Охотники на вампиров

      Она вторит его шагам, наступая вперёд, и позволяет вести себя по тонкому слою снега туда, куда ему вздумается.       Он показывает слабую улыбку, будто сдерживая её, медленно роняет голову вниз, словно заинтересовываясь тем, как снег хрустит под ногами и оставляет их следы, и прячет лицо в ворохе шелковистых кудрей, даже сквозь которые Гермионе кажется, что она видит чистое сияние в серебристых глазах.       Он так аккуратно держит её пальцы, будто они сделаны из хрусталя, осторожно сжимает, словно боясь раздавить, и наконец поднимает голову, легко перехватывает её ладонь в другую, равняется рядом с ней и ведёт дальше за собой, пристально вглядываясь вдаль.       Гермиона ещё некоторое время молчит, будто выжидая чего-то, затем поднимает немного голову, смотрит на его профиль, в сумраке леса подсвеченный лишь снежным покрывалом деревьев, и задаёт волнующий всё это время вопрос:       — Господин Эйвери? — он немного приподнимает подбородок, вслушиваясь в её голос, тем самым давая понять, что она может продолжить. — Почему вы не сказали о том... что происходит на этих маскарадах?       Он поворачивает к ней голову, оглядывает очертания уже без тени улыбки и тихо отзывается:       — Потому что есть вещи, о которых следует узнать в момент происходящего, а не до этого.       — Почему?       — Не поняла? — легко спрашивает, на мгновение показывает загадочную улыбку и, переводя взгляд вдаль, задумчиво отвечает: — Страх. Если бы ты знала, то с самого начала испытывала бы страх, а ты же знаешь, как он влияет на нас.       Гермиона удивляется тому, что сразу об этом не подумала, потому эта недосказанность, некоторое время назад даже вызвавшая в ней обидчивое чувство, показалась очень объективной и разумной. Бояться она стала тогда, когда вампиры начали точить на неё зуб и сверкать в её сторону глазами, и это произошло после торжественной части и танцев, иначе всё могло бы быть хуже, если с самого начала её омертвлённое сердце издавало непозволительно убыстрённый темп ударов, привлекая ещё больше внимания.       Что же, с таким молчанием она была согласна — господин Эйвери, как всегда, знал, что делает.       — Это в самом деле... страшно: стать вампиром, немного привыкнуть и вдруг умереть от себе подобных.       Она говорит об этом задумчиво, но в конце издаёт тихий невесёлый смешок и смотрит себе под ноги, замечая, как под ступнями сминается снег, затем невольно обхватывает себя свободной рукой за оголённое плечо, поёжившись, и тут же ощущает, как господин Эйвери выпускает её ладонь, видит, как он снимает с себя тёмную накидку, обличая чёрный жакет, расшитый золотыми нитями, а затем поворачивается к ней, останавливая, и кладёт ей на плечи плотную ткань, ловким движением застёгивает пуговицу, хватает за руку и ведёт её дальше.       Ей будто становится теплее или даже комфортнее, тело расслабляется, ошеломление от недавно пережитого ужаса тонет в дебрях подсознания и обнажается невыносимый голод, сжигающий глотку и заставляющий чёрные зрачки резко сфокусироваться на том, что виднеется меж тёмных стволов, пытаясь выискать хоть что-то живое с бурлящей кровью. Только ничего не находят, и поэтому слух становится острым, ладонь сильнее сжимает чужую, будто призывая остановиться и затаиться, чтобы вслушаться в шорохи густого хвойного леса, на что господин Эйвери немного поворачивает к Гермионе голову, осторожно разжимает ей пальцы и вкрадчивым тоном, проникающим в разум, произносит:       — Мы совсем рядом с просёлочной дорогой. Потерпи немного.       Она тяжело сглатывает тягучий яд, выделившийся от одной-единственной мысли, что здесь где-то рядом могут быть люди, и смиренно шагает дальше, пытаясь держать себя в руках, отвлекаясь на очередную мысль, пришедшую в голову.       — Вы перерезали человеку глотку, но не притянулись к свежей крови. Как вы это делаете?       — Опыт, — по привычке коротко отзывается он.       — Тот вампир показался мне достаточно взрослым, разве нет? Он не смог устоять так же, как и я, — стукнув несколько раз зубами от предвкушения крови, проговаривает Гермиона, снова сдавливая чужую ладонь.       — Видишь ли, — может быть, ты успела заметить, — вампиры все разные, и половина из них любит процесс добычи крови, а другая — саму кровь. Первые каждый год участвуют в играх, намеренно не пьют предложенную для гостей кровь в бокалах, ждут объявления охоты и охотятся. Альфард как раз из таких вампиров: кому важна сама добыча, а не утоление инстинктов.       — А вы относитесь ко второй категории вампиров, выходит...       — Нет, не ко второй, — не соглашается господин Эйвери, обнажая слабую улыбку и обращая взгляд себе под ноги. — Просто я не люблю участвовать в подобных мероприятиях. Для меня охота — что-то сугубо личное, и мне не хотелось бы, чтобы кто-то составлял мне компанию или, хуже того, мешал.       — Вам приходится сносить мою компанию на охоте вот уже седьмой месяц, — тут же отзывается Гермиона.       — Семья относится к личному, — возражает тот. — К этому привыкаешь.       — Семья? — на мгновение её вырывает из неутолимого голода ошеломление. — Вы же говорили, что...       — С момента, как вырвалась из логова вампиров, ты стала достойным членом семьи, и теперь каждый из нас будет бережнее относиться к тебе, — всё так же глядя себе под ноги, улыбчиво объясняет господин Эйвери. — Наверняка все вампиры уже поняли, что экспонат их вечеринки и чей-то не дождавшийся трофей успешно сбежал, и сейчас Том с удовольствием принимает почести и с достоянием заявляет, что теперь у него целый клан.       — Даже так? А что это даёт?       — Это ещё одна деталь иерархии вампиров. Когда у тебя настоящая семья, на тебя действуют уже другие законы, и каждый фактически становится неприкасаемым, так что если кто-то оскорбит твою честь или вступит в открытую конфронтацию, он становится преступником и должен понести за это наказание. Наличие семьи даёт тебе имя в обществе, автоматически награждает уважением других кланов, и везде ты становишься желанным гостем, с мнением которого обязаны считаться.       — Раз такие привилегии, то почему господин Риддл раньше не создал настоящую семью?       — Пойми, что семья с тобой не на несколько лет или десятилетий, как у людей. Тебе предстоит пройти с ней нескончаемое количество времени и дальше. В своём выборе нужно быть уверенным.       — И... как господин Риддл стал вдруг уверен во мне? — не понимает Гермиона, затем резко вздёргивает подбородок и во все глаза смотрит на господина Эйвери. — Подождите, вы хотите сказать, что всё это время сохраняли мне жизнь, чтобы я показала себя достойной и пополнила семью?       