Охотники на вампиров

      — Отныне зови меня просто Том, — с теплом в бархатном голосе поправляет её господин Риддл, ладонью призывая выпрямиться перед ним, и ещё мягче добавляет: — Мы же семья.       Гермиона вперивается ему в глаза и не может сдержать улыбку, после чего, спохватившись, вежливо преклоняется перед ним, но тот снова призывает её выпрямиться, на этот раз хватая за ладонь.       — Обойдёмся без формальностей, — спокойно отзывается тот и легко уводит её за руку к окну в гостиной, после чего изящным жестом медленно поворачивает к себе лицом и, заглядывая ей во внимательные глаза, продолжает: — Хоть раз задумывалась над тем, почему мы совершаем такие нападения, одно из которых как раз и случилось с тобой?       Лишь на секунду она поджимает губы, а после сразу выдаёт:       — Вы убиваете священников при помощи девственниц и это всё как-то связано с Его Высокопреосвященством архиепископом Дамблдором, которому вы, очевидно, желаете за что-то отомстить — я помню, что вы рассказывали епископу Снейпу… Том.       Гермиона слышит, как имя господина Риддла необычно и легко слетает с губ, но чувствует, что ей необходимо к этому привыкнуть — в этот момент тон голоса невольно становится томным и едва заметно гортанным.       — Всё верно, — тем временем кивает он и выпрямляется перед ней, слегка приподнимая подбородок, из-за чего спущенная к шее чёрная маска, обычно скрывающая очертания лица, чуть вытягивается. — Значит, ты понимаешь, зачем мы ищем Дамблдора?       — Полагаю, чтобы убить, — чуть приподнимая бровь, отзывается Гермиона, чуть склоняя голову набок и не думая даже отводить взор от собеседника, желая уловить все перемены в эмоциях на непроницаемом лице.       — Разумеется, — почти незаметно кивает Том, медленно заводя ладони за спину, затем поворачивается лицом к окну и продолжает: — И ты уже знаешь, что я нашёл способ, как уничтожить вампира.       Гермиона согласно выдыхает.       — Хочешь узнать? — спустя недолгую паузу насмешливо интересуется тот, полностью отворачиваясь от окна и бросая на неё интригующий взор.       — Да, — резко отзывается та и тут же таит дыхание, ощущая, как жаждет услышать ответ.       Очевидно, остальные очень отчётливо чувствуют её переменчивость и крайне глубокую степень любопытства, потому в гостиной раздаются почти неслышные смешки, похожие на кристально чистый, завораживающий слух перезвон разных тембров, из которых тон господина Долохова является самым низким.       — Хорошо, — мягко продолжает Том, явно удовлетворённый силой витающего в зале любопытства, и с задорной искоркой в тёмных завораживающих глазах изучает её очертания. — Знаешь, почему мы позволили тебе убить Асторию Гринграсс?       — Она была вам не нужна, — слегка хмурясь, отзывается Гермиона, интуитивно испытывая отголосок неприязни к всплывшему перед глазами прекрасному силуэту светловолосой красавицы, присутствие которой успело вызвать в ней неизвестные ей ранее эмоции вроде жадности и ревности.       — Верно, — как-то отстранённо кивает тот и окидывает непроницаемым взором остальных собравшихся, а затем медленно вышагивает вглубь комнаты, оставляя ту у окна и заставляя её смотреть только ему в спину. — Но мы могли бы пустить её по белому свету и отдать на растерзание инстинктам — вдруг смогла бы выжить и стать достойной единицей? — Том резко оборачивается к ней лицом и со слабой приятной улыбкой переводит взгляд на господина Эйвери, ответно тряхнувшему кудрями и поднявшему на него понимающий взор. — Джонатан именно таким образом и остался созидать этот мир. Он же тебе рассказывал.       Гермиона не замечает, как сдавливает желваки, но в следующее мгновение заинтересованность снова берёт над ней верх, и раздражительность от разговора об Астории спадает.       — Я помню, — подтверждает она, но, хоть и сгорая в любопытстве, не задаёт последующего вопроса, ответ на который желает услышать.       Том выдерживает довольно длинную паузу, снова внимательно разглядывая её очертания, будто в последний раз пытаясь всё-таки выискать какую-то деталь, заставляющую его не продолжать раскрывать секрет; будто ещё раз убеждаясь, что ей можно доверять; будто ещё раз заверяя себя, что она достойна услышать их тайну, их цель или, может быть, смысл существования. И в этот момент Гермиона чувствует, как неудержимо боится, что тот в следующее мгновение передумает, найдёт в ней что-то такое, что заставит отвернуться, всплеснуть ладонями и резким жестом указать двоим вампирам делать с ней всё что угодно, но в семью она не подходит.       Эта мысль так страшно заполоняет сознание, исчёркивая разум багряно-кровавыми нитями, что действительность неестественно меркнет в глазах, заволакиваясь графитно-чёрным пятном, и проясняется только тогда, когда инстинкты сигнализируют о том, что она пристально смотрит в сверкающие теплом серебристые омуты, очаровывающие звёзды которых наделяют её спокойствием и уверенностью.       Совсем рядом раздаётся тихий смешок, и Гермиона различает сбоку от себя Тома, осторожно касающегося её плеча и произносящего вкрадчивым тоном:       — Не бойся, ты не разочаровываешь меня. Мы все остро ощущаем твою необходимость в нас.       Она берёт себя в руки, неохотно отводит глаза от успокаивающего взора господина Эйвери и смотрит на Тома, дарящего ей приятную улыбку и продолжающего говорить:       — Ни одна обращённая девственница не имеет права жить, потому что в первый год она опасна не только для священников, но и для вампиров.       Гермиона быстро анализирует услышанное и резко вскидывает голову, встряхивая тяжёлые каштановые кудри.       — Я могу убить вампира?!       Том молчит и лишь сомкнутыми ресницами выражает согласие, а затем распахивает их и выражает насмешливую улыбку.       — И об этом никто не знает? — до глубины души изумляется она, во все глаза рассматривая лицо собеседника.       — Думаешь, кому-то в голову приходила подобная мысль? — вступает в разговор господин Долохов, притягивая к себе её цепкий взгляд. — Во-первых, вампирам незачем создавать себе подобных, а людское существо так или иначе оказывается испитым до дна без шанса на выживание. Во-вторых, всем плевать, кто девственница или девственник — еда имеет одинаково приятный вкус, разве что поглощаемые эмоции отличаются: для тех, кто любит привкус сласти, отлично подходят порочные люди, а для тех, кто обожает стеснение — невинные. В-третьих, случаи посягательства новорождённого вампира практически исключены не только тем, что никто вампиров не стремится создавать, но и сама возможность новорождённого совершить это невозможна. Новорождённого очень легко одурачить, соблазнить, убить, потому что инстинкт самосохранения значительно уступает той же усладе. Наша деятельность как раз и привела нас к такому открытию — опороченная вампиром девственница в первый год перевоплощения в вампира способна убить не только любого священнослужителя, но и вампира.       — Вы же говорили, что убили ту девушку — Лукрецию, — пытаясь сообразить какую-то ускользающую деталь, вопрошает Гермиона, переводя непонимающий взгляд на господина Эйвери.       — Я её держал, чтобы наш новоявленный эксперимент смог провести над ней суд, — легко отзывается он задумчивым тоном.       — И… что случилось с тем, кто… приводил приговор в исполнение?       — Оставаясь ещё человечной, она была убита следом, — довольно громко поясняет Том. — Разве нам нужны были свидетели? Мы заключили останки в небольшой цитадели и годами наблюдали, способна ли Блэк восстановиться. Прошло немало веков с того момента, а та даже сгнила и превратилась в ничто. Мы точно убедились, что это пока один-единственный возможный шанс уничтожить вампира и что мы не настолько бессмертны, как кажется всем остальным. Настанет время, когда это увидят все, только они не поймут, почему это возможно — мы устроим маленькое представление, в котором ты совершишь правосудие, а мы сожмём в своих ладонях власть.       