамы, как вдруг улавливает где-то рядом стук громко бьющегося сердца.       Он её останавливает, перекрывает инстинкт самосохранения и обнажает желание утолить враз возникнувшую дикую жажду, что затмевает разум настолько сильно, что Гермиона моментально подаётся внутрь и бегло рыщет взором по комнате, пока не находит с бронзовыми кудрями молодого паренька, спрятавшегося за высокой пологой кроватью, и, поддаваясь крышесносному инстинкту, аккуратно, будто по тоненькой ниточке, вышагивает к нему ближе, обнажая милую улыбку, сверкая в сумраке комнаты блестящими глазами. Тот издаёт протяжный глухой стон, забиваясь в угол ещё сильнее, и она вдыхает одурманивающий запах неукротимого страха, который манит так неимоверно мощно, что Гермиона резко оказывается рядом с незнакомцем, опускается перед ним и осторожно берёт его за руку, будто успокаивая.       Он затихает, жадно вглядываясь ей в мерцающие выразительные глаза, затем медленно подаётся к ней ближе, наступает коленями на подол платья и тянется к лицу, пока не соприкасается лбом с её щекой, тяжело выдыхая ей в шею.       Гермиона мгновенно прикрывает глаза, улавливая запах подступающей порочности, немного склоняет голову набок и позволяет чужим губам коснуться её кожи, после чего они медленно устремляются к скулам и пытаются поймать её губы, но она находит в себе желание подразнить, потому отводит голову в сторону и тихо смеётся, запуская ладони к мужским плечам, чтобы обнять и прижаться сильнее.       Обнимая, она ощущает, будто обнимает чужое, глухо бьющееся сердце, наполненное жизнью и обворожительной сладостью, дразнящей все рецепторы и призывающей испробовать её на вкус. Гермиона чувствует, как парень преодолевает робость и страх, полностью очаровываясь ею, запускает ладони ей под меховую накидку и выводит очертания спрятанного под ней тела, затем сцепляет пальцы в замок за её спиной, возвышается на коленях и с натиском заставляет её чуть ли не повалиться на пол. Она снова смеётся, ощущая безграничное к себе обожание, что становится ярче и чувственнее, просовывает пальцы в бронзовые кудри и дразняще кусает пухлые губы, позволяя парню совсем повалить её вниз и начать лихорадочно оставлять невидимые следы жарящих поцелуев по открытой части лица. Медленно вдыхая его воспламеняющееся сладострастие, Гермиона полностью прикрывает глаза, сваливаясь в необъяснимый экстаз, нервно сглатывает выделяющийся яд и с жадностью изучает нависшее над ней тело, почти неукротимо сжимая его в ладонях до изнывающей боли, от которой тот дышит ещё тяжелее, но терпит и ни на миллиметр не отстаёт от её губ, чувственно захватывая своими. Затем она немного приподнимается с пола, заставляет парня перекатиться на бок, прикасается пальцами к щеке и, разрывая поцелуй, припадает к шее, захватывая пылающую кожу, нежно прокусывает её и слухом жадно улавливает бессильный томный стон, ощущая, как тот начинает дрожать зубами, испытывая что-то умопомрачительно тягостное и болезненное. Впуская в его артерии яд, Гермиона испытывает неимоверное наслаждение от того, как он расслабляется в её окутывающих объятиях, после чего принимается медленно вытягивать кровь, не замечая, как сдавливает жертву ещё сильнее, и в комнате раздаётся протяжный крик, сопровождаемый ароматом сладкого страха, заполонившим весь воздух.       Вдруг чья-то ладонь вонзается ей в волосы и пытается осторожно оттеснить от судорожно дрожащего парня, и она резко разворачивается, брызгая кровью, и готовится зашипеть, но нашедший её вампир тут же ловит её дикий взгляд, усмиряя пыл, с силой разворачивает к себе, заставляя выпустить жертву из цепких захватов, и опускается ниже, припадая к струе свежей крови на уголке её губ.       Гермиона вздрагивает, замешкавшись, и, больше не находя сил сдвинуться с места, будто её пригвоздили к полу, терпеливо позволяет обхватить за тонкую талию и вдохнуть её замешательство.       — Похоже, победителем оказался я, — насмешливо и ласково шепчет он и дёргает её вверх, чтобы она поднялась на ноги.       Как только Гермиона чувствует под собой пол, тот тут же оттесняет её к кровати и заставляет повалиться на мягкую поверхность, следом нависает над ней и в одно касание сбрасывает с её лица маску, жадно разглядывая очертания сквозь прорези своей.       