Тот склоняет голову набок и, сверкая яркими в зрачках звёздами, намеренно молчит, не сдерживая усмешку, а Гермиона враз вспоминает все выпады господина Риддла: как он постоянно её испытывал на контроль, манипулируя её действиями; как позволял господину Долохову измываться над ней, пока она не привыкла к его обворожительной манере насмешки и соблазнения, наконец перешедшей в более дружеские отношения; как отдал решать жизнь новообращённой, рассчитывая на то, что она разорвёт её собственными зубами и не уступит никому своё место, проявив тем самым качества, что, судя по всему, были ценны для него; и в завершении как заставил оказаться на приёме, в котором ей суждено было стать чьим-то трофеем или проявить смекалку и вырваться прочь, что она и сделала. Конечно, без помощи господина Эйвери она бы точно не вырвалась, но, кажется, это была ещё одна проверка на то, что ещё один член семьи господина Риддла с манящим желанием примет её в их круг, уже ранее проявив заинтересованность в этом, обучая её всему, тратя на это столько времени, не говоря уже о том, какое бесчисленное количество часов ему пришлось наворачивать круги по залу в танце, чтобы она достойно показала себя.       И это всё ради того, чтобы она была принята в их круг?       Гермиона сглатывает тягучий яд, стараясь максимально оттеснить жажду и остаться сфокусированной на услышанном, уже хочет задать следующий вопрос, как вдруг её обоняния касается умопомрачающий аромат жизни, и абсолютно всё отходит на задний план, уступая место жгучему желанию и невыносимой жажде притянуться к обладателю невозможного аромата.       Она резко дёргается вперёд и не сразу понимает, как её цепко держит ладонь, заставляя сбавить скорость, пытается вырваться и отдалённо ощущает, как перед ней вырастает фигура, не дающая ей протиснуться дальше, и только спустя несколько мгновений прислушивается к успокаивающему шипению, переходящему в шёпот:       — Успокойся... прекрати... остановись же!..       Слова не проникают в разум, не наделяют тяжёлой волей, но Гермиона постепенно прекращает борьбу за то, чтобы вырваться вперёд, жадно всматривается в блестящие, расширившиеся глаза напротив и стискивает постукивающие зубы, чуть ли не захлёбываясь в собственном яде. Господин Эйвери сильно сжимает ей запястья и, наклоняясь к ней, вкрадчиво произносит:       — Осторожно. Медленно. Ты на охоте.       Она полностью замирает, смотрит в сторону, пытаясь выглянуть из-за плеча, и жадно всматривается вдаль, всем нутром ощущая, откуда разносится умопомрачающий запах. Проходит несколько мгновений, и Гермиона ощущает, как господин Эйвери осторожно выпускает её из захвата, делает полшага назад, пропуская вперёд и явно рассчитывая, что она хищной поступью прокрадётся к жертве, только та сначала проделывает пару аккуратных шагов, обогнув его, а затем снова стремительно срывается на бег.       Как он не понимает, что невыносимо уже терпеть?..       Тяжёлое пышное платье не позволяет ей лететь вперёд с огромной скоростью, потому очень быстро её нагоняют, хватают за тёмную накидку и с силой разворачивают, в один миг грубо прижимая за плечо к первому попавшемуся стволу, а затем и локтем в шею. Гермиона судорожно сглатывает яд и отчаянно пытается сместить локоть вниз, с безумием в глазах наблюдая за опасно сверкающими в темноте зрачками, взор которых отдалённо вызывает что-то пугающее, потому постепенно успокаивается и, переставая дышать, видит, как господин Эйвери медленно притягивается к ней, всё также упирая её локтем в ствол, прижимается телом, издав зубами несколько постукиваний, и почти неслышно протяжно выдыхает ей в волосы:       — Возьми себя в руки — нападать, не осмотревшись, опасно.       Гермиона старательно прислушивается, опускает веки и полностью прекращает вырываться, желая вразумить наставления, только в этот раз господин Эйвери её не отпускает даже спустя несколько долгих секунд, а всё так же прижимает собой к стволу и размеренно дышит в её шёлк, с каждым разом увеличивая глубину вдохов. Она даже опускает руки, чтобы подчеркнуть свою смиренность наставлению, даже медленно расслабляется под натиском, ожидая свободы, но тот будто застыл, не думая выпускать её из захвата, и когда Гермиона поворачивается в его сторону и прислоняется лбом к щеке, привлекая к себе внимание, то тут же чувствует отстранение и ловит обращённый к ней сосредоточенный взор, в жидком серебре которого мерцает что-то излишне опасное и безумное.       — Я спокойна, — сквозь жжение в глотке интуитивно шепчет она таким тоном, будто не уверяет, а пытается успокоить господина Эйвери, предчувствуя, как что-то странное начинает обволакивать её за плечи и мешается с машинально возникшим испугом — такой взгляд она видела, когда ей пришлось со всех ног мчаться прочь от преследования к господину Риддлу и господину Долохову.       Тогда ей было куда бежать, сейчас же с одной стороны находилось логово вампиров, а с другой — незнакомый ей лес, уходящий чёрт знает куда. В какой стороне находился дом, она не имела представления, да и чем он поможет ей?..       Господин Эйвери не двигается и продолжает пронзать её сгустившимся потемневшим взглядом, и Гермиона снова сглатывает обжигающий яд, всеми силами пытаясь оттеснить жажду, и продолжает:       — Вы можете уже отпустить меня, господин Эйвери.       Но он всё равно не отпускает, и у неё создаётся впечатление, что малейшее его движение может пробудить в нём то, чего пробуждать не следовало бы, потому проявляет находчивость и очень осторожно кладёт ладони на держащее её предплечье, аккуратно сжимает и пытается оттеснить от себя.       На удивление, ей это почти удаётся, и пристальный взгляд сменяется на предупреждающий о том, чтобы она даже не вздумала бежать, потому, поддерживаемая этой мыслью, Гермиона медленно и без резких движений отступает от ствола, высвобождая себя полностью, и аккуратно пятится назад, отчаянно подавляя желание броситься за манящим запахом жертвы, чтобы самой не стать ею. Под жадно прожигающим взором она отходит на приличное расстояние, разворачивается и, как будто во сне, плавно движется вперёд, ориентируясь на раздающийся аромат, ведущий к просёлочной дороге, в то же время острым слухом прислушиваясь к осторожным шагам сзади, так аккуратно подкрадывающимся, что невольно у Гермионы сдавливает горло не только от жажды, но и от пытающегося её захватить испуга.       Она не понимает, каким чудом ей удаётся выбраться на дорогу, увидеть человека и так же осторожно приблизиться к нему, чтобы не привлечь внимание господина Эйвери резкими движениями. Аккуратно подкрадывается сзади, плавно обхватывает рукой за шею и с нестерпимой жадностью прижимает к себе, наконец напрочь позабыв о том, что где-то рядом её может поджидать опасность.       