Том заканчивает повествование так вкрадчиво и резко, что Гермиона невольно отшатывается от него и в тёмных радужках впервые видит, как загорается лучезарный ослепительный блеск — он настолько пронзителен и даже безумен, что та затаивает дыхание и вытягивается тетивой лука, желая выстоять перед таким ошеломительно открывшимся её взору напором. Тот смягчает ослепляющую одержимость мягкой улыбкой и спокойно продолжает:       — Всё дело в том, что мы не одни искали способ доказать, что вампиры не бессмертны. Альбус Дамблдор — архиепископ англиканской церкви, вечно меняющий место пребывания из поколения в поколение священнослужителей, чтобы никто не догадался о его бессмертии. Великий вампир, нашедший проклятье на людей, послав им веру, которая волшебным образом делает всех причастных к лику святых бессмертными перед нами. Мы не можем ни подчинить их волю, ни обнажить зубы, чтобы убить. Мы не можем даже зачаровать простых смертных ради этой цели — они действительно для всех наших происков неприкосновенны… за одним исключением, которое мы смогли найти, — Том окидывает Гермиону выразительным взглядом, выдерживает недолгую паузу и, сменяя тон на задумчивый, произносит: — Мы не знаем, нашёл ли Дамблдор этот секрет — это поразительное исключение, — но я очень надеюсь, что нет. Вампиры и так побаиваются его, ведь он создал целый бессмертный вид, окружил себя этим, и большинство до сих пор пугаются чёрной сутаны, в глубине души боясь, что любой священнослужитель может их убить. Поэтому из века в век в устах обычных людей передаётся знание, что вампир боится церкви, крестов, святой воды и прочих ухищрений. И всё так же интуитивно вампиры боятся, хоть некоторые и знают, что это не представляет для нас никакой угрозы. Скажем так: осмотрительно остерегаются.       — Почему вы думаете, что Его Высокопреосвященство ищет способ убивать себе подобных? Может быть, он даже оставил эту идею, удовлетворившись бессмертными священнослужителями, — хмурясь, интересуется Гермиона.       — Потому что много веков назад я и был тем самым экспериментом Дамблдора, который искал способ убить вампира, — в ответ мягко улыбается Том, а после его улыбка приобретает искажённые, устрашающие черты. — Когда я был маленьким, он забрёл в мою деревню, и мои родители стали жертвами его злодеяний. Лишив меня их, Дамблдор обрёк меня на страшное существование: я попал в рабство к господину, который, как оказалось, проявлял повышенный интерес к юным красивым мальчикам, — тон голоса Тома снова превращается во вкрадчивый, и он отводит глаза, устремляя рассеянный взгляд в пол, будто выискивая в нём воспоминания. — Когда мне исполнилось шестнадцать, я узнал тайну своего господина, и, разумеется, не поддался его натиску, но, к сожалению, рабам всегда суждено либо умирать, либо сдаваться. Он дал мне отсрочку — его забавляло то, как я защищал себя и не поддавался, но любым играм когда-то приходит конец. Далее я жил мыслью, что когда-нибудь смогу сбежать из этого проклятого дома, найти того, кто привёл меня к такой рабской жизни, убить и вдохнуть аромат своей мести. Все долго тянущиеся годы взросления я искренне верил в это и, пока я изо дня в день зарывал свои руки в грязной земле и из ночи в ночь лежал под сенью горящих звёзд, тысячу раз представлял, как уничтожу и своего господина, и того, кто обрёк меня на такую судьбу. Меня будто услышали, будто намеренно дали подобный шанс — Дамблдор всё так же обитал в наших краях и однажды наткнулся на дом моего господина. Память у вампиров очень хорошая, и Дамблдор посчитал, что если он освободит меня от гнёта хозяина, я точно буду послушным и покладистым для любых идей, которые одолевали этого старика. Он умеючи вызвал во мне страстное желание уничтожить этого человечешку, сделал из меня вампира и начал проводить эксперименты по достижению желаемого. Дамблдор оказался ничуть не лучше моего господина, — голос Тома совсем сходит вниз и через короткую паузу он продолжает уже шёпотом: — С самого детства, увидев, как умерли мои родители, я до безумия боялся смерти и был готов пойти на всё, лишь бы не умереть. Дамблдор понял, что я тоже его помню и что таю в глубине сердца месть, но пока я был ещё очеловеченным вампиром, он пытался найти ко мне подход, усмиряя мой гнев. Я не понимал, для чего, но как только моё тело полностью обрело бессмертие, начался новый этап моего последующего омерзительного существования, только уже вечного. Я всё так же боялся смерти и, к своему ужасу и боли, одновременно сотню раз умирал — Дамблдор испытывал на мне все возможные способы убийств: я сжирал себя, я был расчленён десятки раз, я сгорал в кострах, погибал и захлёбывался в крови, нанизанный на металлические прутья, даже распят, изнывающий под лучами жарящего солнца, — он не мог добиться моей смерти. Зато, глядя на страдающего меня, он вдохновился новой идеей для на тот момент недавно созданного культа священнослужителей, сделав из меня олицетворение Иисуса Христа — страдающего мужчину, выносящего все тяготы в своём сердце, обожествляя моё терпение и нарекая мой образ устами простого народа Божьим сыном, восставшим прямо на их глазах.       Всё время молчавшая и внимательно слушающая Гермиона ошеломлённо широко распахивает глаза, ощущая, как не может уложить в голове озвученное.       — Это был я — тот, кем вдохновлялись тысячи людей его культа и до сих пор продолжают это делать. Тот случай превратился в легенду, которую из поколения в поколение передавали на себе угодный лад, дополняя историю несуществующими деталями и превращая мой образ в мученика, который распространял какие-то учения. Под руководством Дамблдора было записано множество книг об этом, и пропаганда их возрастала, доходя до всех уголков мира, способных принять эту религию. За счёт меня он усилил себя и ввёл в мандраж всех существующих вампиров, а сам стал прятаться в проклятой сутане архиепископа.       — Он перестал вас… убивать? — не дыша тихо уточняет Гермиона, пытаясь уложить в своей голове настолько огромное потрясение — то, чему она молилась с детства и до момента, пока не стала вампиром, являлось людским проклятьем древнего вампира, а его новым олицетворением — Божьим сыном — образ Тома Риддла, воочию стоявшего сейчас перед ней.       — Он испробовал на мне всё на десятки раз и, утратив надежду, бросил, предоставив моё существование самому себе. Признаться, на тот момент я был так истерзан, что сам искал своей смерти, и как же невыносимо было понимать, что её мне не сыскать. Мне ничего не оставалось делать, как воодушевиться идеей отыскать способ убийства вампира и суметь отомстить архиепископу, а после возглавить не только род вампиров, что должны увидеть своими глазами смерть великого Альбуса Дамблдора и понять, что они не бессмертны, но и род священнослужителей.       — Из грязи в князи, — тихо произносит господин Долохов, и Гермиона только сейчас вспоминает, что находится в комнате не только с Томом, но и ещё с двумя вампирами.       