Глава 11. Безумие
21 апреля 2022 г., 20:34
Бархатная кожа буквально обжигает подушечки пальцев — Джонатан скользит с оголившихся ступней под слоями нежнейшей ткани выше, к коленям, и ощущает, как с длительностью откровенного касания что-то невидимое подталкивает его наступить на край черты, возле которой очень давно балансировал, не смея безудержно поддаться едва укротимой тяге, а сейчас слишком невозможно не сделать последний незаметный шаг, чтобы в реальности не прикоснуться к грани и в болезненной и смирившей его с отчаянной одержимостью истоме не рухнуть вниз.
Нежность шелковистой кожи сжигает последние нервные волокна, по телу пробегает ошеломительный ток, в мгновение сначала отяжеляя так, будто его бездыханного бросают на эшафот, а после заряжая настолько болезненной тягой, несносной и неудержимой, что одолевает щекочущая дрожь, по велению которой, как перед броском, он медленно опускает голову, не сводя исподлобья сквозь витиеватые соломенные пряди неотрывный, чётко фокусирующийся темнеющий взор, вид которого вызывает в чёрных, как безлунная ночь, глазах грациозную тень испуга, переходящую в завороженность и манящее смирение. Маленькая и животрепещущая лань сдаётся и туманностью притуплённого взгляда признаёт, что её окружили, поймали, затянули путы и теперь вольны сделать всё то, что так желанно поймавшему её охотнику.
Она не выносит прожигающего звериного взора, как не в себе медленно опрокидывает голову назад, позволяя тяжёлым шелковистым кудрям потянуть её вниз, и будто в бессознательности падает на мягкую поверхность, бессильно прикрывая блестящие глаза. Джонатан жадно и неторопливо вдыхает сласть перемешавшихся ароматов, сглатывает разжижающую ядовитую слюну, вдохновлённо наблюдая, как каштановый шёлк обворожительно раскинулся на графитовом покрывале, затем смыкает на мгновение ресницы и опускает взгляд на белоснежные слои юбки, поднимает её до колен, обнажая их округлость и матовый тон, и прикасается сжатыми губами, вновь прикрывая веки.
В груди разрывает тупая боль от мысли, как долго и мучительно он этого ждал — месяца приравнивались к нескончаемым годам, — потому некоторое время остаётся неподвижным, переживая в себе неистовую томительную болезненность и невыносимый сладостный экстаз, смешение которых образуют настолько противоестественный коктейль чувств, что они заставляют задыхаться от неудержимости и растянуть в безумстве губы от их непреодолимости. Он приоткрывает рот, и яд моментально смачивает кожу, вызывая незаметное подёргивание ноги, по которой от поцелуев начинает разноситься тягучее тепло, потому как слышит: густая кровь разжижается ещё сильнее, очеловечивает юный организм до такой степени, что рокотание становится ярко различимым, предвещая животрепещущую череду участившихся ударов оживающего сердца. Обострившийся слух улавливает, как тонкие пальцы сминают покрывало, а следом раздаётся ожидаемый стук, оглушительно разрывая тяжёлый воздух в комнате. Джонатан враз распахивает глаза, резко выпрямляется, хватает Гермиону за ладонь и рывком заставляет поднять голову с кровати, на что она легко приближается к нему и не сразу понимает, как ловко он приникает губами к её волосам, оттесняет их и прожигает ядом кожу под ухом, вызывая в ней дрожь и короткий ошеломлённый возглас.
Он различил одну из её слабостей и ничего не может поделать с тем, чтобы не упиваться этой слабостью снова и снова, болезненно насыщаясь тем, как она дёргается, не вынося с ума сводящего её прикосновения, как судорожно сжимает его в пылких чувственных объятиях, слепо находя и вонзая нежные пальцы ему в соломенный шёлк, отчаянно путаясь в его витиеватости и совсем не понимая, что этим вызывает в нём настолько невыносимую жажду расплавить её своей лаской, что зубы принимаются отбивать неукротимый ритм, а губы настойчивее обжигают кожу, заставляя издать очаровательный тонкий вскрик. Улавливая его, он хочет слышать снова и снова, наслаждаясь перезвоном чарующего тона, вызванного им: его ласковыми, но настойчивыми жестами, его нежными, но жадными губами, его чувственным, но болезненным обожанием.
Гермиона с силой прижимается к нему, искренне желая вытеснить и прекратить сладко-щекотливое мучение, и тот обманчиво уступает, скользнув влажными губами ниже, даруя секундное освобождение, но тут же возвращается обратно, давит кожу языком, превращает касание в эфемерное и упивается ещё одним нервным смешком, перешедшим в томный скулёж. Невольно пальцы глубже зарываются ему в густую солому, отчаянным сжатием распаляя и ввергая его в беспросветную тягучую бездну, затопленную тяжёлым горячим воздухом, и он так же, как и она, растворяется в экстазе и его болезненности, заставляя Гермиону криком разрезать сгустившуюся тишину и от невыносимой жарящей муки забрыкаться, но противоречиво не выпускать его шёлк из пальцев, чувственно прижимая другой ладонью его за плечи к себе.
Её руки, мягкие и изящные, навеивают странное чувство чего-то давно забытого, но всем сердцем желанного, потому как вместо этого чувства на века поселилась тоска, которая впервые вздрогнула, истошно заныла и пожелала быть охваченной в кокон чего-то сгущающегося и плотного, тёплого и с ума сводящего, трепетного и неукротимо манящего — во что хочется бездумно погрузиться, позволить в этом до невыносимого жжения расплавиться, отчаянно упиваться этим и искушённо, даже сокрушённо сдаться.
Непослушные пальцы, отчаянно рыскающие в витиеватости волос, кажутся настолько невыносимо нежными, что Джонатан, испытав жажду вытеснить тоску, на несколько невозможных секунд, длиною будто в вечность, сдаётся, отстраняется от Гермионы, переставая её неудержимо мучить, слегка запрокидывает голову назад и бездумно следует манипуляциям её ладони. Она так совершенна в этом, что он в экстазе закатывает глаза, ощущая, как в груди снова разносится трепещущая приятная боль, током оглушая всё вплоть до глубоко спрятавшихся нервных волокон, затем лениво склоняет голову набок, чувствуя спавшие и укрывшие лицо пряди, и готов чуть ли не заурчать, как котёнок, лишь бы это не прекращалось и доводило его до самого крайнего исступления.
Под давлением умопомрачительных ощущений Джонатан проседает ниже, бессильно прижимается к Гермионе, принимаясь ласково об неё тереться, и испытывает цепенящую дрожь от того, как сквозь её осторожные пальцы просачиваются шелковистые кудри, разглаживаясь и снова принимая привычную им форму. В полости скапливается столько сладостного яда, что он рефлекторно приоткрывает губы и захватывает кружевные оборки на животе, пропитывая их тягучей слюной, затем приоткрывает рот ещё шире и сквозь платье имитирует желанные укусы, скользя ладонями с талии к спрятанным за юбкой бёдрам. В незыблемом забвении Джонатан путается в оборках и атласных лентах, с жадностью следует по мягкому шёлку платья и ощущает шероховатость кружева, опускается ниже и уже скользит по оголённым коленям, медленно склоняет голову, с блуждающей улыбкой предчувствуя чужие болезненные спазмы внизу живота, и, как во сне, прикасается к манящей теплом коже, затем губами интуитивно уводит чуть выше колена по внутренней части бедра, с болезненным наслаждением слышит томный стон и погибает в том, как Гермиона чувственно сжимает ему волосы, ввергая в нестерпимый экстаз.