Густой сумрак пронзает короткий истошный крик, и Гермиона мгновенно врезается зубами в глотку и чуть ли не со слезами в глазах от удовольствия жадно вытягивает горячую кровь, прижавшись так сильно к жертве, что в захвате её второй руки что-то глухо трескается, и она не сразу понимает, что ломает рёбра и вызывает ещё один пронзительный, душераздирающий крик мужчины. Насыщаясь чужой болью и сочной жизненно необходимой субстанцией, Гермиона неукротимо вгрызается сильнее, тяжело вдыхает наполненный ужасом витающий в воздухе аромат и спустя несколько мгновений абстрагируется в реальной обстановке, ощущая подступающий инстинкт самосохранения, который наконец обхватывает её мощнее, чем жажда крови.       В руках с уже умершей от приступа жертвой она резко разворачивается и видит медленно приближающегося к ней господина Эйвери. Он всё так же опасно блестит глазами, но ведёт себя вполне обычно и уверенно, останавливается напротив неё и пристально наблюдает за тем, как она осторожно вытаскивает зубы из плоти и, не мигая, смотрит на него, теряясь в догадках, что же он собирается делать дальше.       Наконец он протягивает ей ладонь, призывая отпустить мёртвое тело, на его лице мелькает тень улыбки, и Гермиона уверяется, что всё в порядке, потому отталкивает от себя труп, что валится к ней в ноги, обступает его и вкладывает свою ладонь в чужую. Прохладные пальцы мгновенно сжимают её, обтянутые в перчатку, и Гермиона точно чувствует, что делает вперёд шаг, как вдруг всё уходит из-под ног, и та не сразу понимает, что он очень резко дёргает её на себя, круто разворачивает над землей и прислоняется вихрем волос ко лбу, заглядывая ей в глаза. Она машинально задерживает дыхание и замирает, пытаясь определить подоплёку происходящему, и снова немного успокаивается, замечая то, как осторожно ладонь господина Эйвери притягивается к её лицу, пальцем прикасается к нижней губе и медленно стирает кровавый развод.       Что же, во время её охоты он делал это часто, поэтому Гермиона спокойно дожидается, когда он полностью сотрёт с её лица кровь и ослабит хватку, только в этот раз почему-то не отпускает, тень улыбки мелькает на матовом лице, а серебристый свет глаз так гипнотизирующе наблюдает за ней, что внутри что-то постепенно вспыхивает, наполняя её странным ощущением подступающей эйфории и пробуждая связанный с этим ещё один инстинкт.       Она слабо улыбается в ответ, отступает на почти незаметный шаг, ощущая, как тот легко позволяет ей это сделать, затем немного разворачивается и, часто оглядываясь, подхватив пышную юбку платья, неспешно устремляется в сторону другой части леса, интуитивно дразня непрозвучавшей насмешкой, призывая следовать за ней. Уловка срабатывает не сразу же — господин Эйвери некоторое время стоит неподвижно, провожая её пристальным взглядом, медленно опуская голову, затем так же неторопливо поднимает, сверкая зрачками, после чего, наконец, резко устремляется за ней, и, уловив это движение, Гермиона так же интуитивно бросается в лес, издав смешок, и по непредсказуемой траектории огибает бесконечное количество деревьев, будто стараясь запутать следы. В какой-то момент она останавливается, резко оборачивается и замирает, всматриваясь прозорливым взором в темноту и прислушиваясь ко всем почти неслышным шорохам, только не различает нужного. Но стоит ей намеренно оступиться назад, как где-то слева раздаётся едва различимый хруст снега, и Гермиона мгновенно поворачивает голову в ту сторону, не сдерживает озорную улыбку, резко разворачивается и в противоположном направлении мчит в чащу, буквально паря над тонким слоем липкого, подтаявшего снега. Где-то рядом она слышит, как господин Эйвери, невероятно быстро огибая десятки деревьев поодаль, проносится вперёд, и все его отзвуки присутствия исчезают, из-за чего Гермиона снова останавливается и всматривается вперёд.       Мир погружается в полную тишину, в которой она сначала улавливает тихий шорох ветвей справа от себя, потому чуть поворачивается в ту сторону и отступает назад, как вдруг слева разносится ещё одно трепыхание веток, и Гермиона сразу же обращает туда взор, краем глаза замечая, как ворох снежинок с деревьев сыплется вниз. Она немного отступает ещё назад и ощущает за спиной ствол дерева, заведя ладонь, прикасается к нему и продолжает внимательно всматриваться в густую ночь, отчётливо различая все очертания леса.       Наступает слишком неестественная тишина, и ей уже думается, что господин Эйвери убежал далеко вперёд и поджидает где-то там, но только она собирается сделать шаг, как неожиданно из-за ствола дерева за плечо её хватает ладонь, однако Гермиона так резко реагирует, что в одну секунду вырывается, отталкиваясь от ствола, и стремительно убегает дальше, ощущая, как кровь от испытанного от неожиданности адреналина неумолимо разгоняется и подступает к сердцу, чтобы издать глухой удар.       Стук — он кажется ей настолько громким, что создаёт впечатление будто прозвучал выстрел.       Где-то сбоку краем глаза она замечает трепыхание ветки, мгновенно смотрит туда, и тут же, не глядя, резко врезается в чужое плечо, из-за чего приходится поднять глаза и отшатнуться.       Господин Эйвери находит её пальцы своими, переплетая в захвате, и тянет на себя, утыкаясь ей в каштановую шевелюру, и, вздымая грудью, глубоко вдыхает аромат, на что Гермиона резко выдыхает, затаивает дыхание и прислушивается к тишине царящего леса, осторожно кладя ладонь на жакет, даже сквозь тонкие перчатки ощущая золотые нити. Очень медленно тот просовывает свободную ладонь на талию, немного сдавливает, вплотную прижимая к себе, носом осторожно проникает к уху и снова глубоко вдыхает аромат, из-за чего у Гермионы обнажается непосильный ей инстинкт, и она ощущает, как полость рта наполняется тягучим сладковатым ядом, заставляющий приоткрыть губы, слегка стиснуть зубы и сквозь них втянуть воздух. Она тяжело выдыхает и послушно опускает веки, как только чувствует на коже, чуть ниже мочки уха, прикосновение сжатых прохладных губ, которые даже не целуют, а просто прижимаются и на некоторое время замирают, пока та невольно не сминает в своей ладони расшитую золотом чёрную ткань на груди, приводя того в движение. Очень медленно он скользит по щеке губами, поворачивая к ней голову, и позволяет заглянуть ему в глаза, так ярко мерцающие звёздами в серебряных омутах, что Гермиона с болью проглатывает тягучую слюну и чувствует, как не в силах выдержать настолько пристального, незнакомого завороженностью взора, обнажающего в ней сладострастный инстинкт и одновременно вызывающего чувство опасности.       