Трое издают смешки, будто это некая шутка среди них, а затем Том переводит блестящий, загорающийся одержимым безумством взгляд на Гермиону и привычным тоном произносит:       — Мы нашли способ, как убить священнослужителя и как убить вампира. Мы раскрыли культ Ордена Феникса, который приближён к Дамблдору и хранит его тайны. И мы наконец смогли выследить, каким образом он ведёт свою власть, прячась чёрт знает где. Перебивая его священнослужителей, мы наконец добрались до толики информации и смогли выяснить, кто на самом деле сможет нам подсказать, где прячется Дамблдор, чтобы схватить и на глазах у всей аристократии вампиров свершить суд, дающий власть нам и избавляющий меня от прожигающего чувства мести. Мы знаем, как убить, у нас есть орудие убийства — ты, и мы нашли способ, как выяснить, где прячется Дамблдор, чтобы привести приговор в исполнение. Ты теперь наша семья, а значит, мы разделяем с тобой нашу единую цель, и ты должна помочь нам сделать то, чего я всю свою проклятую и не проклятую жизнь жаждал. Чтобы тебя успокоить, взамен ты получишь всё: ту же власть, то же признание, то же достойное место в нашем мире. И на правах главы, чтобы это было действительно ценой за любые риски, а не требование, я не приказываю, а всего лишь спрашиваю: ты согласна? Ты согласна стать настоящим членом нашей семьи и вместе с нами нести это бремя?       Гермиона некоторое время молчит, погибая в смеси разных ощущений — от сострадания к Тому до неожиданно воспылавшей ненависти к архиепископу Дамблдору, которого она никогда в своей жизни даже не видела, — а затем почтенно склоняет голову и твёрдо произносит:       — Мне не нужны почести и слава, а только благополучие и спокойствие семьи. Я согласна принять эту цель и следовать ей впредь, пока ваша месть не свершится.       Том медленно протягивает к ней ладонь, почти невесомо пальцами заставляет приподнять подбородок, ловит её решительный взор и с благородством шёпотом отвечает:       — Прекрасно. Прекрасно осознавать, что никто из нас в тебе не ошибся.       Гермиона ловит на себе взгляды всех вампиров и будто предчувствует некое подобие смущения, напоминающее что-то человеческое и уже недоступное, потому снова опускает голову и слабо улыбается, ощущая, что готова сделать всё ради того, чтобы чувства Тома — главы её настоящей семьи в новой бессмертной жизни — были спокойны и удовлетворены.       — От епископа Люпина мы выяснили, кто знает, где обитает в данный момент Дамблдор, и нам впервые придётся сделать кое-что невообразимое. В этом помочь сможешь только ты.       — Что от меня требуется? — с готовностью отзывается Гермиона, поднимая на Тома вопросительный взгляд.       — Его местонахождение знает аббатиса — глава женского монастыря Минерва Макгонагалл. Раз в сезон она берёт несколько послушниц и отправляется прямиком к Дамблдору. Ты должна попасть в стены монастыря, прожить там некоторое время и добиться всеми силами расположения Макгонагалл. На неё не будут действовать ни одно из твоих ухищрений — она будет неподвластной тебе, но убивать её нельзя. Войдя в доверие, ты должна будешь сопровождать её в пути к архиепископу, а после выдать нам его место пребывания, чтобы вернуться ещё раз и схватить его, а затем представить перед всеми вампирами.       — Мне нужно жить в монастыре? — удивляется Гермиона, выгибая бровь. — Но… я же могу убить там кого-то от жажды! А если я…       — Мы всё продумали, это оставь на нас. Твоя задача: не обнаружить себя и добиться того, чтобы Макгонагалл взяла тебя в сопровождающих послушниц.       — Хорошо. А как я попаду туда?       — Я — твой брат, который не смог выдать тебя замуж подходящему господину и решил заточить в монастыре.       Та выгибает бровь и согласно кивает, примерно воображая весь план действий.       — И когда мой брат отдаёт меня в монастырь и в какой?       — На неопределённое время мы покидаем наши земли. В дорогу отправляемся завтра в ночь. Тебе нужно будет собрать все необходимые вещи в сундук и вспомнить, как происходит богослужение. Перед принятием в монастырь аббатиса устроит проверку на знание служения. Думаю, тебе, как бывшей послушнице, не составит труда пройти её.       — Хорошо, я подготовлюсь, — кивает Гермиона.       — Прекрасно, — в ответ с довольством улыбается Том, а затем отворачивается от неё и добавляет: — Раз мы всё обсудили, то на этом предлагаю закончить о делах и чем-нибудь развлечь себя.       — Не хочешь сходить на очередной приём к Малфоям? — предлагает господин Долохов, обращаясь к Тому.       — Думал, ты составишь мне компанию наведаться к Лестрейнджам. Одному совсем не хочется выносить Беллатрису, — отзывается тот, проходя к выходу из зала.       — Ладно, — легко соглашается господин Долохов, поднимаясь из кресла. — Не судьба Малфою похвастаться новыми павлинами в своём саду.       Том издаёт смешок, и оба выходят прочь, в то время как Гермиона переводит взгляд на притихшего господина Эйвери и ощущает себя довольно странно: она не знает что сказать или чем себя занять, — глядя ему в глаза, чувствует, как все мысли разлетаются прочь, а забытое чувство некого смущения пытается пробраться под сердце.       А после она улавливает одну-единственную мысль: оба оставили их, чтобы окончательно расставить всё по своим местам.

***

      Она неподвижно лежит на графитового цвета покрывале и почти не дышит, созерцая, как очередные сумерки опускаются на стволы деревьев и погружают их в приближающуюся ночь, сулящую скорый отъезд.       Так необычно и волнительно: она — его маленькая обожаемая лань — впервые вмешивается в их привычный семейный уклад и однажды ей предстоит стать настоящей звездой, сияющей на вершине славы всего вампирского рода, а может быть, воплощением монстра, который совершит то, что для всех будет считаться немыслимым.       Джонатан остро чувствует, как половина её мыслей занята предстоящим делом, которое она воспринимает настоящим долгом перед ними, а другая половина кружит вокруг него, желает заставить её повернуться и прильнуть, но он намеренно и осторожно сдерживает поток её импульсов, опасаясь, что сам станет их жертвой.       Он медленно привыкает к её близкому присутствию, аккуратно дотрагивается до плеч, спрятанных в шёлке волос, почти эфемерно зарывается ей в густые, пахнущие лилиями кудри, время от времени вдыхает их аромат и заглушает в себе дрожь, пытающуюся пробудить в нём неукротимое желание стиснуть её в болезненных объятиях. С каждым проведённым часом рядом с ней Джонатан привыкает к тому, как часто выделяется сладковатый яд и как часто его приходится сглатывать; как размеренно, едва слышно стучит её сердце, призывая притянуться и вкусить умопомрачающе пахнущую кровь, но он старательно глушит инстинкт и пробуждает давно забытую человечность; как внутри что-то неудержимо мечется и с мольбой кричит окутать её собой, но с каким усилием приходится сдерживать себя и довольствоваться только самым эфемерным; и как болезненно сладко ощущать её нестерпимое желание тут же отозваться ему, но он укрощает не только себя, а ещё и её, чтобы не провалиться в беспросветную и бесконтрольную одержимость.       Он обещал себе, что не позволит опасности пробежать между ними, и намерен выполнить это обещание.       И, лёжа рядом с ней на постели и мягко ненавязчиво обнимая её, Джонатан задумывается над тем, насколько мало даже вечности, чтобы по-настоящему выразить воспламенившиеся чувства, и сколько ему ещё ждать, чтобы выплеснуть их силу, а не томить себя и будто тысячу раз сгорать в отблесках умопомрачительного костра.       Минуты слишком быстротечны, а ему будто вечности мало — он растворяет себя в желании замереть в текущих мгновениях и остаться здесь навсегда.       Только, как последний колокольный звон, за дверью его комнаты раздаётся тихий голос Тома — им пора.       Джонатан ослабляет захват воли Гермионы, позволяя ей контролировать себя, и та тут же совершает резкое движение в его сторону, поднимаясь с перьевой подушки и просовывая ладони ему за плечи. Это вызывает в нём тихий безмятежный смех и опасное чувство сласти, которому он сначала легко поддаётся, мягко прижимаясь губами к её щеке, а затем мгновенно отстраняется, цепляет её контроль сильнее и заглядывает в притягательные глаза, вдохновлённо созерцающие его, будто он рождён для того, чтобы вдохновлять.       