А затем он ловко расстёгивает серебряную застёжку накидки, ладонями оттесняет её края в стороны, обнажая плечи и острые ключицы, и жёстко проводит по ним невидимые линии, захватывая губы и проникая языком ей в уста. Гермиона податливо выгибается вперёд, ничего невидящими глазами наблюдая за жадным блеском карих, ощущает, как тяжелеют конечности, и не в силах даже прикоснуться к вампиру, устремляется в сладострастную пропасть, с протяжным стоном позволяя рыскать по телу, вкушая её трепет и затмившую разум эйфорию.       Её желание быть обласканной становится непозволительно неукротимым, потому инстинкт привлечь к себе как можно больше внимания заставляет её сладко выдохнуть в жёсткие губы, что-то томно промурлыкать и выгнуть свои в несдерживаемой улыбке, на что ловит такую же в ответ и чувствует, как мужская ладонь приподнимает её за спину, прижимает к груди, а пальцы, некоторое время путаясь в оборках корсета, наконец находят шнуровку, пытаются её распутать и выдернуть.       Совсем на мгновение она теряет зрительный контакт и враз испытывает подступающий страх, но он безнадёжно меркнет на фоне того, как очаровательно на неё снова смотрят карие глаза, одаривая жаждой быть отзывчивой каждому касанию. Вампир, в котором Гермиона успела признать некого Альфарда, что заинтересовался ею наравне с Вальбургой, не справляется со шнуровкой, потому намеревается перевернуть её на бок, и как только это делает, та замечает, что пламенные прикосновения исчезают, как и присутствие Альфарда рядом с ней.       Она будто очухивается ото сна, снова позволяя неуловимому страху подступить к глотке, переворачивается на спину, слыша мельтешение, и улавливает резкие мелькания двух силуэтов неподалёку от себя, которые в какой-то момент останавливаются, и теперь Гермиона отчётливо видит прижатого локтем к стене Альфарда, который почти незаметно трясёт копной кучерявых волос и смотрит блестящими от дикости глазами на держащего вампира, что немного наклоняется к нему и шепчет:       — Ты слишком давно опоздал.       — Ошибаешься, — почти шипит в ответ тот и шумно втягивает в себя воздух, пылающий остро выраженными чувствами Гермионы.       Мгновенно Альфард отталкивает от себя держащую руку, поддаваясь хищному инстинкту любой ценой добраться до пойманной добычи, и уже почти оказывается рядом с ней, как вдруг слышится рассекающий звук чего-то острого, и воздух будто разрезает сладкий, невыносимо душный аромат, заставляющий и саму Гермиону сначала замереть, округлив от ошеломления глаза, затем броситься к источнику невыносимо божественного аромата, буквально сводящего с ума и заставляющего стискивать скулы, не регулируя обилие выделяемого враз яда.       Наряду с Альфардом она припадает к полу над парнем, что мгновение назад издал последний хриплый вздох и захлебнулся в луже собственной крови, брызнувшей из перерезанной глотки, уже прикасается губами к желанному, как вдруг чужая ладонь проскальзывает к ней под волосами, накрывает губы, не давая впиться зубами в плоть, а другая рука обхватывает её за талию и с непостижимой силой оттесняет назад.       Гермиона дёргается и сначала пытается вырваться, но когда у неё не получается, она, полностью поглощённая желанием удовлетворить свою жажду, раздражённо оборачивается, чтобы оттолкнуть от себя препятствие, и улавливает зачарованные серебристые омуты, смутно знакомые, воспоминаниями врезающиеся в разум и проблесками рассеивающие наваждение.       Она припоминает, что подобное уже происходило с ней, припоминает, что струящееся серебро принадлежит тому, кому она безгранично доверяет, и из-за этого впадает в лёгкое замешательство, чем тот пользуется и в несколько мгновений утаскивает её из комнаты, невыносимо пропахнувшей желанной кровью, слишком сильно приводящей её в порывы безумства, которые господину Эйвери приходится ещё некоторое время укрощать, прежде чем она обнаруживает себя пригвождённой к стене и вдыхающей свежесть коридора, в котором нет ни крупицы сладковатого запаха.       Он успокаивающе шипит ей в волосы, крепко обнимает одной рукой и прижимается щекой к её губам, чтобы она точно смогла ощутить, кто перед ней находится, и когда её нервные подёргивания прекращаются, а тело немного расслабляется, он тоже расслабляет хватку и немного отстраняется, чтобы она посмотрела ему в глаза.       