Она ещё сильнее сжимает жакет на груди и очень медленно опускает голову вниз, после чего ощущает, как тот делает к ней полшага, и ей приходится уступить, попятившись к стволу дерева, на который упирается пышной юбкой, и под слабым давлением запрокидывает голову назад, снова встречаясь с плавящим в глазах серебром, настолько близко созерцающим её, что Гермиону настигает неукротимая дрожь, остро укалывающая каждый нервный волокон. Он неотрывно разглядывает её и только спустя некоторое время показывает слабую улыбку, опускает голову, позволяя соломенным кудрям спрятать его искрящийся взгляд и проступающую тень насмешливости, и отступает на шаг назад, заставляя Гермиону выпустить из пальцев его жакет, а затем аккуратно тянет за собой, разворачиваясь в глубь леса.       У неё скапливается слишком много яда и, будто движимая нитью кукловода, Гермиона следует за господином Эйвери, ускоряя шаг настолько быстро, насколько он тянет её за собой, переходя на бег и ловко помогая ей обогнуть десятки или сотни деревьев. Очень скоро лес приобретает знакомые очертания, и она понимает, насколько близко находится дом, который они покинули ещё днём и только сейчас поднимаются по ступенькам главного входа. Господин Эйвери открывает дверь и ладонью изящно уводит вперёд, чтобы она первая зашла внутрь, затем следом переступает порог и ведёт её сразу же к парадной лестнице на второй этаж. Гермиона чувствует себя так странно, будто движется во сне и в нём же ощущает приближение чего-то такого, что не поддаётся её осознанию — каждый шаг приближает её к тому, в чём ей приходилось иллюзорно растворяться в мыслях, но теперь это вызывает что-то опасливое и противоестественное, потому что реальность вразрез способна отличаться от тающих грёз.       — Как скоро господа вернутся домой? — приглушённо интересуется Гермиона, чуть сильнее сжимая держащую её ладонь, не понимая свои неразборчивые ощущения от действительности.       — Их не будет, как минимум, до утра, — тихо отзывается господин Эйвери и уже на втором этаже ведёт её по коридору дальше.       — В таком случае вам не обязательно вести меня в мою комнату, ведь... — слабо начинает та и замолкает, улавливая на себе ослепительный серебристый взор, который враз обращается к ней, как только сердце невольно пропускает глухой удар.       И будто в замедленном действии она наблюдает, как тот останавливается и поворачивается в её сторону, наступает ближе и грациозно поднимает ладонь к воротнику его тёмной накидки, накрывающей её плечи, проникает под ним к шее и притягивает к себе, превращая взор в зачарованный и манящий, влекущий Гермиону вперёд. Она послушно поддаётся, не смея отвести от завораживающего мерцания взгляд, и снова ощущает, как неукротимая дрожь одолевает тело, и тот в ответ проскальзывает к подчёркнутой корсетом талии и крепче сжимает её, будто собираясь вобрать в себя эту дрожь, осторожной поступью, как на охоте, заходит ей за спину, ласково проводя невидимую линию по животу, оставляя ладонь на нём, и прижимается к ней вплотную, склоняя голову и прикасаясь щекой к мягкому шёлку её волос.       Гермиона снова скапливает яд и тяжело сглатывает, пропуская через себя неконтролируемую дрожь, обжигающую слабым разрядом тока, чувствует, как ладонь с живота по кружевам осторожно опускается чуть ниже, нежностью своего касания вызывая лёгкую судорогу, и интуитивно послушно отклоняет голову набок, позволяя господину Эйвери размеренным дыханием подобраться к её уху. Он дышит так тихо, но касается настолько тёплым воздухом, что подкашиваются ноги, и под весом тяжёлого платья Гермиона чуть упирается спиной в него, предчувствуя необъяснимое слабостью падение, на что тот поддерживает, головой оттесняет ей волосы, заставляя обернуться на него и уловить белоснежные звёзды, молниями искрящиеся в глазах. При виде их она не сдерживается и опускает веки, позволяя господину Эйвери безропотно прикоснуться губами к щеке, скользнуть к скулам ниже и сильнее сдавить ей корсет, теперь показавшийся настолько тесным, что перехватывает дыхание. Его эфемерные касания губ были сравнимы с касанием лепестков бархатистых лилий — такие же нежные, гладкие и внушающие свежесть, — и Гермиона снова роняет голову набок, позволяя оттеснить воротник накидки и прикоснуться к бледной коже шеи, и, ощущая, как тонкие губы приоткрываются, чтобы захватить тонкий шёлк тела, медленно распахивает глаза, испытывая новую порцию дрожи и бесконтрольно вырвавшегося адреналина, повлекшего ещё один глухой слабый удар сердца.       Господин Эйвери ощутимо пытается себя укротить, но всё же после глухого стука резко разворачивает Гермиону к себе лицом, грудью прижимает к оббитой мягкой тканью стене, придавливая к ней одно запястье в цепком захвате, с болезненной одержимостью в серебристых глазах улавливает её рассеянный взор и удерживает его на себе, свободной ладонью скользя по оборкам белоснежного платья с живота к плечу, стискивая в сторону прочную ткань накидки. Та от неожиданности рвано выдыхает, приоткрывая и облизывая губы, и машинально хватает его за плечо, сминая в пальцах бархатистую ткань жакета, то ли в попытке остановить, то ли, наоборот, притянуть к себе. А затем он неожиданно осторожно заводит ладонь с плеча к шее, ей под волосы, притягивается к её губам и щекой скользит по ним, заставляя её оставить на коже влажный след. Его пальцы сжимают ей густые волосы, проникая к затылку, а сам горячо выдыхает ей в ухо, выпуская пригвождённое к стене запястье и устремляясь ладонью вниз, очерчивая контур утончённой талии.       Гермиона чувствует, как в глотке скапливается слишком много яда, потому интуитивно тянется чуть ближе к открытым скулам, касается губами, осторожно захватывая прохладу нежного бархата, и готова полностью поддаться инстинкту, как неожиданно господин Эйвери отстраняется от неё, снова хватает за руку и отталкивает от стены на себя, попятившись назад. Та, ощущая неудержимое желание обнажить охотничий инстинкт, мгновенно следует за ним, во все глаза глядя в завораживающий блеск, и позволяет завести себя в незнакомую ей комнату, отделанную в тёмных графитовых тонах ткани, мебели и произведений искусств, что Гермионе кажется, будто она попала в какое-то мрачное, но величественное царство настоящей тьмы, где темноту не рассеивает, а наоборот, подчёркивает тёплое свечение плачущих свечей в канделябрах.       Господин Эйвери в грациозном жесте притягивает к себе и заставляет развернуться вокруг оси, затем отпускает ладонь, удержав Гермиону к себе боком, и отходит на несколько шагов назад, окидывая её оценивающим взглядом.       — Сними накидку, — полушёпотом приказывает он, задерживая взгляд на спрятанном под тканью плече.       