На мгновение он замирает, буквально растворяясь в этом ощущении, неукротимо постукивает зубами, едва преодолевая желание вонзиться в кожу, обхватывает губами и слабо прикусывает, восхищаясь враз возникшим настолько одурманивающим ароматом её эмоций и тела, что будто теряется в слившемся коктейле ощущений, путая все свои органы восприятия подобно тому, как не вдыхает, а сквозь приоткрытые ресницы видит переливающиеся оттенки ароматов её чувств; на языке ощущает привкус того, как мягко и пронзительно Гермиона играется в его волосах, и он кажется ему неестественно нежным, терпимо горячим и окутывающим тонкой плотной пеленой вязкости, в которой Джонатан, буквально задыхаясь, тонет; слухом улавливает не только отзвук трепещущего ожившего сердца и разжижающейся по артериям крови, но и то, как истошно и умоляюще пронзают воздух её острые эмоции и проникновенные желания, в которых она так же, как и он, потеряла себя, следуя лишь рефлексам и инстинктам.
Джонатан скользит губами ещё немного выше, приподнимая подол платья, и втягивает в себя абсолютно новый аромат, который за всё время в ней никогда не распознавал, — аромат манит чем-то соблазнительно пёстрым, ласково обволакивающим, чувствующимся на языке бархатным лепестком лилии и через почти сомкнутые ресницы видимым лиловым оттенком, гармонично скользящим по графитовым тонам комнаты и перемешивающимся с его ослепительно белоснежной тенью чувственной одержимости.
Этот новый аромат неумолимо притягивает, так сильно, что, не ощутив в реальности на языке и не вкусив его, он не сможет оторваться.
Похоть — она так мгновенно и пронзительно наполняет собой воздух, расползается в каждую частичку его существа, отравляя разум и сводя с ума пестротой и мощью, что Джонатан больше не может сдержать прорезающиеся клыки и опасно проводит ими по нежной коже бедра, вызывая ответную дрожь и терпкий аромат чужого страха, затем, притягивая всё самообладание, на какое был способен, прячет хищный оскал и снова мягко ласкает губами кожу, с тягучим ядом сглатывая яркий привкус порочности и сладострастия.
Гермиона проникается к его прикосновениям, захлёбывается в своих же ощущениях, дрожит и томится в незыблемых спазмах, а затем с почти неслышным стоном выдыхает, сильнее стискивая ему кудри и позволяя сердцу уже в который раз издать глухой удар, после которого она даже не в силах забеспокоиться о том, что её поджидает дальше.
А он звучит как сигнал, выталкивающий Джонатана из одной крайности, призывая строптиво броситься в другую — зубы стискиваются, дыхание останавливается, слух фокусируется только на почти неслышной циркуляции крови, веки полностью распахиваются, и ладони мгновенно устремляются к тонкой талии, притягивают Гермиону ближе, из-за чего та, судя по всему, осознаёт вспыхнувший внутри инстинкт самосохранения и предпринимает мятежную попытку отстраниться, стремительно выскользнув и успев отодвинуться на прежнее место.
И снова она, сама того не понимая, провоцирует начать игру, в которой резко очнувшаяся в ловушке лань пытается выбраться из бесконечных сетей охотника, сладкими пытками пытающегося усмирить свою добычу.
В тот же миг Джонатан подаётся за Гермионой вперёд, с ловкостью перехватывает запястья, прижимая их к мягкому бархату покрывала, и нависает над ней, стискивая коленями её бока, а затем проникает ей под волосы к чувствительному участку шеи — к её неудержимой слабости, — и жарящим прикосновением губ вызывает истеричный смешок, переходящий в короткий визг. Она рефлекторно дёргается, подаваясь грудью вперёд и упираясь в него, затем ослабевает и со страхом пытается проникнуться к его ласкающему обожанию, и Джонатан отчётливо вдыхает её противоречивые чувства, одна часть которых с упоением разлагается в его болезненной одержимости, а другая — сопротивляется, страшась выпустить из виду тоненькую нить, держащую её с границей разума, по оставлению которого она боится провалиться во тьму и утерять свою связь с жизнью навсегда.
Он стискивает её сильнее, не в состоянии остановить свои манипуляции, жадно вслушиваясь в сдавленный не то крик, не то стон, маниакально желая слышать его громче и громче, ощутимее имитирует укусы, не сдерживая тягучий яд, и в болезненной удушающей страсти приходит к мысли, что желает впитывать в себя не её страх, который с самого начала их знакомства манил предвкушением и очарованием — уже давно ему кажется, что дело было не в нём и что это всего лишь было зацепкой, бесцеремонно обнажившей его кристально чистые инстинкты и потаённые желания. Он был настолько одинок, что безжалостная тоска овладела им на долгие века, лишив смысла в когда-то желаемом тепле, а с недавних пор напомнив о том, насколько оно очаровательно в своей незыблемой нежности и манящей тактильности. И в ответ на обретаемое он готов отдать всего себя: подвести и толкнуть в беспросветную пропасть своей болезненной одержимости, разжечь и расплавить в с ума сводящей нежности, заставляя сгорать и погибать в обжигающей неумолимой ласке, а следом снова вдыхать и воскресать в бережливых, но жадных объятиях, обволакивающих самым чувственным трепетом и неудержимым желанием держать и ни за что никогда из страстных рук не выпускать.
Он жаждет не страха, а хочет вдыхать и видеть то, что ему удалось раскрыть в ней минутой ранее: её соблазнительно пёструю похоть, открывшуюся именно ему, окрашенную в лиловые тона ласково манящих касаний и пронзительных желаний, способных вызывать к нему ответное болезненное обожание, в котором оба, судорожно барахтаясь и конвульсивно дёргаясь, удушат друг друга.
Гермиона дрожит и мечется, путаясь в чувствах и не понимая себя, пересохшими губами умоляет перестать её мучить, но отзывчиво выгибается и прижимается ближе, устремляя ему в ворох соломенных кудрей обжигающее томное дыхание, из-за которого Джонатан поддаётся искушённому желанию укротить её и ощущает, как стремительно прорезаются клыки и мягко утыкаются в нежную шею. Вмиг думая о том, как близок момент долгожданной эйфории, будто вечностью ранее мелькнувшей бархатным дразнящим лоскутом, за которым он так осторожно и чутко гнался, каждый раз укрощая пылающие желания, он не сдерживается и, вкладывая всю болезненность животрепещущих чувств, тихо протяжно стонет, ощущая, как клыки ранят мягкую кожу, пронзают и мгновенно выпускают тягучий, обжигающий высокой чувствительностью и наполняющий ласковым бессилием яд.
Едкая сласть живо проникает в изнурённый организм, пропитывает чем-то тягучим и ноющим, вызывая беспросветное умопомрачение, дурманящее чувство поддаться и откликнуться на каждое незаметное движение, отдать над собой власть, сорваться и беспечно лететь ниже и ниже, доверяя сомкнувшимся вокруг её талии страстным рукам. Она не может поднять кисти, медленно выгибается и тихим высоким тоном бессильно стонет, напитывая его слух дурманящим ощущением вдохновения и нестерпимого желания овладеть её трепещущим кровью телом, ожившим от его касаний.