Её взгляд режет так больно и перебивает дыхание от безысходности, что Джонатан даже не знает, хорошо ли, что его спустя множество веков настигла подобная эйфория или лучше бы он воздержался от этого?       Блаженно и больно. Сладко и жестоко.       Но всё так ярко вдохновлённо!..       Он неохотно размыкает объятия и поднимается с постели, краем глаза улавливая, как Гермиона поднимается следом, и оба направляются к выходу, оказываясь рядом, одновременно тянут друг к другу ладони и в мгновение переплетают пальцы.       Сундуки с вещами давно готовы и даже заложены в карету, запряжённую четырьмя лошадьми, которых Гермиона не видела, но точно давно слышит какофонию ударов их сердец.       Прежде, чем они отправятся в путь, им нужно сходить на охоту, а утром они уже окажутся у стен монастыря.       Том впервые хочет, чтобы они все вместе сходили на охоту.       Джонатан уже забыл, каково выбираться к деревням всем вместе — с момента, как Гермиона разбавила атмосферу дома своим присутствием, он ни разу не отправлялся с Томом и Антонином на охоту. Том был из тех, кто охотился либо в одиночку, либо с теми, кому мог доверять, а доверял он только им двоим. Судя по всему, пришёл черёд и Гермионы увидеть то, как тот напитывает себя кровью.       Они спускаются вниз и выходят за порог дома, где, сминая сапогами хрупкий мокрый снег, стоит Том и ожидает не только их, но и Антонина. Джонатан ощущает некоторое замешательство в чувствах Гермионы, когда тот неспешно направляется в сторону леса, в то время как удары сердец лошадей раздаются почти с противоположной стороны.       — Куда мы? — тихо интересуется она, поднимая на него блестящие в темноте глаза.       — На охоту, — коротко поясняет Джонатан и направляет взгляд в спину Тома, не обращающего ни на что внимания.       Сзади их настигает Антонин, будто намеренно громко заставляя снег хрустеть под ногами. Он ровняется с Гермионой и очень тихо произносит:       — Думал, ты наденешь что-нибудь поскромнее.       Гермиона с любопытством переводит на него взгляд и вопрошает:       — Скромнее? Меховая мантия и так довольно скромная.       — Антонин полагал, что мы вернёмся с охоты и сразу же отправимся в путь, — объясняет Джонатан и не сдерживает усмешку, переводя взгляд сначала на Гермиону, затем на Антонина. — И для девушки, которая в таких… откровенных нарядах не нашла себе жениха, очень странно попадать в стены монастыря.       Та совсем впадает в замешательство, но молчит, затем осматривает своё тёмное одеяние, утыканное шёлковыми багровыми лентами и бантами, прикрытыми золотой парчовой сетью, и явно сильнее ощущает, как под меховой мантией оголены плечи и шея, но всё равно не понимает, что в её наряде не так. Да, оно богатое, но разве меховая накидка не скрывает откровение?       Видя немой вопрос в выразительных глазах, Джонатан молчит, замечая слабую улыбку на губах Антонина, и сам позволяет уголку губ подняться вверх — её реакция выглядит очень интересно на крайне завуалированный и осторожный комплимент Антонина.       Они молча догоняют Тома, и когда кругом окружает лес так плотно, что любой человек способен здесь потеряться, первым ускоряется Антонин, а следом подхватывают остальные и стремительно несутся сквозь чащу, намеренно задевая покрытые мягким снегом тонкие ветви, чтобы снежинки вихрем поднимались с них и вслед издавали мягкий хруст падения. Джонатан чуть притормаживает, ощущая, как Гермиона немного отстаёт из-за тяжести платья, из-за чего к нему прислушиваются остальные и так же сбавляют темп.       Пересекая тёмный густой лес, все замечают, что деревья начинают редеть, поэтому первым так же сбавляет скорость Антонин, пока полностью не переходит на размеренный шаг, и вся компания равняется под него — кажется, до Гермионы доходит первая истина в правилах их охоты: среди них ведущим в поиске выступает Антонин. Он опускает шляпу на глаза сильнее; его поступь превращается в спокойную и уверенную, а на лицо поднимается маска, когда он первым выходит на широкую просёлочную дорогу, ведущую в деревню.       Всего лишь недавно опустился мрачный вечер, и с каждым шагом в округе отчётливее слышится бытовой шум горожан, занимающихся своими делами. Спустя некоторое время где-то вдалеке раздаётся звон колоколов, оповещающий о вечерней молитве — удобное время для того, чтобы легко выудить жертву, пока часть населения толпится на богослужении.       С неба неожиданно начинает сыпаться пушистый снег, мягко ложась каждому на волосы и плечи, обтекая по одеяниям под ноги и через несколько минут уже поскрипывая под сапогами. Краем глаза Джонатан замечает, как Гермиона нарочно подставляет лицо мокрым снежинкам и ловит их едва приоткрытыми губами, из-за чего ему думается, что она неравнодушна к осени или, возможно, тёплой зиме — хотелось об этом узнать, но его опережает Антонин, очевидно, тоже акцентируя на её поведении внимание и задаваясь точно таким же вопросом.       — Любишь зиму?       Она чуть опускает подбородок вниз, зарываясь в тёплый мех воротника, и улыбчивым тоном отзывается, заглядывая Антонину в глаза:       — Скорее позднюю осень.       — Чем тебе зима неугодна?       — Холодом. А так тепло и есть снег, — почти незаметно пожимает плечами Гермиона и смотрит вперёд.       — Не терпишь холод? — продолжает допрашивать Антонин.       Та некоторое время молчит, опуская взгляд себе под ноги, затем задумчиво отзывается:       — Я была мерзлячкой. В стенах церкви зимой всегда неуютно холодно.       — Что же… теперь ты в наших стенах, и можешь любить зиму — мы тебя согреем, — со смешком произносит Антонин, и в тон ему вторит более высокий смешок Тома — он наконец за всё время оборачивается на них и явственно смеётся глазами.       — Спасибо, господин Долохов, за такую заботу, — насмешливо благодарит Гермиона, выгибая бровь и отводя от него озорной взгляд.       — Антонин, — поправляет тот, на что она почти незаметно кивает.       Джонатан следует рядом и невольно прислушивается к тому, как чётко и в то же время мягко Антонин произносит своё имя, и будто различает в этом отзвуке что-то странное, а затем ловит короткий пристальный взор Тома, мгновенно ускользающий в сторону двоих, продолжающих болтать.       — Но в любом случае моими новыми стенами станет монастырь, Антонин, так что не в ближайшее время, — добавляет Гермиона уже без улыбчивости.       — Сколько разочарования в одном лишь голосе, — лукаво замечает тот.       — Главное, не в лице, — с уверенностью отзывается та, и Джонатан ощущает, как её пальцы чуть сильнее сжимают ему ладонь, на что он никак не реагирует, опасаясь в ответ сдавить до боли.       — Главное, не на всю жизнь, — хмыкает Антонин.       Гермиона ничего не отвечает на очередную провокацию, но не сдерживает вздоха, за которым следует тихий удар её сердца, и если Антонин, как обычно, не реагирует, то вместо своего мгновенно укротимого импульса откликнуться Джонатан фокусируется на слабом отклике Тома, который тут же, отторгаясь, трясёт густыми тёмными кудрями, сбрасывая с них снежинки, и решительно начинает смотреть вдаль на приближающиеся дома, будто враз сбивая возможную зацикленность на человеческом биении.       Слишком голоден, что среагировал на неожиданный отзвук?       