Не чувствуя никакой подавленности воли, но как не в себе она немного поворачивается к нему лицом и отмыкает позолоченную застёжку, затем неторопливо смахивает с одного плеча ткань и позволяет ей соскользнуть с другого, после чего та сваливается по юбке на пол за её спиной, и Гермиона поднимает блестящий взгляд на господина Эйвери, замечая, как он пристально осматривает её фигуру, уходящую в пол юбку, а затем снова возвращает взгляд к обнажённым плечам и ключицам. Гермиона ощущает лёгкий холод, поддаётся дрожи и предчувствует, как пронзительный, источающий хорошо скрываемую жадность взгляд вызывает в ней что-то боязливое и одновременно притягивающее. Она думала об этом моменте тысячу раз, до глубины души не понимая, почему этого никогда с ней не случалось, а сейчас, в реальности, это всё вызывает другие впечатления: помимо умопомрачения где-то рядом рыскает боязнь, которая немного удерживает сладострастный инстинкт и не позволяет молниеносно броситься к вампиру, только заставляет оставаться на месте и послушно выполнять всё то, что ей велят.       Осторожно. Медленно. Аккуратно. Неспеша.       Несколько мгновений тот сохраняет неподвижность, затем размеренными шагами заходит ей за спину, обступает с другой стороны и ладонью легко оттесняет вбок её волосы, заводит пальцы к острым ключицам и проводит по ним линию от одного конца к другому, обнажая слабую лукавую улыбку при виде того, как она немного приподнимает подбородок, послушно позволяя её трогать, после чего роняет ладонь вниз, наклоняется к Гермионе и наполненным загадочностью тоном в губы сквозь предвкушающую улыбку полушёпотом произносит:       — Слишком нежен тончайший страх.       Она поднимает взгляд с изогнувшихся в насмешке губ на радужки, в которых плавится раскалённое серебро, и приоткрывает рот, чтобы отозваться, но чувствует, как не может произнести ни слова, завороженно всматриваясь в опасные омуты, будто бездумно погружаясь в них с головой. Господин Эйвери выпрямляется, сбрасывая тени очарования, и снова отступает на шаг в сторону, окидывая её пронзительным, придирчивым взглядом, затем отходит к кровати, поворачивается к Гермионе лицом и без слов ладонью в изящном жесте подзывает к себе. Не чувствуя пол под ногами, словно по мановению невидимой нити она пересекает тёмную комнату, оказывается напротив него и замечает, как он осторожно кладёт ладони ей на талию, опускается вниз на кровать и скользит по кружевам и оборкам платья чуть ниже, цепляя пальцами ленты и рюшки, намеренно запутываясь в них и плавно устремляясь ещё ниже, пока не касается белоснежных бантов на подоле, чтобы медленно потянуть ленту на себя и распустить один бант.       Гермиона завороженно наблюдает за каждым его аккуратным движением, подмечая, с каким трепетом и наслаждением его подушечки пальцев щупают гладкость шёлковых лент и распускают одну за одной, разъединяя на подоле бархатистую тяжёлую ткань от тонких слоёв шёлка. Он слишком медленно распутывает их, лёгким толчком в сторону заставляя её неторопливо поворачиваться вокруг своей оси, пока она снова не оказывается к нему лицом, а последний лоскут банта не спадает с его ладони. Неторопливо разобравшись с лентами и тряхнув кудрями, господин Эйвери поднимает голову вверх, к корсету, запускает ладонь к удерживающим юбку узлам тонких нитей и так же медленно тянет одну за одной на себя, внимательно наблюдая, как та сильнее спускается вниз, пока последняя нить не становится развязанной, и бархат не устремляется Гермионе в ноги, освобождая от тяжести платья и обличая полупрозрачные слои белоснежного шёлка. А затем он осторожно заводит ладони за спину, заставляя её переступить спавшую в ноги юбку, притягивает к себе и прижимается щекой к платью в области бёдер, плавно скользя выше и сжимая в пальцах шёлк, запутываясь в наглухо завязанных нитях корсета.       Гермиона немного прикрывает веки, сглатывает тягучую сладость, осевшую на языке, и инерционно вонзается пальцами в соломенный шёлк кудрей, улавливая, как тот отзывчиво поддаётся её мягкому захвату, плавно поведя головой в сторону её ладони, и обнажает её полуприкрытому взору тень блаженной улыбки, прояснившуюся на матовом лице. Он дрожит светлыми сомкнутыми ресницами, глубоко вдыхает, находит её ладонь и притягивает к своим губам, заставляя пальцами, обтянутыми в прозрачный шёлк, скользнуть между ними, чтобы обдать горячим дыханием, и Гермиона невольно сильнее сминает ему шелковистые кудри, ощущая, как в артериях слишком стремительно разгоняется кровь, предвещая череду глухих ударов сердца.       В этот же миг она осторожно отстраняет от себя господина Эйвери, поддаваясь секундному замешательству и подступающему испугу, свысока ловит его пронзительный, требовательный взор, моментально поднятый на неё, и не сразу понимает, как он тянет её за руку, призывая опуститься и погрузиться в шёлк платья в его ногах. Как только её колени касаются пола, он уже смотрит на неё свысока, обнажает белоснежный ряд зубов в игривой улыбке и притягивается к её губам, складывая свои в коротком слове:       — Ближе.       Гермиона вздрагивает ресницами и смотрит на тонкие губы, очень медленно притягиваясь к ним, но тот плавно отстраняется назад, увлекая её за собой, заставляя подступить ближе, выпрямиться и оказаться между его ног. Его колени немного сжимают её, из-за чего приходится приподнять руки и опустить их на тёмную ткань, но только одна ладонь ложится ему на ногу, как другую господин Эйвери тут же перехватывает, удерживая с Гермионой зрительный контакт, мягко сжимает её пальцы, затем устремляется к запястью, перевязанному лентами, и неторопливо достигает банта. Затем он поворачивается щекой к её губам и пристально наблюдает за тем, как распускается белоснежный шёлк, в то время как Гермиона инстинктивно скользит по очерченным скулам выше и прижимается губами чуть ниже мочки уха, сминая медовые пряди, тем самым неожиданно выбивая из господина Эйвери тихий протяжный вздох.       Кажется, ему безумно нравится это прикосновение, потому что сначала он искушённо поддаётся, медленно склоняя голову набок, с блуждающей улыбкой закатывая глаза, и только потом резко распахивает веки, будто сбрасывая наваждение, выпрямляется, поворачивается к её губам и осторожно накрывает своими, одновременно стягивая распущенную ленту с предплечья.       Гермиона предчувствует, как в глотку подступает что-то удушливое, как кровь в невыносимом трепете стремительно разгоняется по артериям, достигая даже наитончайших капилляров, как в груди что-то необъяснимое расползается моментально вырисовывающейся паутиной и захватывает её во власть чего-то мягкого, липкого и сладковатого. Она в ответ покорно приоткрывает губы, опуская веки, но не успевает ощутить манящий вкус, как господин Эйвери дразняще отворачивается в сторону, ладонью медленно скользит по предплечью к обнажённому плечу и издаёт ей в волосы тихий смешок, аккуратно обнимая свободной рукой её за спину, чтобы прижать к себе.       