Чувствуя на языке скапливающуюся, невероятно восхитительную на вкус кровь, Джонатан забывается, жадно сжимает хрупкое тело и в эйфории закатывает глаза, смыкая ресницы и не сдерживая стонущий вздох. С беспросветной одержимостью он чувствует, как Гермиону пробивает крупная дрожь, и сам начинает подрагивать от невыносимой сласти, обжигаясь покорившей всё нутро страстью, невозможным трепетом и умопомрачающей жаждой насладиться ею — её томительной близостью, её манящей жизнью, её ароматом порочности и сладострастия, — и с безмерным восхищением выпить её до дна. Он так долго этого ждал, в мыслях лелея яркой, но скоротечной вспышкой мелькнувшее воспоминание, в котором горячо прижимал Гермиону к своему телу, ощущал в своих волосах её бессильные запутавшиеся пальцы и с восторженным упоением вкушал слишком испепеляющее наслаждение от безумного притяжения, что сейчас, приоткрывая завесу к невыносимо желаемому, сгорал и сходил с ума.
Захлопнулась ловушка, и лань из неё не сможет выйти больше никогда.
Её дрожь набрала настолько высокую амплитуду, что у Гермионы откуда-то находятся силы, и рука смещается по графитовому покрывалу, устремляется к его плечу и лихорадочно скользит к шее, затем пальцы проникают к скулам, очерчивают линию к уголку губ и едва ощутимо приостанавливают его. Джонатан прислушивается к её ласковому прикосновению, издаёт протяжный сокрушённый вздох, эфемерно притрагиваясь к мысли, к чему могут привести скоротечные манипуляции, воспламеняется томительной жаждой, однако неохотно отстраняется, переключая внимание на прохладные пальцы, и один из них, захватывая губами, топит в горячительном изобилии крови и яда, неудержимым потоком скапливающимся в полости рта. Гермиона издаёт тихий протяжный стон, находя его губы настолько мягкими, что будто искушённо падает на самое дно его обожания, погибая в его ласковой, горячительной вязкости, не в силах сдержать обрушившуюся сверху лавину обжигающего тепла, подобного лаве проснувшегося вулкана. Её другая ладонь лениво поднимается и вонзается ему в волосы, из-за чего тот не сдерживается, не имея возможности преодолеть ошеломительную дрожь от прикосновения, разжимает губы и подаётся головой назад, растворяясь в нежнейшем касании и не замечая, как кровь начинает стекать с уголка рта.
В очередной раз она вводит его в ту крайность, из которой он едва смог выпутаться и не растечься лавой, прожигающей всё на своём пути, а теперь с упоением становится ею и снова безвозмездно готов отдавать всего себя, лишь бы она довела его до самого отчаянного исступления, на свой страх играясь с ним, дразня и вдыхая все его обнажившиеся чувства.
Чувства — настолько эфемерные, едва различимые, перемешанные в коктейль беспросветной нежности и удушающей жадности, одним касанием способные загубить их источник, но бескрайне обволакивающие, похитившие её ещё живое сердце и запершие его в ловушку, — невыразимы и непередаваемы, самые тончайшие, как паутина, сотканная из кроваво-красных нитей, располосовывающая Гермиону и режущая на части, после чего единственным прикосновением тонких мягких губ снова оживляющая и заставляющая вдыхать его пристрастие и безнадежную одержимость, из лап которой ей не выбраться никогда. Упиваясь этим, Джонатан то фокусирует на чём-то рассеивающийся взгляд, то закатывает глаза и ласковым котёнком начинает тереться об изящно высеченные, погибающие в эйфории черты лица, мимолётно касаясь приоткрытых губ, пылающих щёк, втягивающего в себя витающие ароматы носа и заглядывая в широко распахнутые мерцающие чёрной бездной глаза, в которых абсолютное непоколебимое подчинение граничит с самой вязкой влюблённостью и страстью. Она смотрит на него так, будто в этом мире не существует ничего, кроме него и той осторожной, но медленно убивающей ласки, что Джонатан готов мурчать от настолько искушённого, томного и доверчивого взгляда, потому с неукротимой скользящей энергией имитирует укусы на её скулах и губах, давая ей попробовать на вкус собственную кровь, оставшуюся на уголках его рта. От бессилия Гермиона ещё нежнее путается в витиеватости соломенного шёлка, импульсивно сминает кудри и задыхается при виде прожигающих её звёзд, ярким светом струящихся из серебристой пропасти взора, плотоядно пожирающего её. И в разуме у него ничего не остаётся, кроме отчаянной жажды, выраженной умоляющим шёпотом:
— Люби.
Будто по мановению невидимой нити она отзывчиво прижимает его за плечи к себе, не выпутываясь из вороха соломы, награждает сбивчивым томным дыханием и бессильно пытается зацепить его губы своими, по итогу дразня и обжигая своей аккуратностью и пробуждающимся желанием обнажить перед ним томящееся в трепетных чувствах существо. Её будто начинает выворачивать от нестерпимо мягкого очарования, что-то заставляет оживать и метаться под ним в сладостной агонии, жадно требовать ответного тепла и ещё большего обожания, и чувство, что своими нежнейшими жестами и кричащими эмоциями Гермиона вытягивает из него что-то слишком глубоко спрятанное и сокровенное, разбивает его на миллионы осколков, а затем сжигающим пламенем костра заново наделяет более мощной энергией, из-за чего он слишком импульсивно накрывает её губы, проникает языком внутрь и вытягивает из неё перемешавшийся с его сладостью яд. Джонатан настолько непреклонен во внезапно вспыхнувшей жадности, что та снова впадает в бессилие, позволяя выгибать, кроить и рассекать её так, как ему желанно, из-за чего он бездумно увлекается и, дрожащими зубами прикусывая губу, слабо протыкает её, затем обласкивает ядом, и повторяет это снова и снова, ощущая, как его на этом зациклило так, что не может оторваться. Его ласка вновь превращается во что-то болезненное и мятежное, и это заставляет Гермиону издать грудной томный вскрик и попытаться отстраниться от слишком горячительного тепла. Она извивается и уклоняется, позволяя вместо истерзанных губ приникнуть к шепчущей кровью шее, которая мгновенно увлажняется нескончаемым изобилием отравляющей субстанции, приводящей её к ещё более высокой чувствительности — жарящей, душной, уже настолько невыносимой, что она с судорожным отчаянным стоном изнывает в адских сладостных мучениях, готовясь умолять его прекратить так неудержимо сладко обожать.
Но исследуя измученную кожу, манящую быстро затягивающимися ранами, нежно прикусывая её и слыша на это жалобный скулёж, в беспросветной жадности он не в силах остановить себя, протыкая проступившими клыками жилу и напитывая себя сильнейшим ароматом сласти и нежнейшим вкусом крови, обволакивающе скользящей на языке и прожигающей его своим теплом.
Умопомрачительный вкус доводит до безумства, и, зациклившись, Джонатан слишком сильно сжимает Гермиону в объятиях, доводя её до отчаянного вскрика, напоминающего ему, что он совсем не готов за один раз и так просто исчерпать её всю до дна. Он едва укрощает себя, переставая упиваться ею, и мягкими жадными губами скользит сначала выше, затрагивая её уязвимое место под мочкой уха и вызывая тем самым обречённый стон, а затем устремляется ниже, ослабляет объятия, ладонью проникает к оборкам нижнего платья на груди, марает матовую кожу стекающими с губ каплями крови и, размазывая её ими, очерчивает линии ключиц, тем временем высвобождая груди из платья. Та отзывчиво выгибается, с силой вжимаясь в него, и вся комната наполняется невероятно пестрящим ароматом её порочности и необузданного желания быть полностью покорённой им. Вдыхая удушающие частицы воздуха и чувствуя пьянящий привкус на языке, Джонатан одной рукой крепче сдавливает её к себе, другой — ласкает открывшийся сосок, и, находя его губами, мягко обхватывает, вызывая в Гермионе болезненный сладострастный спазм и судорожный громкий стон, разрезавший комнату очаровательной звонкостью тона.