Джонатан слегка опускает голову, но вместо белоснежного покрывала под ногами пропадает в нераспознанной эфемерной мысли, которая вспышкой дразняще озаряется в голове, но так же быстро потухает, не позволяя уловить себя. Он смотрит на потонувшее в тени вечера блестящее полотно сквозь спавшие на глаза соломенные вихри так долго, что не сразу замечает, как Гермиона слабо отдёргивает его от того, как всё-таки сильно он сжимает ей ладонь. Выныривая из чего-то недосягаемого и бросая на неё рассеянный взгляд, Джонатан ослабляет хватку, не сдерживается и, осторожно выпуская пальцы, рукой обхватывает её за плечи, зарываясь в мягкий мех, после чего аккуратно, будто та сделана из самого хрупкого хрусталя, прижимает к себе. Приподнимая голову, Гермиона уже пылко готова отозваться, но стоит ей заглянуть ему в глаза, как невидимая длань воли мягко останавливает её и заключает чувства биться внутри без возможности выскользнуть наружу — на это нужно время, и оба без уговора прекрасно это понимают, только в этот раз Джонатан явственно различает, что это ещё одна ловушка, настолько безвыходная ситуация, что критичная сдержанность снова заведёт его в беспросветную тьму безграничного проявления чувств, в которых с каждым прикосновением он приближается к тому, как шаг за шагом сходит с ума.       — Чей выход? — шёпотом интересуется впереди идущий Том, чем разбивает возникшую целостность двоих и заставляет обратить на него взгляды.       — Смотря чего в этот раз мы хотим? — раскатисто и полувопросительно отзывается Антонин, задерживая на каждом внимательный взор, из-за чего Гермиона тут же слегка хмурится и поднимает глаза на Джонатана в очередном немом вопросе.       — У каждого своя тактика выбора жертвы, — берётся пояснять он вполголоса. — Если первым выступает Антонин, то обычно идём в трактир или на людную площадь и разделяем веселье с выбранной им жертвой, которая в порывах смеха и беззаботности очаровывается и готова уйти с нами хоть в глухой лес, — Джонатан бросает насмешливый взгляд на слабо ухмыляющегося Антонина и слегка морщится. — Обычно жертва не одна, а даже с весёлой компанией. Такой вариант не всегда подходит тем, кому хочется чего-то менее пропитанного алкогольными парами и занятого похотливыми мыслями, однако высокий уровень обожания обеспечен — это точно по части Антонина.       — А ваш случай какой? — мгновенно интересуется Гермиона, с любопытством заглядывая ему в серебристые омуты так пристально, будто пытается уличить в них попытку скрыть неведомое ей преступление.       — Хм, — наигранно задумавшись, ухмыляется он, опускает голову вниз, прячась за вихрем соломенных кудрей, и сдерживает улыбку, затем медленно отзывается: — Если первым на охоту выхожу я, то остальные поджидают, когда я найду одинокую жертву, укажу на неё, а затем выжду, когда оба вытворят что-то непристойное, запугав её, после чего появляюсь я и благородно поступаю, прогоняя двоих и заручаясь, как правило, абсолютным доверием. В полном согласии я увожу в безлюдную местность, подступаясь к лесу и заманивая в глушь, где позднее жертва осознаёт, что не тому доверилась, панически бьётся в попытках убежать…       — А вы загоняете её, пока вам не надоест, — мягко перебивает Гермиона, приподнимая брови и кивая самой себе.       Джонатан некоторое время молчит, продолжая прятать улыбку, — она уже успела понять то, что ему больше всего нравится, — затем переводит на неё ясный взгляд и почти неслышно отвечает:       — Именно так. Отлично удовлетворяет желание поохотиться.       — Иногда так важно кого-то загнать и впитать в себя жуткий страх, что после длительной игры в прятки чужая кровь отравляется чем-то необычно смиренным, что выдаёт пёстрые и неповторимые нотки, — задумчиво поддерживает Антонин. — Как раз для такого утончённого вкуса, как у Джонатана.       — Озорная беззаботность и легкомысленное обожание у вас, Антонин, — подводит итог Гермиона, кивая тому. — Щекочущий страх и отчаянное смирение перед смертью у вас, Джонатан, — с пониманием заглядывая ему в глаза, продолжает она, а после устремляет вопрошающий взор на Тома. — А что у вас?       Тот оборачивается на неё, задумчиво сужает глаза и почти незаметно поджимает тонкие губы, а затем невинно отзывается:       — Очарование.       — В одиночку заговаривает зубы или вообще проникает в спящий дом, пробуждая жертву, как некий загадочный фантом, о котором мечтает любая красавица, — со смешком поясняет Антонин, улавливая озорной блеск в антрацитовых глазах. — Пробрался, одурманил и украл.       — Буквально украл? — заинтересовывается Гермиона, очевидно, представляя то, как тот, одурачив, ворует жертву из дома и отдаёт на растерзание остальным.       — Скорее, фигурально, — склоняя голову набок, задумчиво отзывается Антонин.       — Если мы не говорим про сердце, — добавляет Джонатан, и они втроём тут же заливаются коротким смехом.       — Почему вы смеётесь? Что значит «если не про сердце»? — не понимает та, поочерёдно оглядывая всех.       Никто ей не отзывается: Джонатан и Антонин бросают короткие взгляды на Тома, машинально принимая такой вид, будто под любыми пытками ничего ей не расскажут, и когда Гермиона начинает заметно хмуриться, опуская взгляд себе под ноги, Том почти неслышно признаётся:       — Однажды разодрал добычу так, что выдернул сердце и испил до последней капли, и теперь оба припоминают моё наваждение при любом удобном случае.       Джонатан мгновенно чувствует, как вокруг разносится пёстрый отголосок подобия ужаса и необъяснимого страха, из-за чего улавливает, как уголки губ Тома поднимаются в слабой усмешке. Джонатан тут же переводит непроницаемый взгляд на Гермиону, жадно сглатывая осевшие на языке её замешательство и неукротимую боязнь — для неё это всё звучит по-прежнему так бесчеловечно, что они все хорошо различают, как она пока что остаётся человечной. Слабый, но достаточно манящий отзвук эмоций заставляет Джонатана притянуться к пушистым, усыпанным снежинками волосам, инстинктивно обхватить приоткрытыми губами пряди и, в последний миг проявляя сдержанность, всего лишь оставить ими невесомый поцелуй на макушке.       Это действует на неё успокаивающе, поэтому, отгоняя человечный страх от услышанного, Гермиона снова принимает безмятежный вид, ближе прижимается к мужскому плечу и смотрит на первые дома.       — И чьей тактикой мы будем пользоваться сейчас? — тихо спрашивает она, и Джонатан замечает, как её загоревшиеся глаза остро начинают фокусироваться на местности, обличая тем самым подступающий инстинкт охотиться.       — Нас стало не так мало, поэтому, думаю, неплохо было бы найти парочку людей, — предлагает Антонин, ещё сильнее пряча лицо за маской и сканируя прозорливым взглядом улицу.       — В трактир? — подхватывает Том.       — Гермиона вряд ли выдержит долгое пребывание в нём, — признаётся Джонатан и чувствует, как та поднимает на него глаза с таким чувством, будто по давно сложившейся привычке боится различить в нём разочарование, но он никак не реагирует на это и, не глядя, продолжает: — Может быть, подыщем дом, в который сможем просто пробраться и воспользоваться твоим излюбленным способом, Том?       — Сейчас вечер, вряд ли мы застанем кого-то в кровати, — не соглашается Антонин, останавливаясь возле одного из домов, из-за чего рядом с ним замирают остальные.       — Если тебе не хочется долго искать, так и скажи, — ухмыляется Джонатан.       — Остаётся твой способ, — подводит итог Том, бегло осматривая каждого и задерживая взгляд на нём. — Справишься с двумя?       Джонатан чувствует, как тот нарочно поддевает его, едва пряча насмешливую улыбку.       Конечно он справится!       — Ищите, я пойду по следам, — кивает он и поворачивается к не совсем понимающей план Гермионе.       Том и Антонин незамедлительно уходят, углубляясь в улицы деревни, и Гермиона, будто намеренно дожидаясь, когда оба пропадут из кругозора, наконец очень тихо вопрошает:       — А что делать мне?       — Разыгрывать благородную даму, — со смешком отзывается Джонатан, подставляет локоть, чтобы она взялась за него, и оба неторопливо проходят вглубь поселения примерно в том направлении, где скрылись двое.       Он остро чувствует, как с каждым пройденным шагом у Гермионы чаще скапливается яд в зубах, как сильнее одолевают её инстинкты и жажда крови, и даже в какой-то момент Джонатану начинает казаться, что выбранная тактика тоже является провальной — ей слишком тяжело находиться среди огромного полыхающего шума горячей крови, однако держится она всё же хорошо и самостоятельно.       Они проходят множество улиц, петляют мимо чем-то занимающихся людей, и пока Гермиона завораживается и отдёргивает себя от каждой заинтересовавшей её потенциальной жертвы, Джонатан прислушивается к хору голосов деревни, пытаясь расчленить среди них тональности Тома и Антонина. Спустя длительное время ему удаётся услышать их и примерно сориентироваться, где именно они находятся — оба уже нашли, судя по наигранному разговору, двоих девушек, и аромат их боязни очень скоро доносится и до него.       Джонатан ускоряет шаг, когда вместе с Гермионой оказывается на соседней опустевшей улице, у одного из домов которой высокими и угрожающими тенями нависают Том и Антонин, издавая какие-то похабные словечки, из-за которых две юные темноволосые девушки, едва ли достигшие двадцатилетнего возраста, боязливо жмутся друг к другу, не в силах вымолвить хоть слово.       Гермиона различает в их глазах невозможную слабость, слышит их учащённые дыхания и бешено забившиеся сердца, что ещё сильнее распаляет её на охоту, и теперь Джонатану по-настоящему приходится обуздывать её порывы.       — Чего вы хотите? — почти неслышно сдавленным тоном произносит одна из них, интуитивно огораживая другую от возникшей опасности.       Ни Том, ни Антонин не успевают что-либо ответить, как Джонатан выступает вперёд и хмуро отдёргивает их:       — Вам что-то нужно от них, господа?       — Иди куда шёл, — грубо бросает Антонин, даже не глядя в его сторону, в то время как две девушки устремляют на него настолько умоляющие взгляды, пылающие загоревшейся надеждой, что это вызывает в нём очень приятное и горячительное тепло — он так безумно любит эти моменты, когда в его поступках жертвы заключают всю свою жизнь, бездумно готовясь довериться ему.       — Уйду, если эти милые леди подтвердят, что вас знают, и заверят меня, что с ними ничего не случится, — непреклонно отзывается Джонатан, переводя на девушек вопрошающий взор, после чего не дожидается их ответа и добавляет: — Но, судя по их виду, они вас не знают, и с моей стороны очень неразумно оставлять их на вас.       Наконец, та, что в защитной позе загораживала другую, выходит из оцепенения и дрожащим голосом восклицает:       — Они... они домогаются нас, господин!..       — Закрой рот, — жёстко обрывает Антонин, проходя к ней вплотную, из-за чего обе взвизгивают, ещё сильнее прижимаясь друг к другу.       — Отстаньте от них, господа, — неожиданно подаёт твёрдый и взволнованный голос Гермиона, ровняясь с Джонатаном и устремляя понимающий, даже сострадательный взгляд на девушек. — Будьте человечными, оставьте их. Если вам не с кем развлечься, то отправляйтесь в соответствующие вашим запросам дома, а не совращайте честолюбивых невинных девушек.       — Не хочу показаться грубым, мисс, но кто позволял вам вообще ввязываться в наше дело и мешать мужскому разговору? — мягким бархатным тоном отвечает ей Том, полностью поворачиваясь к ней лицом и бросая насмешливый выразительный взгляд, на что Гермиона хмурится, а Джонатан ощущает, как в ней по-настоящему вспыхивает неудовлетворение и строптивость. — Вам бы в таких нарядах на балах сверкать и попусту болтать с такими же глумливыми и легкомысленными подружками, как вы, а не прогуливаться по подворотням и строить из себя святую.       Гермиона заметно выпрямляется, с высокомерием задирает подбородок, одаривая смеющиеся глаза Тома бунтующим взором, и только собирается отозваться, как Джонатан делает шаг вперёд, загораживая её, и вкрадчиво произносит:       — Насколько вы жалки, что не имеете представления, с кем имеете честь разговаривать, господа. Вы привели мою графиню в негодование, тем самым оскорбляя и меня.       Девушки, услышавшие титул их парочки, мгновенно округляют глаза и начинают испытывать не только страх, но и некоторое замешательство, вгоняющее их в нерешительность — разумеется, очень необычно встретить на простых улицах деревни графа или графиню, а то и обоих.       — Хорошо, граф желает поговорить и благородно выпендриться перед своей дамой, а то и другими мисс. Давайте поговорим, — намеренно подчёркивая титул, с ухмылкой издевательски отзывается Антонин, отходя от девушек.       Как только их перестают зажимать в углу, они осторожно отходят вдоль стены от неприятелей, на что тут же показывается из-за плеча Джонатана Гермиона, грациозно протягивает ладони и призывает подойти к ней. Те, издавая судорожные, испуганные всхлипы, бросаются в её объятия и молебным шёпотом рассыпаются в благодарностях.       — Уведите их отсюда подальше, милая моя. Я вас догоню, — с нежностью в голосе просит Джонатан, одаривая Гермиону тёплым взором, на что та приоткрывает губы, явно сначала цепенея от мелодичного и чарующего тона, а затем пытаясь возразить, но тот требовательно поднимает ладонь в непреклонном жесте и добавляет: — Со мной всё будет в порядке.        Гермиона выражает жестами взволнованность и нерешительность, однако приобнимает девушек за плечи и, что-то успокаивающе воркуя им, уводит вглубь улицы, несколько раз тревожно оборачиваясь назад, и как только те скрываются в тенях мрачного вечера, трое перестают разыгрывать спектакль и весело посмеиваются над возникшей перебранкой.       — Ты надоумил её на такой сюжет? — любопытствует Антонин, бросая озорной взор в сторону Джонатана.       Он качает головой и не сдерживает улыбку: всем пришлось по душе то, как гармонично Гермиона вклинивается в их привычную тактику. Если ранее в этом сюжете жертвы доверяли Джонатану, то с появлением Гермионы их доверие и отзывчивость увеличивались многократно — кто устоит перед некой графиней, которая сама благородно протягивает бедняжкам руку помощи?       Быстро и удовлетворённо подмечая это, они направляются вдоль улицы, а на перекрёстке расходятся по разные стороны, уславливаясь встретиться уже в безлюдной местности — теперь настаёт очередь Антонина и Тома следовать за ними. Джонатан торопливо движется по направлению приближающихся биений сердец, которые уже успели успокоиться от чувства защищённости, и появляется перед девушками, сдувая со лба лезущие в глаза кудри.       — Как же нам благодарить вас, милорд... — начинает причитать одна из них, ускользает из объятий Гермионы и опускается чуть ли не на колени перед ним, в то время как вторая — очевидно, менее доверчивая и более стеснительная — продолжает ютиться в защищённых женских ладонях, смиренно опуская голову и пряча глаза в меховом воротнике лже-графини.       — Надо же! Какие бесчестные и отвратительные молодые люди встречаются на ваших улицах, — раздражённо сетует Гермиона, в то время как Джонатан лёгким жестом ладони призывает бедняжку подняться, перестать цепляться за подол его жакета и усмирить пыл благодарности — как раз такие моменты он меньше всего и любил, ощущая раздражительность от тактильности и бесполезного обмена любезностями со своей будущей едой.       