И как только их видит, её тут же обволакивает неукротимый ужас, поддаваясь которому она сдавленно шепчет:       — Я не могу выбраться.       Господин Эйвери ничего не отвечает, убирает руку с её талии, находит ладонь и, сжимая её, тянет следовать за ним. Немыслимо быстро они пересекают множество коридоров и проходных комнат, несколько раз он отдёргивает её от прислушивания к звуку чужих сердец, встречающихся на пути, как вдруг резко останавливается перед одной проходной комнатой, разворачивает Гермиону к стене и впечатывает её собою в угол, зарываясь лицом в волосы. Оба слышат, как кто-то пролетает мимо, и как только шаги стихают, господин Эйвери ещё сильнее стискивает её ладонь и тянет за собой дальше.       Наконец они достигают, очевидно, заветной двери. Тот заводит её внутрь, и Гермиона на мгновение замирает, замечая какое-то мельтешение, — несколько уже полуобнажённых вампиров ласкаются на огромной поверхности кровати, не обращая ни на что внимания, и у той тут же срабатывает инстинкт притянуться к ним, но холодная ладонь с силой отдёргивает её и тянет в противоположную сторону, где она мельком замечает высокое окно.       Затем она снова оборачивается на вампиров, загораясь ещё большим желанием подойти ближе, и сущность слишком беспросветно начинает жаждать таких же сладострастных касаний, блестящих взглядов, обожающих её, потому начинает постукивать зубами, но по-прежнему позволяет тащить её прочь. Тихий скрежет привлекает внимание одного из присутствующих, и Гермиона встречается с ним взглядом, признавая в мутной зелени одурманенный взор господина Долохова, который сначала поддаётся какому-то инстинктивному порыву подняться, высвобождаясь из мелькания страстных чужих ладоней, чтобы притянуться ближе, затем его зрачки будто фокусируются и становятся осознанными, и он замирает, глядя поверх неё куда-то дальше.       А потом господин Эйвери с силой разворачивает Гермиону к открытому окну и подталкивает ближе к невысокому порогу.       Она смотрит вниз и чётко различает землю, укрытую тонким слоем снега, глубоко вдыхает витающий в комнате аромат похоти и, прикрывая глаза, неохотно прыгает вперёд, а через несколько мгновений чувствует под ладонями подол юбки и ноябрьский холод, понимает, что плечи и руки полностью обнажены и поддаются терзанию осеннего лёгкого ветра.       Рядом уже оказывается господин Эйвери, который хватает её за руку, поднимает со снега и неумолимо тянет к кромке леса, которую они вскоре достигают, стремительно преодолевают некоторое расстояние, теряясь во мраке густых деревьев, и тот наконец замедляет бег, плавно переходя на шаг.       Гермиона тяжело выдыхает, жадно рассматривая стволы и пушистые хвойные ветки, не сдерживается и прикрывает глаза, растягивая губы в блаженной улыбке от мысли, что ей удалось сбежать из логова обезумевших вампиров живой и даже невредимой.       Господин Эйвери перехватывает её ладонь в другую руку, оборачиваясь к ней лицом, пятится спиной вперёд, показывает ей тёплую безоблачную улыбку, разделяя вместе с ней облегчение, и впервые она видит в его глазах необъяснимый искренний восторг, который ей удаётся уловить и даже вдохнуть в себя.       Впервые вдохнуть в себя его чувство, неразборчиво, но очень сильно обволакивающее язык чем-то ласковым и неумолимо приторно-сладким, отчего в полости выделяется яд и плавно перемешивается с новым привкусом в неподражаемый коктейль, который она с жадностью и наслаждением ощущает в себе.       Гермиона не сдерживает смех, прозвучавший как самый высокий и очаровательный перезвон колокольчиков, замечает в серебряных омутах загоревшиеся звёзды — настолько яркие и огромные, что перехватывает дыхание, — и больше не может отвести от них взгляда, с застывшей улыбкой на губах наблюдая, как господин Эйвери замедляется ещё сильнее, притягивает её ближе к себе и с несдерживаемым безумным обожанием заглядывает ей в глаза.       — Покладистая, — синхронно шагу тихо шепчет он, осторожно утягивая на себя, — послушная, — чуть склоняя голову набок, ещё тише произносит, сцепляя их пальцы в замок, — очарованная, — вдохновлённо протягивает, сверкая вспыхнувшими глазами, и, обнажая самую сладкую улыбку, почти неслышно добавляет: — моя.