Он нежно исследует её губами, толкает в бездну нестерпимой эйфории и жадно вслушивается в её сладкие всхлипы и шумящую в артериях кровь, подводящую к очередному удару сердца, который он слышал множество тысяч раз и только сейчас сможет неудержимо насладиться им, поддаться и впитать частоту этого стука в себя.
Его губы так нежны и слишком едко обжигают грудь ядом, что Гермиона, бессильно путаясь в ворохе растрёпанных ею кудрей, не находит сил скулить, сдавленно, чуть ли не слёзно стонет от ошеломляющей тягучей сласти и смоченными губами еле слышно, томно шепчет:
— Прошу вас… Перестаньте…
Он замедляется, пока совсем не останавливается, исподлобья поднимает на неё глаза и встречается с туманным взором, полным страстного желания, благоговения и одновременно изнеможения. Несколько мгновений Джонатан плавит её в серебряном омуте взгляда, а затем притягивается к потонувшим в изобилии яда губам, с неутолимой жаждой ласкает их, как вдруг осторожно зарывается лицом в каштановый шёлк волос и эфемерно прикасается к мочке уха. Он ощущает, как Гермиона натягивается струной, заранее предчувствуя, чем всё это обернётся, в томительном напряжении на мгновение замирает, а затем её постигает неудержимая дрожь, сила которой стремительно увеличивается. Джонатан выжидает, когда она станет слишком крупной, цепенеющей, трепетно-жалящей и безмерно несносной, щекочет ей шею горячим дыханием, насмешливо улыбается и, дождавшись кульминации её напряжённого ожидания, аккуратно прикасается к нежнейшей коже за ухом.
Гермиону словно прошибает высокочастотным током — она вздрагивает, издаёт самый чуткий, сладкий всхлип и в бреду томным, тонким голосом умоляюще произносит его имя.
С её губ оно срывается так неестественно странно, затормаживает его и приводит в секундное замешательство, вмиг наполняет нутро чем-то невыносимо трепетным и скользяще загадочным, будто в отзвуке её тона содержится настоящая сокровенная тайна — оттого он настолько томный, чувственный и ласкающий слух.
В порыве безумной тяги он хочет, чтобы она ещё раз произнесла его сама.
Поэтому Джонатан снова отстраняется от чувствительного места, дразнит мимолётным касанием, выжидает, когда Гермиона от предчувствия и ожидания сильнее сойдёт с ума, затем мягко прижимается губами, щекочет языком и отравляет изобилием яда, на что та ещё тоньше, более сладко протягивает его имя и больно сдавливает ему кудри, не в силах снести сумасшедшую дразнящую ласку.
И это ввергает его в безумство.
Как одержимый, он принимается пытать её мягкостью и скользящими манипуляциями языка, заставляя изнывать от превосходящей какие-либо разумные пределы чувствительности, вызванной проникшим во все нервные волокна сладостным ядом. Она хочет сильнее сдавить ему кудри, но от бессилия не может овладеть оцепеневшими пальцами, рвано дышит и от сладостной агонии стучит зубами, в нетерпении пытается скользнуть выше по постели, но, оказавшись накрепко зажатой между ног, не может сдвинуться хоть на дюйм, потому в удушающем экстазе и муках заживо сгорает, гибнет в огненной лаве его чувств, тонет в собственной влаге и теряет себя, закатывая глаза и издавая сокрушённый стон. Комнату разрезает слишком пёстрый аромат её похоти, и, беспросветно теряясь в нём, Джонатан чувствует настолько удушающее ошеломление от подступающих к нему ощущений, болезненно облипающих его нутро распалённым желанием, жгущим как накалённый металл, что он издаёт тягучий придушенный стон, не снося своих обнажившихся чувств.
Он настолько чертовски одержим Гермионой — её тоном голоса, произносящим его имя, её ласкающимся телом, отзывчиво поддающемуся ему, её пропитанным сладостью и порочностью ароматом, с ума сводящим его разум, её разжижающейся кровью, которая принадлежит только ему, — что мечется из крайности в крайность давно похороненных инстинктов и не знает, как теперь остановить себя.
Она свела его с ума.
Джонатан упивается её дрожью, её бессилием, её прикосновениями, скользит по самым откровенным местам, обласкивает и отравляет ядом, но не может хоть немного насытить себя.
Ему кажется, что вечность или судьба загнала его самого в ловушку, потому что в своей болезненной одержимости и удушающей любви он не видит никакого выхода, и Гермионе ничего не останется делать, как томиться и смириться с этим.
Она изнемогает от него, почти лишается чувств, и, наконец, он выпрямляется, отпускает её, но только для того, чтобы она, изнывающая в его неутолимом обожании, смогла отползти чуть выше, после чего он тут же скользит ладонями по хрупкой фигуре вниз, зарывается пальцами в оборки и кружева платья и осторожно задирает его, обнажая своему взору округлые колени и бёдра.
Если Гермиона ещё в состоянии приоткрыть веки и бросить на него блуждающий взор, значит, он ещё не полностью уронил её в удушливые объятия своего обожания, и ему желанно подвести её к этому до конца.
Джонатан прикасается губами к её колену, направляется выше, ласково очерчивая языком дорожку из яда, касания которого так сильно приводят Гермиону в дрожь, что стук её зубов оглушает всю комнату, перемешиваясь с судорожными тихими стонами. Он оттесняет платье ещё выше, запускает под него ладонь и с довольством ощущает, насколько оно под ней мокрое и тёплое, после чего пальцем осторожно прикасается к промежности и эфемерно проводит им снизу вверх, жадно улавливая, как та вздрагивает и издаёт гортанный стон, выгибаясь в спине и подгибая колени. Её пальцы судорожно вонзаются в графитовое покрывало и сминают его, а Джонатан продолжает обласкивать языком внутреннюю часть бедра и очень медленно погружает пальцы в складки, мягкость и влажность которых вызывает в нём настолько нестерпимое желание познать Гермиону, ощутить её внутри и подчинить, что он прикусывает ей кожу и немного протыкает её, жаждая хотя бы кровью заглушить порывистое наваждение. Пальцы чувствуют скопившееся напряжение и то, как изнутри жарящим потоком вырывается из неё соблазнительно пахнущая и дурманящая похотью влага.
Насколько её ещё может хватить?
Вкус крови безумно пьянит, пёстрый аромат выводит из себя, и Джонатан погружает в неё палец и жадно улавливает одновременно стук не сдержавшего трепетности сердца и томный вскрик, переходящий в сладкий, ласкающий ему слух скулёж. Гермиона выгибается сильнее, но тот прячет хищный оскал, собирая языком вытекшую пульсирующую кровь, до сих пор звенящую случившимся ударом, прижимает её заново к кровати, носом оттесняет платье и губами нежно прикасается промежности, обдавая горячим дыханием. Враз она вонзает ему пальцы в кудри и отчаянно сжимает их, сладостно кричит, в какой-то момент напряжённо замирает и улавливает волну, приближающую её к незнакомому обжигающему исступлению. Джонатан скользит мягким языком сверху вниз, пальцем задевает внутри чувствительную точку, из-за чего Гермиона бессильно извивается, изнемогая от смеси слишком ярких невыносимых чувств, удушливо скулит и почти неслышным шёпотом просит сделать хоть что-то, чтобы несносное тягучее и томительное напряжение, разрывающее на части, оставило её с концами. Однако вместо этого она получает ещё одно ненавязчивое движение вверх и так сладко, горячо издаёт стон, что Джонатан перенимает её крупную дрожь и, желая довести до истомы, с жадностью и тягучей медлительностью ласкает клитор мягкими губами и нежно скользящим языком.