А Гермиона, по ощущениям, будто успевает проникнуться к ним, из-за чего на настоящий момент её жажда притупляется, что не может не удивлять Джонатана. Несмотря на то, что она убивала бесчисленное множество раз, почему-то этот случай заставляет её чувствовать себя более живой и очеловеченной.       — Как нам вас отблагодарить, милорд, — полностью покорно опуская голову, продолжает девушка, разглядывая его сапоги.       — На самом деле мы здесь оказались проездом и немного заблудились. Наша карета на той стороне леса или где-то в округе, и если вы проводите нас в нужном направлении, то будем вам очень благодарны, — с тенью высокомерия произносит Джонатан, продолжая разыгрывать хоть и вежливого, но явно титулованного господина.       — Непременно покажем вам дорогу, милорд, покажем-покажем, — в ответ трепещет та, кланяясь ему, а затем поворачивается к молчаливой сестре, с которой похожа почти как две капли воды, и быстро проговаривает: — Идём, Падма, прогуляемся на ту сторону дороги. Это не займёт много времени.       Гермиона опускает тёплый взгляд на Падму, которая от обращения сестры оживает и неохотно отстраняется от мягкого меха, затем осторожно выпускает ту, эфемерно скользя вдоль руки и находя её пальцы. Падма интуитивно сжимает ей ладонь, всё ещё чувствуя и находя в ней полную защиту, и вчетвером они направляются вдоль улицы, к выходу на просёлочную дорогу, до которой обычным шагом идти не менее десяти минут.       Гермиона заводит с сёстрами разговор, и всё это время они проводят в бессмысленной болтовне, в которой по выходу к лесу обе девушки впадают даже в безмятежность и озорно посмеиваются, находя лже-графиню очень интересной и задорной собеседницей. Джонатан молча следует за ними, скрещивая ладони за спиной, и с любопытством распознаёт и вдыхает искрящиеся эмоции Гермионы, ожидая, когда же всё-таки её разум затмит кровожадный инстинкт. Таким образом они оказываются у леса, и та очень легко просит сократить путь по его окраине, с весельем подмечая, что от выпавшего мокрого снега там даже немного светлее и легче ориентироваться по деревьям и кустам.       — Вы очень красивы, миледи, — стеснительно признаётся Падма, когда они проходят в глубинке хвойных зарослей, на что Гермиона легко смеётся, разрезая умиротворяющую тишину леса прекрасным перезвоном колокольчиков, и наконец Джонатан улавливает её лёгкую смену настроения: судя по всему, это ей напоминает природу её сущности — быть обворожительной и любимой, являться идеальной ловушкой для своих жертв.       — Да, и у вас очень мелодичный смех, миледи, — смелее поддерживает слова сестры Парвати, бросая на Гермиону восторженный взгляд.       Та не может удержаться от того, чтобы не упиваться им, уже не особо владея собой, с загорающейся жадностью вглядывается в очертания Парвати и сильнее сжимает в ладони пальцы Падмы.       — Вы очень любезны, девочки, — вкрадчиво отзывается Гермиона и не может спрятать оскалившуюся улыбку, которая одновременно завораживает и бессознательно пугает их.       Сердца интуитивно пропускают более громкие и расторопные удары, что ещё сильнее влияет на Гермиону, и обе, замечая что-то неестественное и безумное в её заблестевших глазах, инстинктивно отшатываются. Но стоит Парвати совершить шаг в сторону, как по другую рядом с ней оказывается Джонатан, из-за чего та плечом задевает его и от неожиданности вздрагивает, резко поднимая на него голову и впиваясь ему в лицо слегка ошеломлённым взором. Он обнажает мягкую привлекательную улыбку, вызывая в той более сильный испуг, перемешанный со вспыхнувшей очарованностью, и сёстры наконец приходят в некоторое недоумение и боязнь, постепенно осознавая, что с этими двоими что-то не так.       — Что с вами? — тихо интересуется Гермиона, продолжая жадно рассматривать девушек, будто не замечая, как разум постепенно затмевает жажда, из-за чего её облик меняется ещё сильнее на более прекрасный и одновременно устрашающий.       Первой реагирует Падма, полностью разворачиваясь лицом к Гермионе и начиная пятиться назад, а затем от Джонатана шарахается Парвати, хватая сестру за руку и в сумраке вечера всматриваясь в изменившиеся лица обоих.       — Кто вы? — сорвавшимся тоном резко вопрошает она, и у обеих сердца начинают биться ещё быстрее.       В следующую секунду Джонатан замечает теневое мельтешение среди хвои и прислушивается к почти неслышным шагам Тома и Антонина, которые где-то вдалеке успели обойти их с другой стороны леса, чтобы показаться со спины у пойманных в ловушку жертв. Через несколько мгновений и Гермиона замечает их присутствие, лишь мимолётно фокусируя взгляд на мелькающих вдали тенях, и как только оба отчётливо виднеются среди ближайших деревьев, первой отмирает Парвати и судорожно выдыхает:       — Вы... вы обманули нас...       Гермиона не сдерживает звонкий, такой завораживающий и понравившийся им смех, а затем осторожно наступает на них, превращая свою грациозную походку в хищную, плавно покачиваясь, будто старательно движется по тонкой натянутой нити.       Шаг. Ещё шаг. И ещё шаг.       Джонатан уверен, что она сейчас нападёт, но вместо этого та лишь останавливается и резким движением ладони колыхает меховой накидкой, из-за чего произведённый жест хотя бы своей неожиданностью заставляет жертв вздрогнуть и от страха ощутить подпрыгнувшее в глотке сердце.       Решительная Парвати больно сжимает запястье завороженной Падмы и резко дёргает её на себя.       — Бежим!       Но стоит им развернуться, чтобы пуститься в бег, как они мгновенно сталкиваются с чёрными фигурами Тома и Антонина, из-за чего издают дикие испуганные вскрики и в ужасе отшатываются от двоих. Падма оступается и попадает прямо в руки Гермионы, начинает истерично брыкаться, замечая, как к ней уже почти вплотную приближается Том. В следующее мгновение Гермиона прислоняется шёлком волос к мертвенно-бледной щеке, на что та перестаёт дёргаться, и будто весь мир замирает в ожидании каких-то действий, а после мелодичный шёпот, так явственно различимый всеми, мягко вклинивается в тишину:       — Беги же скорее. Беги!       В одно мгновение Падма снова оживляется, вырывается из ладоней посмеивающейся Гермионы, одновременно отталкивает от себя Тома и бросается в лесную глушь. Оба провожают жадными взорами убегающую от них Падму, лишь на секунду синхронно переводят друг на друга вспыхнувшие жаждой глаза, а после молниеносно срываются в погоню, в то время как Парвати следом приходит в движение и устремляется почти в противоположную сторону от сестры, панически выкрикивая её имя и получая издалека ответный душераздирающий вскрик.       Джонатан ровняется с Антонином, и оба наблюдают за тем, как их добыча предпринимает отчаянную попытку убежать, а после встречаются взглядами, и последний, различая в лице напротив уступчивость, срывается чуть в сторону от Парвати, бегущей от них изо всех сил прочь. Джонатан переводит хищный взор в глушь, откуда ещё слышны стремительно отдаляющиеся шаги Тома и Гермионы и разносится тяжёлое дыхание выбивающейся из сил Падмы, а затем снова смотрит в ту сумеречную часть леса, где Антонин незаметно для Парвати следует за ней.       Эта игра — его любимая тактика — впервые неожиданно кажется ему скучной и безынтересной. Приступы отчаянной паники у жертв будто утратили свой очаровательный блеск, померкли и теперь вызывают лишь леденящее равнодушие: настолько его не дразнят оклики ритмичных ударов и бешено бьющаяся в сосудах не такая теперь уж и манящая кровь. Вместо этого он вновь и вновь эфемерно приоткрывает в воспоминаниях завесу другого отзвука и аромата, интуитивно сравнивает и поддаётся бесконтрольной брезгливости перед тем, чем наполнен оставшийся мир.       