Настолько насмешливый жест распаляет, потому Гермиона на мгновение вдыхает аромат чёрной дорогой ткани на груди, а затем настойчиво тянется выше, чтобы повторить ласковое прикосновение, свёдшее господина Эйвери в горячительное томление, но он уклоняется, очевидно, поняв её намеренье, со смешком отстраняется ещё дальше, проводит пальцами линию по её острым ключицам, пристально наблюдая за своим движением так, будто именно в нём сейчас заключена вся жизнь, и чуть сильнее сжимает её между своих ног, не позволяя хоть на чуть-чуть приблизиться.       Ей так не нравится.       Мятежность подступает к груди, и, поддаваясь этому пёстрому на ощущение позыву, она снова предпринимает попытку приподняться и дотянуться до него, но тот откидывает голову назад, немного наваливаясь спиной на кровать, и озорно смеётся, упираясь ладонями ей в плечи, всё так же не позволяя приблизиться к себе. Гермиона не в силах преодолеть вспыхнувший инстинкт, очень резко выворачивается из захвата и, приподнимаясь с колен, проникает выше. Господин Эйвери, наконец, уступает её настойчивости и позволяет ей подобраться, ощущая её колено между ног, но в следующее же мгновение ловко хватает её запястья, отталкивает в сторону, моментально опрокидывает на спину и нависает сверху, устремляя на неё ярко горящий взгляд — предупреждающий, веющий чем-то хитрым и смертоносным, обладающий предвкушением и озорством без тени недавно прозвучавшего безмятежного смеха.       Слишком медленно он склоняется к ней, щекочет кожу мягким шёлком волос, эфемерно проводит линии по её лицу губами, дразня и заставляя Гермиону дышать глубже и требовать больше, а затем полностью потерять рассудок, поддаться неукротимому желанию и дёрнуться выше, чтобы настигнуть и прекратить эту с ума сводящую игру. Инстинкт поглощает целиком, оставляя перед глазами одну-единственную цель, которую та любой ценой собирается достигнуть, но господин Эйвери изворотливо уклоняется и усмехается ей в губы, не позволяя обхватить свои, крепко прижимает запястья к кровати и быстро переставляет колено к спрятанному за слоями шёлка бедру, зажимая Гермиону между ног. Его глаза так опасно и притягательно сверкают, искря чем-то до невозможности лукавым и жадным, что ей кажется, будто они вот-вот начнут её поглощать, вбирая в себя всю её суть, мгновенно усмирённую и замершую от предчувствия чего-то слишком щекотливого и боязливого — того, от чего начинают дрожать колени с одним лишь осознанием, что она сдерживаема неподвластной ей силой и зажата между ног вампира, который, судя по взгляду, в этот раз уже не выпустит из рук то, чем ему хотелось обладать.       Сладострастие немного притупляется, прозрачным блеском проясняя инстинкт самосохранения, и Гермиона интуитивно и изворотливо пытается взобраться на кровати выше, показать отталкивающий жест, поддаваясь подступившему испугу, но тот, учуяв его и глубоко вдохнув в себя, распалённый манящим ароматом резко бросается к ней, нетерпеливо зарывается в шёлк её волос, проникает к затрепетавшей жизнью шее, задрожавшими губами имитирует укусы и сильнее стискивает трепетное под ним тело, заметавшееся между необузданной боязнью и удушающим умопомрачением. Она с жаждой грудью упирается в его, немного выгибаясь в спине, но ладонями стремится вырваться из цепких пальцев, испытывая странное ощущение от мысли, что острые зубы могут рассечь ей кожу и наполнить мрачную в графитовых тонах комнату запахом её крови, вводя того в дурман и сладкую агонию, угрожающую её жизни.       Гермиона шумно втягивает воздух и протяжно с томным стоном выдыхает, ощущая, как ласковы, нежны и одновременно страстны утончённые губы и мягкие касания языка, чувственно терзающие ей шею, заставляющие своей сладостью с каждым мгновением безропотнее поддаваться чужому не укрощаемому желанию, прогибаться под напором и с усилием сглатывать тягучую слюну, перемешанную в сладостно-терпкий коктейль с ядом. Спустя ещё мгновение инстинкт самосохранения погибает, и она обессиленно отворачивает голову в сторону, позволяя беспрепятственно овладеть всем участком шеи и ключицами, чувствует, как неумолимо жадно всюду исследуют намокшие в сладковатом яде губы, и слышит, как его зубы начинают неудержимо постукивать. Гермиона теряется в этом звуке, видит, как перед глазами всё застилается чернеющей бездной, и лишь спустя некоторое время замечает в ней мерцающие звёзды, прожигающие её взор так, будто желают её сожжения. Они сверкают самыми жгучими ослепительными прожекторами, вводят в бессильную эйфорию и желание подчиняться, отдать себя на растерзание и жаждать блаженства, довериться нависшей опасности, скользнуть по тонкому лезвию, оступиться и сорваться вниз. Его обворожительный взор всё внутри заставляет биться в конвульсии, испытывать удушение, не выносить палитру вызываемых им ощущений, отчаянно и судорожно выдыхать и болезненно сжимать его пальцы своими, погружаясь в лавину чего-то до ужаса громоздкого, томительно липкого и очаровательно восторженного — он бережно сжимает её пальцы в ответ, накрывает её пересохшие губы и осторожно имитирует укус, вызывая теперь и в её смоченных ядом зубах дрожь. Гермиона отзывчиво имитирует в ответ, только более болезненно и жадно, из-за чего господин Эйвери грациозно отстраняется, сверкая безжалостной насмешкой, и та сжимает скулы от того, что её снова дразнят, её действия контролируют, а желания и порывы сдерживают и укрощают.       Неожиданно он выпрямляется, выпуская её тонкие запястья, резко поднимается, слезая с неё, стряхивает соломенный шёлк, спавший на горящие белым пламенем глаза, и протягивает открытую ладонь. Та в замешательстве вкладывает свою, с непониманием туманным взором уставившись на него, и в миг чувствует, как он легко поднимает её за собой, притягивает ближе, круто разворачивает и чувственно прижимает к себе спиной, запуская одну ладонь к ключицам, а другую — к кружевным оборкам юбки ниже живота. Нежное и одновременно жадное прикосновение вызывает болезненный спазм, и Гермиона, опустив от томительной слабости веки, рвано выдыхает, подаваясь бёдрами к господину Эйвери, на что он сразу же забвенно зарывается ей в волосы, сильнее сдавливает ладонью шею и с напором заставляет откинуть голову ему на плечо.       