Её сладострастный крик настолько откровенен, что она сама пугается его, резко вдавливается в кровать, отчаянно сминает ему соломенный шёлк кудрей, и он чувствует пальцем, как её набухшие стенки сжимаются, и на него обрушается нескончаемое изобилие горячей влаги. Дрожь её тела становится конвульсивной, и Джонатан с жадностью обхватывает её губами, замирает, а затем медленно отстраняется и хищным броском вытягивается поверх её тела, настигает подрагивающих, смоченных ядом губ, с болезненной одержимостью собирает с них сокрушительную сласть, ловко проникает к шее и с блаженным стоном вонзает клыки в её плоть, с безудержным наслаждением вкушая умопомрачающе притягательный вкус её исступления.
Гермиона дёргается, явно видя перед собой изрезанный кровавыми нитями паутины, меркнущий в горячительной тьме мир, удушливо скулит и снова неестественно дрожит, как не в себе, цепляясь ладонью ему в плечо и до боли сжимая его, а затем бессильно разжимая от погружения в нереально чувствительную бездну болезненного обожания. Она так резко ослабевает, что Джонатан перестаёт напитывать её очаровывающим ядом, медленно отстраняется и, испытывая подступающую безутешную тоску от ворвавшейся в голову мысли, что она не выдержала, переводит на неё взор.
Нет, она всего лишь позволила себе проникнуться им и довериться его манипуляциям, не оказывая больше никакого вразумляющего сопротивления.
Он осторожно притягивается к её губам и позволяет ей собрать со своих губ густую кровь, выжидает, когда она хоть немного оживится, и, по-прежнему испытывая жалящую тень иллюзорной потери, проявляет в себе ощущение бережливости, потому, насколько возможно, укрощает себя и замирает, отдавая ей свободу действий.
Джонатан до глубокой ноющей сердечной раны умопомрачён всеми её эмоциями и ароматами и, сдерживая ненасытный больной разум и кричащие в обожании инстинкты, жаждет вечность подпитывать свою болезненную одержимость и плавиться в нежнейших, наполненных теплом и лаской руках, потому внутри переживает тупую, разлагающуюся от отчаяния и вынужденной выдержки боль и не позволяет себе дальше следовать инстинктам. Вместо этого он осторожно касается её губ, дожидается, когда Гермиона отзовётся и поднимет на него изнеможённый взор, и при виде него он чувствует, как снова готов сорваться в безумную пропасть, но не понимает, каким чудом ему удаётся ненадолго удержаться на краю.
С возрастающей жадностью она вытягивает с губ свою кровь и его сладостный яд, даже приподнимается, ощущая, как он вынужденно отстраняется, и снова начинает постукивать зубами, принимаясь так соблазнительно блуждать по его очертаниям, что Джонатан ощущает безответность выше своих сил, и чтобы по-новой не накинуться на неё, не остудив себя, полностью выпрямляется, не позволяя ей обнажать до конца инстинкт.
Но она с этим не соглашается. Её жажда заставляет выпрямиться следом за ним, бездумно вцепиться зубами в край жакета, оттеснить его в сторону и припасть в имитирующих укусах к спрятанной за рубашкой груди, пропитывая её ядом, из-за чего тот перенимает её дрожь и, по её велению, аккуратно вонзает пальцы в шелковистую каштановую копну, невольно наслаждаясь очаровательной мягкостью волос. Её ладони обвивают его спину, пальцы дотягиваются до взлохмаченных кудрей и вытягивают их, и Джонатан сокрушённо расслабляется, закатывая глаза и чувственнее прижимая Гермиону к себе. Он постоянно сглатывает скапливающийся во рту яд, изобилие которого заставляет чуть ли не захлёбываться в нём, но по-прежнему не позволяет себе ступить на ту крайность, из которой он едва смог выбраться, а Гермиона, будто не понимая или в насмешку, притягивает его к себе ближе, обнажает ему шею и обжигает ядом, царапает проступившими клыками и сильнее стискивает в объятиях, вдыхая его нежнейшее чувство постепенно разжигающегося сладострастия и терпкое ощущение его ноющей боли.
Её жесты, страсть и ответное обожание так сильно обжигают, что, пропадая во всём этом, Джонатан не может сдержаться и, притянутый невидимой нитью очарования, медленно склоняется к её уху, тяжело дыша, поддевает мочку губами и ласково захватывает её, вызывая в Гермионе вдохновляющий тихий стон.
— Ты убиваешь себя, красавица, — блаженно шепчет он, чуть ли не мурча ей в ухо от того, насколько нежны её пальцы, рыскающие в его волосах.
— Я уже мертва, — легко отвечает та ему в шею, жадно царапает её клыками, а затем ласково накрывает губами.
Он издаёт смешок, склоняет голову набок, слегка отстраняясь и позволяя витиеватым прядям спасть ему на глаза, приоткрывает веки и с озорным блеском пронзает сумеречную комнату блуждающим взглядом, дрожа от того, насколько чувствительно Гермиона обласкивает ему шею.
— Тогда почему я до сих пор слышу удары твоего горячего сердца? — насмешливо тянет Джонатан и сглатывает невыносимо едкий сладостный яд, распаляясь от одной-единственной мысли, насколько соблазнительна и горяча её кровь.
— Потому что в вашем присутствии оно не может молчать, — томно отвечает она, пользуется его замешательством от услышанного и ещё ближе наклоняет его к себе.
Её обжигающие сластью губы прикасаются к его уху, затрагивают слишком чувствительные для него места, и он издаёт судорожный вздох, снова закатывая глаза и зарываясь Гермионе в волосы. Касания языка настолько нежны и аккуратны, что Джонатан с безумным обожанием прижимает её к себе сильнее и снова чувствует сжигающую боль от того, насколько невыразимо блаженно плавиться в её изящных руках, что от их ласки и тепла ему становится неудержимо плохо.
— Не своди меня с ума, — стуча зубами, смоченными излишками яда, отзывается он, предчувствуя, как через считанные мгновения не сможет сдержать себя.
В этот же миг Гермиона проникает к его жакету, резким движением срывает на нём позолоченные пуговицы и то же самое готовится сделать с рубахой, на что тот в порыве необузданного желания валит её обратно на постель, как вдруг чувствует в области шеи что-то острое и пронзительное, из-за чего странные, давно забытые трепетно-щекотливые обжигающие ощущения тягуче проносятся по всему телу. Оно на несколько мгновений немеет; он будто перестаёт его чувствовать и не сразу понимает, как оказывается пригвождённым к постели, а Гермиона уже нависает над ним сверху, сильнее пронзая ему шею и вгоняя в омертвлённый организм томительный яд.
Его очарование возносит куда-то вверх, обессиливает жгучей нежностью и наделяет невероятно высокой чувствительностью к каждому прикосновению, вздоху, аромату, и скользящие по открытой груди пальцы Гермионы кажутся безмерно щекочущим пером, а по корням волос от их нежного прикосновения будто растекается обжигающая мягкостью лавина — сокрушительная, невыносимая, безудержно обласкивающая и выводящая из ума.