Неожиданно ему кажется, что самую бесценную и невыносимо желанную жертву, о которой грезит каждый охотник, он добыл и укротил, а всё остальное не являет никакой важности, превращаясь в пресный и скучный улов, преследуемый, скорее, вынужденной необходимостью, чем искренним удовольствием.       Он совершает несколько неторопливых шагов в направлении Антонина и быстро убегающей бедняжки, лениво встряхивает пышной манжетой на правом запястье, ощущая тончайшую ткань неприятно касающейся ладони, брезгливо выгибает тонкие губы, уступая раздражению перед предстоящим, а в следующее мгновение с невероятной скоростью устремляется в погоню.       Единственная мысль, которая стремительно гонит его вперёд, — если он не напьётся крови сейчас, то велика вероятность, что при дальнейшем времяпровождении с Гермионой его может перемкнуть, особенно если он позволит себе вспомнить о сравнении, в котором кроме неё остальной мир неуправляемо превращается в ничто. Он мгновенно огибает деревья и кусты, заставляет себя зациклиться на приближающемся биении громкого сердца и вскоре даже не даёт себе возможности остановиться или подумать об Антонине — настигает жертву в спину, останавливает её за шиворот и отбрасывает в сторону, из-за чего та с паническим криком ударяется о ствол дерева и мешком падает прямо ему в ноги.       Воздух наполняется терпким ароматом крови: девчонка сильно поранилась о кору дерева. Сбоку показывается Антонин, неторопливо выходя из сумрака леса и направляя на Джонатана полувопрошающий-полулюбопытный взор. Он знает, что тот не терпит резких и грубых движений, потому даже не пытается скрыть интереса и попыток понять, что на этот раз изменилось.       Джонатан не обращает на него никакого внимания, лишь желая утолить жажду, бесцеремонно хватает девчонку за плечо и поднимает на ноги, а затем грубо отшвыривает в руки Антонину, который подхватывает его настроение и жёстко вонзает обнажившиеся клыки в горло, причиняя жертве невыносимую боль.       Душераздирающий визг разрывает тишь и гулким эхом разносится всюду, устремляясь в стороны и ввысь, к кронам деревьев и окутанному чёрным небосводу. Безмолвно сидящие на верхушках птицы мгновенно вторят визгу и с оглушительным трепетом крыльев вспархивают в воздух, высоко закружив над головами, и, остро прислушиваясь к их мельтешению, Джонатан в миг настигает заливающуюся кровью шею и жадно впитывает в себя горячую, обжигающую нотками чего-то терпкого и одновременно сладкого субстанцию. Он буквально ощущает, как в ладонях гаснет чужая жизнь, и, испивая её с Антонином до конца, встречается с тёмными блестящими глазами, а после отступает на шаг и даже не обращает внимание на то, как тот выпускает из рук мёртвое тело, повалившееся ему в ноги.       — И что это было? — приподнимая бровь, спустя некоторое время интересуется Антонин.       — Извини, если испортил тебе веселье, — приходя в себя, с искренним сожалением в тоне отзывается Джонатан, растягивая слова, из-за чего голос звучит слишком мелодично, будто напетая тенором композиция.       Они отступают от убитой и направляются в сторону, где предположительно Том и Гермиона загоняли или уже загнали другую девчонку, и спустя недолгую паузу Антонин серьёзно продолжает допрос:       — И давно ты повадился так резко набрасываться на еду?       — Это единственный раз, — немного хмурясь, отмахивается Джонатан.       — Так и скажи, что беспокоишься, как проходит охота у Гермионы, — что-то для себя соображая, доверчиво произносит тот.       Ему хочется фыркнуть, но он сдерживается: вместо этого кривит уголок губ, испачканный кровью, кончиком языка собирает с него капли и пристально всматривается в гущу леса.       В самом деле он не беспокоится, уверенный, что та в надёжных руках, но необъяснимое раздражение продолжает заполнять существо. Глупо обманываться в том, что даже краткосрочное отсутствие Гермионы вызывает в нём удушающее неудовольствие, осознание которого заставляет впервые ощутить и признать, сколько, оказывается, в нём жадности, некого рода собственничества и, более того, он сам не терпит в себе отвлечений на что-то другое, даже если дело касается самого ценного ему ранее — охоты.       Каждый шаг равен тому, как стремительно переворачивается мир в мерцающих звёздами глазах, и на чёрт знает какой по счёту полость рта заполняется прожигающим обилием яда, а глаза настолько жадно фокусируются на пространстве между деревьями, что ими он быстрее различает контуры, чем слухом улавливает почти неслышную поступь двоих. Совсем скоро они встречаются: Том аккуратно ведёт за плечи дрожащую от переизбытка эмоций Гермиону и мягко подталкивает её вперёд, когда до Джонатана остаётся несколько шагов, на что та падает ему в объятия и, постукивая зубами, прижимается губами через одежду к груди, пачкая батистовую ткань кровью.       Он сдержанно сжимает её в руках, зарывается губами в волосы и глубоко вдыхает её эмоции, разборчиво улавливая в них лишь яркую восторженность, благоговейное удовлетворение и нежное тепло к нему. Ничего пылкого и сладострастного в ней нет, и поиски этих чувств делают ещё одно открытие, непривычное его образу жизни, — некий оттенок собственничества влечёт в себе бессознательную ревность даже к членам его семьи.       И Джонатан наконец точно понимает, что тон, с которым недавно разговаривал с ним Антонин, остро подчёркивал их незаинтересованность в Гермионе для его же спокойствия; странный взгляд Тома, брошенный у подступа деревни на отзвук ещё не застывшего сердца, был моментально притуплён и желанен стать незамеченным, чтобы тот даже не вздумал испытывать отголосок угнетения или, тем более, возникающего недоверия — выходит, оба ещё раньше различили в нём то, с чем довелось ему столкнуться сегодня.       Как странно было ощущать, что в этот раз Джонатан, являясь самым прозорливым и сообразительным, так поздно — слишком поздно — распознал такие простые вещи последним.       И оба так точно и кротко всё время следят за своими жестами, даже не позволяя бросить хоть какой-то намёк, который заставил бы его насторожиться, что он преисполняется чувством мощной благодарности и безграничной гордости за тех, кого уже множество веков считает своей семьёй.       Том доброжелательно выгибает губы в тёплой улыбке, пристально и неотрывно изучая его глаза, пока он прижимает к груди Гермиону, миг за мигом приходящую в себя и обуздывающую свою дрожь, и вскоре произносит:       — Идёмте домой. Впереди долгий путь.       Некоторое время они молча возвращаются через лес в свою обитель, проводят последние сборы и встречаются у запряжённой кареты, за бразды которой тут же берётся Антонин — он должен вывести её из леса к ближайшей деревне и нанять кучера, что за ночь домчит их до монастыря.       — Мы не будем видеться? — чтобы никто не смог услышать, почти одними губами беспокойно интересуется Гермиона, когда Джонатан занимает рядом с ней место, а Том снаружи обходит затрепетавших перед дорогой коней.       Тот поворачивает к ней голову, внимательно заглядывая в мерцающие обсидианом глаза, осторожно притягивается к бледной щеке, на что та от ближнего присутствия блаженно смыкает ресницы, и тихо в тон ей отвечает:       — Будем. И чаще, чем ты можешь себе представить.       Гермиона приоткрывает веки, чуть сильнее поворачиваясь к нему, и будто смущённо признаётся:       — Невыносимо думать, насколько долго мне грозило лишиться вас.       Джонатан ничего не отвечает, опуская взгляд на её ладонь, а после находит её своей и осторожно сжимает. Переводя ясный взор на то, как Том забирается к ним и занимает место напротив, он беспокоится о том, насколько ему невыносимо думать, что её присутствие на некоторое время станет непостоянным.       Кони фырчат и живо трогаются с места.