Гермиона приоткрывает глаза и видит бескрайнее тёмное полотно потолка, ощущает, как ладонь сильнее сжимает обнажённую шею, но через несколько мгновений уже скользит сначала к скулам, — пальцы касаются пересохших губ, нежно приоткрывая их, — затем устремляется обратно к шее, ключицам и останавливается на оборках сильно сдавливающего грудь корсета, туго затянутая тесьма которого не позволяет проникнуть под него. Проведя кончиками пальцев по краю оборок, господин Эйвери чуть сильнее сдавливает платье ниже живота, из-за чего Гермиона чувствует новый сладострастный спазм внутри, интуитивно прижимается к нему плотнее, выгибая спину, и слышит, как сердце не выдерживает и отбивает удар.       В эту же секунду тот обхватывает её за талию, круто разворачивает, поднимает над полом, и в следующее мгновение Гермиона обнаруживает себя прижатой к дальней стене комнаты, обитой графитовой тканью, а на неё смотрят настолько звериные дикие глаза, что от недоброго и одновременно томительного предчувствия подгибаются колени. Она медленно ослабевает, испытывая во всём теле дрожь, мёртвой хваткой вонзается в напряжённые плечи и бессильно выжидает, что он сделает дальше.       Она чувствует себя самой настоящей глупой ланью, которую загнали в безвыходную ловушку, невыносимо пугающую и в то же время безудержно манящую самым неукротимым сладострастием, к которому любой ценой жаждет прикоснуться, проникнуться и раствориться в нём. Она играет с хищным зверем и уже не в состоянии остановить игру, выпустив из рук все нити, за которые могла тянуть, и, оставшись окружённой в западне, отдалённо осознаёт, что заранее проиграла, потому что не может удержаться от того, как осторожно господин Эйвери притягивается к её губам, мягко прикусывает нижнюю, обнажая едва сдерживаемую дрожь, и получает в ответ бессильную покорность его дразнящим касаниям, что начинают исследовать её лицо, скулы и ключицы, слишком пронзительно щекоча мягким шёлком витиеватой соломы кожу.       Необузданная дрожь опаляет нервы, и Гермиона не может вынести щекотливую сладость губ возле мочки уха, издаёт нервный смешок, закатывая глаза, и головой пытается отстранить господина Эйвери от чувствительного места, но тот, наоборот, упорнее проскальзывает ей под волосы, вызывая в ней протяжный, неудержимый от щекотливости смех, звучащий самым чистым перезвоном колокольчиков, который его слух жадно улавливает и требует на этом не останавливаться. Она не выдерживает его напора, отворачивается и на мгновение уступает, пропуская к заветному участку кожи, затем снова пытается вытеснить, с силой стараясь прижаться к своему плечу, испытывая нестерпимое будоражащее ощущение от того, как утончённые губы становятся жадными, будто собираясь её замучить в щекочущей агонии. Гермиона не может успокоиться, позволяя высокому перезвону заполнять комнату, в сопротивлении начинает извиваться телом, прижатым к стене, и невольно вонзает ладонь ему в кудри, жадно сминая их от пёстрой смеси противоречивых чувств. Очень скоро становится настолько невыносимо терпеть щекотливые прикосновения и их обжигающую сладость, что смех превращается в визг и степень его отчаяния, как и маниакальное желание господина Эйвери слышать крик, по секундам увеличивается. Гермиона намеренно пытается сползти вниз, по стене, не в силах сдержать в напрягшемся теле нервную дрожь, и судорожно выдыхает, отдалённо осознавая, что тот увлёкся, потому сильнее сминает ему кудри, поддаваясь подступившему испугу, и томно шепчет:       — Отпустите, прошу вас...       Буквально на мгновение она ощущает освобождение, а затем от более чувствительного прикосновения снова издаёт истеричный смешок и изо всех сил пытается скатиться к полу, чтобы спрятаться от удушливого обожания, так сладко закружившему в воздухе, что аромат действует подобно яду, ввергающему в бессилие и одновременно ужас перед смертельной опасностью. Пальцы, сжимающие соломенный шёлк, не слушаются, смех превращается в молебный стон, звучащий так томно и сладко, что господин Эйвери уступчиво опускается вместе с ней вниз, с жадностью вызывает ещё один молебный стон, прикасается ладонью к обнажённому плечу, уводит к груди и сильнее стискивает Гермиону в другой руке за талию.       — Прошу вас, — протяжно шепчет ему в шёлк, закатывая глаза от невыносимой сладости, а затем взвизгивает от мучительно-щекотливого захвата губ на шее, находя его уже болезненно терзающим, и тонким голосом добавляет: — Пожалуйста...       Её утягивают в слишком вязкую трясину, наполненную обжигающей нежностью, болезненной одержимостью и вызывающую отчаянное бессилие, заставляют издавать протяжные стоны от противоречивых чувств, жадно вонзаться в мягкую витиеватую солому и начать постукивать зубами от ярко воспламенившегося сладострастного инстинкта.       И наконец господин Эйвери медленно отстраняется, прекращая мучить, притягивается к её губам и замирает, позволяя ей поддаться импульсу и овладеть ими. Он намеренно её искушает, заставляет выбирать: продолжать играть с ним или нет, — и точно знает, что, несмотря на всю опасность, она не сможет удержаться и с жадностью выберет первое. За всё время существования с проклятьем вампиризма Гермионе так никогда и не удавалось по-настоящему углубиться в сладострастную игру, ограничиваясь лишь жарящими прикосновениями, болезненными поцелуями и жадными стискиваниями жертв, которые задыхались от умопомрачения ею и погибали в её руках. За всё время она ни разу не вкусила сласть всего вампирского инстинкта, иногда с разочарованием думая над тем, что остальным это знакомо и им будто не угодно, чтобы она испытала себя и пропала в пёстрых тонах страсти. Ей до нетерпения хотелось узнать, что значит быть обласканной и пойманной неукротимыми путами похоти, что захватили бы её и окунули в сладкую бездну с головой, и сейчас, осознавая возможность, наконец, достигнуть и прикоснуться к этому, да к тому же не с хрупкой жертвой, что от случайного неверного движения может испустить последний вздох, а с вампиром, который, к тому же, стал её путеводной звездой в новой жизни, она просто не может упустить настолько желанный шанс и безоговорочно не довериться ему в этом вопросе, как она бескрайно доверяла в других.       Достигнуть своего заветного желания и перейти границу вседозволенности с ним — это предел мечтаний.       Неукротимо постукивая смоченными ядом зубами от распалившегося желания, Гермиона с жадностью ощущает сладкий привкус, преодолевает дрожь, скользит языком по уголку чужих губ, приоткрывая их, и осторожно накрывает своими, привставая на коленях чуть выше, позволяя тому немного выпрямиться. В следующее мгновение она видит, как из-под полуопущенных светлых ресниц сверкает озорной блеск белоснежных звёзд, а ещё мгновение спустя судорожно стонет и пытается вывернуться из крепкого захвата, чувствуя, как господин Эйвери, ловко отстранившись, заново начинает терзать найденную чувствительную зону под ухом, прикосновения к которой в разы стали ощущаться пронзительнее и чувственнее. Гермиона со всей силы сжимает ему плечо и волосы, издаёт гортанное хныканье и плотнее прижимается к стене, будто желая раствориться в ней, лишь бы не сносить настолько жарящей ласки, играющей на натянутых нервах, — она не знала, что это настолько пронзительно и невыносимо горячо; она не знала, что настолько острые чувства способен в ней вызвать господин Эйвери; и она уверена, что это только начало.       