Джонатан томно стонет и бессильно обнимает Гермиону за плечи, чувствуя своё прожигающее возбуждение до болезненных спазмов в паху и то, как наливаются свинцом и немеют ноги. Вдыхая её пёстрый аромат порочности и сласти, он словно теряется в пространстве, смыкая ресницы, соскальзывает в исступлённо-мучительный экстаз и ощущает, как его тело впадает в безудержную дрожь и отзывчиво прижимается к Гермионе. С упоением она отравляет его ядом, наполняет своим очарованием, сильнее стискивает и отстраняется лишь тогда, когда его ладони инстинктивно спускаются ниже по её фигуре и обхватывают бёдра, спрятанные под подолом платья. Приоткрывая отяжелевшие веки, Джонатан видит на её зубах и губах смазанную тёмно-багровую, почти чёрную загустевшую жидкость, тянется к ней и пробует на вкус.
На языке оседает что-то лёгкое и бархатистое, привкусом и вязкостью напоминающее гроздья диких ягод и кислинку хвои — это наполняет чем-то воздушным, трепетным и освежающим, заставляет прикоснуться к чему-то девственному и первозданному, пробудить естество и веками дремлющую, глубоко закопанную под ворохом пережитого уныния и безмолвия страсть в том виде, в каком она была ему знакома единожды за всю свою жизнь, когда он существовал ещё в человеческом обличии. Он отчаянно ощущает себя той жертвой, которую смогли однажды укротить и перекроить, подавляя ошеломление от того, как лань оказалась на месте охотника, потому не выносит этого и, борясь с сильнодействующим ядом, резко поднимается с постели, заставляя Гермиону опуститься ему на ноги и коленями сжать его, припадает мягкими, но жадными губами к её груди и обжигает отравляющей субстанцией, вызывая такую же неукротимую дрожь и сладострастный всхлип. Его руки обвивают её, затем ненасытно исследуют утончённую фигуру, вцепляются в шёлк платья и задирают его вверх, чтобы освободить и обнажить светлую матовую кожу попавшего ему в ладони совершенства. Как только Гермиона лишается прикрывающей её тело шёлка, его пальцы чувственно продолжают исследовать дальше всё то, что долгие месяцы было скрыто от его глаз, затем они спускаются по талии к бёдрам, ласково дразнят эфемерными прикосновениями, одна из ладоней проникает к промежности, и пальцы нежно собирают горячую влагу, вызывая в Гермионе грудной протяжный стон. Она выгибается в спине, сильно прижимает его за шею к своей груди, а затем роняет голову вниз и сладострастно выдыхает ему в кудри, поддаваясь томному бессилию, после чего скользит ладонями по его плечам и сжимает их, рвано задыхаясь от сладкой муки, вызванной его ласками. Джонатан уводит ладони выше, находит её кисти рук, на одной из них аккуратно распускает атласную ленту, затем легко заводит их за спину и быстро запутывает в узлы, сдавливая ей запястья между собой, после чего мгновенно обхватывает Гермиону, сваливает с себя на покрывало, сначала накрывает собой, находя её губы и завлекая в горячий поцелуй, затем поворачивает её на бок и прижимается к её спине, одной ладонью чувственно сжимая грудь, а обнажившимися клыками вонзаясь в шею под шёлком восхитительно пахнущих лилиями волос.
Гермиона издаёт хриплый вздох, превращая его в грудной стон, и выгибается в спине, бёдрами подаваясь к нему ближе и прижимаясь к его паху. Джонатан отравляет её слабостью и сластью, играет с сосками, вызывая рваные вздохи, а затем ласково скользит по гладкой коже живота, затрепетавшего болезненными спазмами, и опускается ещё ниже, чтобы проникнуть пальцами между сжатыми от томительного напряжения ног. Как только он прикасается к клитору, та начинает ёрзать и удушливо скулить, пытаясь высвободить из связывающей ленты руки, но тот прижимается к ней сильнее, стесняя извивающиеся движения, и спустя несколько мгновений чувствует, как её пальцы дотрагиваются до его кюлот и чувственно скользят по месту, где за тканью спрятан возбуждённый член.
Джонатан вытаскивает из шеи клыки и судорожно выдыхает, предчувствуя, что больше не силах растягивать своё удовольствие в игре скользящих касаний, надавливает на клитор и водит пальцем по кругу, стучит зубами, губами спускается по спине и ласково обжигает языком кожу, как снова ощущает томительное прикосновение ладоней к члену, неудержимо вдыхает пёстрые ароматы их общего сладострастия и искушённо сдаётся, потянув за ленту, освобождая Гермиону из пут и до невозможного желая её пленительной ласки. Она, наконец, нашла то, за что может манипулировать им, потому охотно пользуется и, изнывая от нежных касаний губ на спине и пальцев в промежности, смелее дотягивается до члена, чувственно сжимает его через ткань и уже не выпускает.
Ему кажется, что он теряет самого себя, позволяя лавине чего-то горячего, плотного и душного накрыть его с головой и вырвать из груди тихий блаженный стон. Гермиона изо всех сил вжимается в него бёдрами, соблазнительно выгибается и поворачивает к нему голову, бросая на него туманный, сверкающий чем-то диким взгляд, и Джонатан мгновенно высвобождает себя из одежды, затем прижимается к обнажённому телу, зарывается губами в волосы, проскальзывает под ухо и, прикасаясь к уязвлённому месту, вырывает из Гермионы стон, снова уводя свободную ладонь с её груди к промежности. Её пальцы принимаются осторожно исследовать его тело — так ненавязчиво, впервые для себя и будто даже неуверенно, но с едва скрываемым желанием познать за один раз всё, получая максимальный опыт, и это невольно вызывает насмешливую улыбку, однако стоит ей прикоснуться к его набухшей плоти, скользнуть пальцами вдоль и слабо сжать, Джонатан чувствует, как путаются доведённые почти до истомы все органы восприятия, а над ним начинает преобладать неудержимое желание, наконец, войти в неё и подчинить, взяв обещанную за неё волю на себя.
От неё до сих пор веет чем-то девственным, будто до конца не познавшим сладострастного порока, которым наделили её они, лишив невинности и растоптав набожность, и, не снося в себе болезненность огненной лавы, плавящей все внутренности от одной лишь мысли об этом, он приподнимается, поворачивает Гермиону к себе, накрывает телом и упирается в неё членом. Прикасаясь губами к её груди и ядом ведя дорожку к шее, Джонатан медленно входит, ощущает, как от переизбытка чувств и тактильности на мгновение неестественно темнеет в глазах, слышит её тонкий, очаровывающий звонкостью стон, крепко сжимает одной рукой за плечи, с силой придавливая к себе, и судорожно выдыхает, заблуждаясь в ошеломлении от достигнутого и в эйфории от совершённого.
Внутри очень тесно и горячо, но так мягко и влажно, что Джонатану кажется, будто его погрузили в вязкую хлюпкую трясину, из которой нет никакой возможности выбраться. Преодолев потемнение, но не сумев совладать с умопомрачительными эмоциями, истошно кричащими отчаянным обожанием, он интуитивно останавливает губы на шее и жадно вонзает клыки, слыша и чувствуя, как Гермиона издаёт приглушённый томный вскрик и начинает подрагивать телом.
Неудержимо огромная порция яда проникает в неё, как самая сильнодействующая инъекция — невозможно дурманит, больно прижигает, до крайности обессиливает и наделяет настолько нестерпимой чувствительностью, что судорожно трясущееся под ним тело сначала вытягивается навстречу, затем предпринимает изворотливые попытки отстраниться, сбросить безудержно громоздкие ощущения, опалясь об них, как от тока. Джонатан жадно прикасается к этому, вбирает в себя и окончательно сходит с ума, руководствуясь только желанным и только инстинктивными порывами. Он втягивает столько умопомрачающей крови, с необузданным наслаждением перекатывая её густоту на языке, что смесь изобилия его сладковатого яда перемешивается в настоящий коктейль и вытекает с губ, устремляясь по коже тёмно-кровавыми дорожками к тёмному покрывалу. Его движения в ней размерены и слишком чувствительны, каждым рывком он больно прижимает задыхающуюся и изнемогающую Гермиону к себе, с маниакальной жадностью улавливает её трепетный вскрик, заполняющий комнату снова и снова, и упивается им так сильно, что вокруг всё становится неестественным и не имеющим смысла, а томный умоляющий тон превращается будто в единственный источник его существования.
Джонатан едва обращает внимание на то, как непослушные пальцы Гермионы врезаются ему в плечо и волосы, болезненно сжимают и рыскают по напряжённому телу, но наслаждается тем, как её измученные умопомрачением зубы отбивают бешенный ритм, что явственно говорит о подступающей истоме, барахтаться в которой выше её сил. Он чувствует, как она этому сопротивляется, боится не вынести, расплавиться в вечности и окончательно потерять себя, не зная о том, что так сделать будет лучше для неё, потому Джонатан с мученическим стоном отстраняется от шеи, притягивается к её лицу, мажа кровью, ласкается о его черты и сквозь стучащие зубы гортанно произносит таким звериным тоном, что сам своего голоса не узнаёт:
— Поддайся и наслаждайся.
И он чувствует, как она слушается его уже бездумно и беспрекословно — его тон проникает ей в одурманенный разум, который стал безвольным, сбросив спесь чужого подчинения и сменив его на подчинение ему. Гермиона облизывает окровавленные губы, бессильно подаётся вперёд и интуитивно начинает отзываться его движениям, горячее сжимая в объятиях его плечи и грудью прижимаясь к его груди, что позволяет Джонатану проникать в неё глубже и напитывать обоих бескрайностью своего увлечения и обожания. Он жадно прижимается губами к её губам, заводит танец языками и пожирает её гортанные стоны, отдавая взамен свои. Их дрожь становится в унисон друг другу; тот разрывает пылающий очарованием поцелуй и, приникая губами к уху и шелковистым волосам, стискивает Гермиону сильнее, будто желая раствориться в ней — в её дрожи и чувственных стонах, — и его настолько мягко и ласково накрывает подступившее невыносимое блаженство, что от его мощи ему становится плохо. Он не замечает, как с болезненностью стискивает хрупкое тело крепче, вызывая гортанный крик, тонущий в его плече, после которого Гермиона снова начинает изнеможённо брыкаться, собирая последние остатки сил, чтобы преодолеть его сладостную жадность и сжигающее желание отдать всего себя, и находит выход только в одном.
Запутавшись в ощущениях, утеряв реальность и потонув в мучительно-сладостном экстазе, Джонатан чувствует, как Гермиона вонзает ему в шею клыки и отравляет чувствительным ядом, скоротечно устремляющимся по всему телу, доходящим до всех нервных волокон и опаляющим их так, что его начинает безжалостно потряхивать, а жажда вечность обладать и до дна испить с ума сводящую нежнейшую одержимость, сжатую в его руках, становится настолько явной и непреодолимой, что он, как помешанный, принимается обжигать её кожу ядом, уводит губы с шеи к плечам, ключицам, дразняще покусывает, затем снова возвращается к её чувствительному участку за ухом и наполняет сластью. Гермиона не сдерживается, до боли сдавливает его коленями и с отголоском болезненности кричит, ощущая, как зубы протыкают шею и с отчаянной жадностью вгрызаются в неё. Высочайшая концентрация яда подбрасывает её будто на какую-то волну кипящей страсти, плавит и обессиливает так, что она вмиг сдаётся, пряча клыки, путая пальцы в соломенных кудрях и закатывая глаза. Джонатан тонет в безумстве её короткого вскрика, сам становясь безумным, и на несколько мгновений отрывается от её крови, измазавшей ей всю кожу.
— Кричи, кричи громче, — ласково трётся, блаженно стонет ей в ухо и снова вонзает в неё с ума сводящий яд, размеренными, более глубокими толчками впитывая в себя её чувствительность и спектр запутавшихся истошно кричащих ощущений, наполнивших комнату с такой плотностью, что, кроме этого, он больше ничего не слышит.
Его зацикливает только на Гермионе: на её криках, которыми с маниакальной жадностью он упивается; на её обессиливших объятиях и прикосновениях, которые свели с ума и обнажили его безумство; на предчувствии её подчинения, которым не может утолить безмерную жажду и остановиться. Это всё утягивает в настолько пёстрый, неудержимо громоздкий водоворот ощущений, что он погружается в судорожную истому, в ответ на которую получает сжигающее исступление Гермионы, так чутко проронившей не сносимый острым слухом сладострастный вскрик, что оба захлёбываются в наступившем оргазме.
Вскоре Гермиона будто мертвеет, почти неслышно судорожно постанывая ему в соломенный шёлк, а он не в силах остановиться, больно сдавливает бьющееся пульсациями тело, с болезненным пристрастием втягивает в себя кровь и с безумством утопает в её испепеляющем жаре, умопомрачительном вкусе и невыносимо притягательном аромате, пока не ощущает чужое, наполненное чем-то властвующим и томительным прикосновение к волосам. Другие пальцы путаются в его шёлке, погружают в странную негу и перепутывают желаемые ощущения, заставляя отвлечься от судорожно трясущегося будто в лихорадке измазанного кровью и обессиленного тела.
Джонатан неохотно отстраняется, но опасливо не прячет клыки, напрягаясь так, будто готовится совершить хищный бросок, после чего вслушивается в новое касание и с трудом распознаёт в нём что-то давнее, отголоском напоминающее пережитые чувства искушения и озорства. Подушечки пальцев мягко гладят и распрямляют кудри, и тот охотнее поддаётся мимолётной ласке, с уверенностью признавая, кому принадлежат манипуляции, но стоит ему заметить, что другая ладонь тянется к его плечу, чтобы оттеснить, как Джонатан интуитивно разворачивается и шипит, грозясь укусить за предплечье.
Отвлёкшись от Гермионы и блуждающим взором распознавая царящую обстановку, он не сразу замечает, что постель сильно пропитана ядом и кровью, как сквозь зашторенные тяжёлые бархатистые занавески просачивается дневной свет, а рядом с ним, опираясь на поверхность кровати коленями, находится Антонин, который мгновенно приближается к его лицу, дразняще скользит по щеке и будто завлекает следовать за собой. Его эфемерный жест так осторожен и ласков, что Джонатан полностью теряется в происходящем, противоречиво испытывая инстинкт защитить измученную добычу и вроде как ощущая доверие к другу, присутствие которого незначительно проясняет разум.