Обжигающие импульсы током пронзают тело, болезненно схватывают низ живота и вызывают желание растечься жижей на поверхности пола, а чужие губы жадно устремляются ниже, обласкивают всё до оборок на груди, и, пропадая в нежнейших ощущениях, Гермиона бессильно прижимает господина Эйвери к себе, издавая томный вздох, — настолько пьянящей эйфорией её не наполняла ещё ни одна жертва.       Она с трудом сглатывает яд, мечась из крайности в крайность, и, резко получив очередное освобождение от мучительных ласк, видит перед собой горящие глаза, плавящие её в раскалённом серебре, очаровывающие белоснежным сиянием и угрожающие озорным блеском — глядя в их непомерное волшебство, Гермиона готова сделать всё что угодно.       Господин Эйвери на несколько мгновений кажется вернувшим себе осознанность, спокойным и даже недосягаемым, пронзает пристальным взором, выгибает губы в слабой улыбке, обнажая немного заметное остриё клыков, и точно видит и чувствует её как на ладони.       — Разожми, — приказывает полушёпотом, не сводя с неё завороженного, принявшего лукавый отблеск взгляда.       Гермиона послушно разжимает пальцы, чувствует, как тот выпускает её из объятий, и позволяет ему отклониться, после чего господин Эйвери поднимается на ноги, делает к ней полшага и лёгким, изящным жестом прикасается к её подбородку, поднимая его на себя и встречая её туманный, мерцающий в сумраке взор. Она снова сглатывает скопившийся яд и едва преодолевает порыв подскочить следом и с жадностью вызвать чужое удушливое обожание, с которым страшно, но слишком желанно играть.       — Поднимайся, — убирая ладонь с лица, тем же тоном зовёт он и протягивает руку, в которую Гермиона вкладывает свою и через секунду оказывается на ногах.       Господин Эйвери медленно пятится и тянет её за собой вглубь комнаты, затем выпускает ладонь и приказывает:       — Стой здесь.       Гермиона пристально следит за тем, как он неторопливо отдаляется от неё, подходит к каминной полке и берёт незнакомый предмет, лишь на мгновение сверкнувший металлическим отблеском в руке, затем возвращается обратно к ней, и теперь она узнаёт в этом предмете короткий нож, снова замерцавший стальным отблеском в глазах. Сдержанная, оттеняющая лукавостью улыбка на тонких губах грозит чем-то пугающим, и Гермиона невольно оступается на полшага назад, на что господин Эйвери качает головой, позволяет кудрям упасть на глаза и медленно смыкает на мгновение ресницы, не одобряя её попытку отступить, затем оказывается рядом и заходит ей за спину.       Его рука, будто змеей, аккуратно заползает со спины под грудью и прижимает к себе ближе, как вдруг остриё ножа упирается ей в сонную артерию, а затем эфемерно царапает поперёк шею, заставляя Гермиону осторожно выпрямиться, натянуться как струна и приподнять подбородок, испытывая колкий, щекотливый испуг от прикосновения холодного оружия — острый конец доводит невидимую черту до плеча, цепляет ей шёлковые пряди, легко отводит их за спину, и, наклоняясь к уху, господин Эйвери проникновенно произносит:       — Доверяй мне, как себе.       Гермиона судорожно сглатывает тягучую слюну, прикрывает веки, стараясь успокоиться и не позволить назревающей дрожи поглотить её, и глубоко вдыхает витающий сладковато-терпкий аромат коктейля своих чувств — она и так всё время безмерно доверяла ему, так почему же ей должно быть страшно?       Господин Эйвери выпускает её пряди с острия, позволяя им снова накрыть плечо, и Гермиону всё-таки захватывает дрожь от того, как металл неторопливо скользит по спине до кружевных оборок и проникает под корсет. В одно мгновение от резкого движения господина Эйвери она вздрагивает, от испуга ощущая упирающееся в глотку сердце, и не сразу понимает, что на груди ослабевает тугая тесьма, а за спиной раздаётся озорной смешок — он всего лишь перерезает крепкие узлы шнуровки, которые ещё вчера днём сам же и завязывал.       Следующее резкое движение Гермиона воспринимает спокойно, ощущая, как вторая тесьма ослабляет захват, а спустя некоторое время внизу ещё три узла разрываются острым лезвием, и шнуровка легко расползается на спине, позволяя ей глубже втянуть в себя воздух и витающие в нём соблазнительные ароматы. Господин Эйвери цепляет остриём шнурок и вытягивает его в сторону до тех пор, пока он не сползает со всех петель и не падает на пол, затем другой ладонью, что обнимает её под грудью, цепляет жёсткую кружевную ткань, снимает и легко отбрасывает в сторону, оставляя Гермиону только в нижнем платье.       Нож из его руки исчезает, потому как свободной ладонью он разворачивает её к себе, оттесняет грудью к кровати и лёгким жестом заставляет сесть на мягкую поверхность, затем сам опускается вниз у её ног, гипнотизирующе не отводя от обсидианового мерцания взгляд, запускает пальцы в слои шёлка юбки, скользит по ней к туфлям и медленно снимает одну за другой, накрывает обнажившиеся щиколотки нежным прикосновением и устремляет ладони под юбкой выше, улавливая бархат гладкой кожи, постоянно спрятанной за десятками тканей изо дня в день.       Его взгляд неестественен, мерцает опасно раскалённым серебром, кажется, будто в миг поглотит и утопит в очаровании омутов, но в то же время остаётся отстранённым и неприступным. Господин Эйвери сфокусированно следит за каждым движением её ресниц и, медленно склоняя голову набок и позволяя соломенному шёлку спадать на опасно сверкающие одержимостью глаза, плавно притягивается к ней ближе, насколько выше его ладони в мягких, вызывающих дрожь и неукротимое желание касаниях скользят по ногам, пока не достигают коленей, а сам он не выпрямляется перед ней. Прячась за ворохом кудрей и глядя на неё исподлобья, он замирает, приоткрывая губы, завороженно смотрит ей в глаза, затем надолго опускает ресницы, глубоко вдыхая в себя витающие в комнате ароматы, после чего резко распахивает веки, и сердце Гермионы пропускает глухой удар и упирается в глотку при виде того, как в один миг плещущееся в омутах серебро темнеет, выражая до немыслимого жадный звериный взор.       Она падает в незыблемую пропасть, ощущая, как её накрывает слишком тяжёлая и душная в своём очаровании тьма, и в последний миг успевает понять, что этой ночью он точно сведёт её с ума.