Антонин настойчивее производит манипуляции в его волосах, наполняя того новым трепетом, предпринимает вторую — уже успешную — попытку осторожно обхватить его за плечи и снова касается губами щеки, только увереннее, из-за чего Джонатан отвлекается от мысли дорожить Гермионой и ещё охотнее доверяется другу, но стоит ему потянуться за ним, как жадность снова очерняет дурманный разум, и он не сдерживает попытку спугнуть гостя прочь, зашипев ему в лицо. Следом в один миг Антонин, пользуясь моментом, сильнее хватает его, с необъятной силой сталкивает с постели, и оба вцепляются друг в друга, как хищные звери, закружив по полу в страшном быстротечном и противостоящем танце, пока Антонин не прижимает к стене Джонатана и не проникает губами к уху, обжигая ядом и успокаивающе шипя. Того начинает трясти от переизбытка испытанных ранее и вразрез отличающихся сейчас эмоций — он путается ещё сильнее, не может переключиться, но в то же время доверчиво поддаётся очарованию, которое постепенно действует успокаивающе и вразумляюще. Джонатан неторопливо ослабляет хватку, скользит ладонями по шероховатому жакету и расслабленно утыкается подбородком в плечо Антонину, проникаясь к чувствительности от расползающегося по коже яда. Его пальцы медленнее вычёсывают волосы, пока совсем не отпускают, убеждаясь, что он не совершит резких движений, а губы неспеша освобождают шею и тихо, проникая голосом в разум, успокаивающе шепчут:
— Хватит с неё, ты убиваешь...
При упоминании Гермионы в голове что-то щёлкает, и хватка снова становится жёсткой, но Антонин в ответ ласково шипит, заново осторожно пронзает кудри пальцами и спокойно добавляет:
— Никто её не тронет. Доверься мне.
На последних словах Джонатан с трудом разжимает ладони и переводит блуждающий взор на Антонина, чтобы заглянуть ему в мутную сумеречную зелень выразительных глаз и отчётливо признать их. Наконец, он начинает распознавать что-то другое, кроме пристрастия и дурманно пахнущих ощущений, — блестящий, гипнотизирующий взгляд, оттеняющий лаской и озорством, стремительно приводит в чувство, а тонкие, чуть приподнятые в насмешке губы вкрадчиво произносят:
— Одевайся, выйдем на свежий воздух, прогуляемся.
Джонатан доверчиво опускает руки, сокрушённо прислоняется макушкой к стене и уже сфокусированными зрачками бросает поверх плеча друга взгляд на далеко стоящую кровать, тоскливо осознавая произошедшее, что в горло упирается чем-то острым и болезненным.
Антонин отступает на полшага, оборачивается, чтобы проводить его взор, а затем слабо подталкивает к выходу, успокаивающе произнося:
— Она быстро поправится.
***
Его неудержимо тянет к ней — хочется ворваться в свою комнату и удостовериться, что она уже в полном порядке, в чём недавно уверял его Том, но прекрасно осознаёт, что пока не может позволить себе подобную роскошь, потому чувства кружат между ею и тоской. Глядя под ноги, где под сапогами хрустит тонкое покрывало пушистого снега, острым зрением Джонатан замечает почти невидимый кровавый развод на мыске, на следующий шаг поддевает снежинки, чтобы они стёрли каплю, и поднимает голову к палящему осеннему солнцу, скоротечно топящему выпавший за ночь снег. — Мне кажется, я тебя до сих пор не знаю, — со смешком продолжает разговор Антонин, так же поднимая глаза к солнцу. Будто от яркого солнечного света Джонатан щурится, лениво переводит взгляд на друга и сквозь проявляющуюся, похожую на смущённую улыбку мягко отзывается: — Не суй свой нос в чужой вопрос. Оба издают озорные смешки, и Джонатан, тряхнув соломенными кудрями и поправив высокий воротник накидки, с благоговением смотрит в густой лес, пахнущий хвоей и пожухлой травой. — Наверное, и вечности мало, чтобы изучить друг друга, верно? — не глядя на него, лукаво продолжает Антонин, медленно перебирая пальцами белоснежную манжету. — Очень рад, что оказался полон сюрпризов, — в тон ему отвечает тот и снова смотрит на солнце, быстро склоняющееся к линии горизонта. Они уже прилично отошли от дома с момента, как Том оставил их, чтобы второй раз справиться о состоянии Гермионы. Всё это время внутри расползалась тёплая благодарность двоим за то, что вернулись вовремя и смогли усмирить его, и благодаря этому сейчас он явственно осознаёт, насколько глубоко доверяет своей семье. — Том получил заслуженные почести? — переводит тему Джонатан и опускает взгляд на тающее покрывало снега. — Альфард чуть не затеял драку, — легко отзывается Антонин, поворачивая к нему голову, — но Том был непреклонен и быстро поставил его на место, заступившись за тебя. Ты честно отвоевал свой трофей из его грязных рук и пожелал сделать то, что тебе вздумается. Блэки приняли наш клан, прими мои искренние поздравления. — Взаимно, — кивает Джонатан и обращает к нему ответный лучезарный взор. Всё стало многим лучше, чем виделось это ранее: Том получил славу, Гермиона оказалась первым трофеем, вырвавшимся из плена за последние полвека, и заслужила признание, и теперь их стало на одного больше, а все их знают настоящей полноценной и аристократичной семьёй, имеющей право принять одну фамилию. Они должны относиться друг к другу бережнее и очень чутко, становясь угрозой для остальных, если кто-то попытается на них посягнуть, поэтому Джонатан точно ощущает, как во всех преисполняется уверенность, мощь и благородство, меняя кружащий и привычный фон медленно текущей вечности на что-то иное — более проникновенное, трепетное, ласковое и заботливое, окутываясь в кокон чего-то прочного, защищённого, доблестного и не примирительного. Он неторопливо вышагивает по белоснежному покрывалу и думает над тем, что отныне не позволит себе бездумно срываться в пропасть кричащих чувств, которые оживили его и заполнили собою всё нутро, и хоть точно чувствует, что в присутствии Гермионы, теперь принадлежавшей только ему и подарившей ему невыразимые часы жизни, это будет крайне сложно, но искренне уверен, что справится с этим. Слух улавливает быстрое приближение, и оба оборачиваются назад, зорко всматриваясь в глубину леса и различая очертания Тома, бегущего навстречу так стремительно, что за ним величественно высоко поднимается подол тёплой чёрной мантии, грозящейся сорваться прочь. Он молниеносно настигает их, бросает взгляд сначала на Антонина, затем на Джонатана, и то ли ошеломлённо, то ли насмешливо приподнимает уголок губ, на выдохе произнося: — Она сбежала. — Что? — медленно смыкая ресницы и распахивая их, недоверчиво переспрашивает Антонин, ощущая, как на губах застывает горькая усмешка. — Её следы уводят на восток, но мне кажется, она лишь путает и на самом деле собирается прибыть в свою деревню — она расположена точно напротив её уходящим следам, — улыбчиво спокойно говорит Том и задерживает взгляд на Джонатане. — Её нужно вернуть. Тот не замечает, как от услышанного стискиваются зубы, а в полости рта начинает скапливаться слишком много едкого сладостного яда. Он немного опускает голову вниз, исподлобья переводит прозорливый взор в сторону дома и полной грудью вдыхает свежие ароматы поздней осени, а вместе с ними же невыносимую утрату, придушенную беспросветной болезненной одержимостью, за секунду исчеркавшей разум тёмно-кровавыми нитями. Джонатан никогда не знал, что значит упустить добычу, и единственная мысль, которая позволяет ему всё ещё стоять на месте, а не ринуться в погоню, о том, что Гермиона — его обожаемая лань, тактильностью как сон, нежностью как шёлк и напитанная пестрящими к нему чувствами, — всего лишь захотела снова поиграть с ним. Его обожаемая одержимость намерена дразнить его, и разве может он ей в этом отказать?
