Охотники на вампиров

      Когда Гермиона переступает порог монастыря, то сразу же признаёт его настоятельницу — и даже не по одеянию, а по тому, насколько она выглядит сурово и с каким надменным выражением лица рассматривает её платье, сшитое из дорогой ткани и украшенное атласными лентами. Хотя среди других послушниц, которым в основном было по четырнадцать-семнадцать лет, Гермиона выделяется, аббатиса с одобрением бросает взгляд на полностью прикрытые плечи и шею, а также на собранные волосы под тёмной вуалью.       В монастырях в основном учатся или обитают девушки из слоёв аристократии, и по существу своим видом Гермиона сразу же заявляет о достойном и благородном происхождении: Том заранее успел позаботиться о документе с королевской печатью, что оба относятся к графскому титулу, и на основаниях старшего брата он оставляет сестру ютиться в монастырской обители до его возвращения из неведомых странствий.       Под строгим взглядом аббатисы та демонстрирует свои знания в богослужении, получает одобрение и, тепло попрощавшись с названным братом, скрывается в стенах монастыря.       И вот уже месяц её пребывание заключается только на ограниченной территории среди юных девушек и ежедневно приходящих к ним священников для воспевания молитв.       В первый день Гермиона чувствует себя максимально странно, окружённая занятыми делами или молитвами послушницами, — ей боязно, что возложенные на неё тремя вампирами надежды не оправдаются, и она набросится на кого-то из девушек, тем самым раскрыв себя и провалив весь блестящий план Тома, в котором не существовало шанса на ошибку. Но, на удивление, первая ночь проходит спокойно — во время последней охоты Том позволил ей напитать себя так, что до следующего вечера она не чувствовала никакого жжения, а после вечерней молебны на выходе из часовни её острый взор заметил присутствие Антонина у изгороди выхода из монастыря. Сообразив, что тот поджидает её, Гермиона даже слегка удивляется, насколько легко, будучи вампиром, улизнуть из-под носа у здешних обитателей, перебраться через ограждение и затеряться в густом хвойном лесу, находившемся на отшибе с задней части монастырской территории. Там её уже поджидает полумёртвая жертва с подтекающей на шее кровью, к которой Гермиона не задумываясь мгновенно притягивается и испивает до последней капли, а после, дрожащая от переизбытка эмоций и благоговейных чувств, стремительно падает в обжигающие нежностью и обожанием объятия Джонатана, не в силах не только отстраниться, но и перестать жадно сжимать кровавыми губами тонкую полоску кружев на его воротнике.       Позже они показывают их временный дом, расположенный на окраине небольшого городка, подле которого и находился монастырь — Антонин и Том среди местных заручились знатными господами, которые на некоторое время остановились в городе, прежде чем отправиться в дальнейшее странствие, в то время как Джонатан, по неизвестным Гермионе причинам, оставался скрытым от людей, но та догадывается, что это был ещё один план, который, по существу, был очень сильно похож на тот, что ей лично при жизни удалось пережить: светловолосый красавец служил приманкой, а другие, спрятавшись за тенью шляп и натянутыми до глаз масками, являлись охотниками, загоняющими жертву в ловушку.       Гермиона вполне понимает, почему из года в год у них была именно такая тактика — среди троих Джонатан слишком выбивается в толпе людей ясностью зачарованного взгляда и слишком характерной аристократичностью черт лица, обрамлённого непозволительно шёлковыми кудрями, что не может не привлекать внимание, а образ, сквозящий очарованием проклятья, не быть выжженным в памяти людей. Извращённая в тенях вампиризма его притягательная обычному человеку внешность является одновременно умопомрачительной и пугающей — на задворках сознания любого заставит усомниться в том, что с ним что-то не так.       Никого из местных по соображениям осторожности они не трогают, выходят на охоту только в ночное время суток и только в противоположную часть поселения, воздерживаясь от еды по три-четыре дня, а то и больше. К сожалению, у Гермионы нет такой выдержки, поэтому Антонин приходит к ней раз в двое суток, провожает в лес, где ей преподносят столько крови, что она часто чувствует, насколько сильно утолима её жажда, а вид багряных разводов мутит и вызывает отторжение. Зато благодаря такому насыщению за весь месяц пребывания в женской обители её ни разу не посещает мысль напасть на кого-то, а инстинкт кажется достаточно притуплённым, чтобы обращать внимание на здешних обитательниц.       С самого начала Гермиона обосабливается ото всех, предпочитая по утрам проводить время в молитвах и книгах, пока юные послушницы ходят на занятия, днём — в труде, стирая вещи или занимаясь кухней, а вечером после последнего служения — в опочивальне, где под светом рыдающей свечи снова вчитывается к трактаты, хранящиеся в церковной библиотеке.       И ровно через месяц Гермиона ощущает, как настоятельница монастыря Её Боголюбие аббатиса Макгонагалл чаще сталкивается с ней в прохладных коридорах, а во время занятий или труда — пристальнее наблюдает за её плавными и осторожными жестами, пока она переворачивает страницы книг или аккуратно складывает свежо пахнущие порты и онучи, предназначенные для девушек, которым с наступлением зимы уже необходимо было утепляться, чтобы не замёрзнуть в начавших промерзать каменных стенах. Хоть их и согревали печи, однако этого было недостаточно.       Аббатиса Макгонагалл наблюдала за ней по одной из двух причин: либо присматривается к её искреннему богослужению, либо что-то подозревает, — и что из этого было правдоподобнее, Гермиона не имеет представления.       Потому, когда в очередной раз за ней приходит Антонин, чтобы увести в лес, а после — в дом, она, сидя в глубоком кресле между ног Джонатана, мягко и одновременно жадно обнимающего её со спины и играющего с её локонами, с усилием отвлекается от экстатичных чувств и выражает эту тревогу, внимательно заглядывая в тёмные глаза Тома.       Тот перестаёт всматриваться в безлунную ночь, виднеющуюся в окне, полностью сбрасывает все чувства от недавней весёлой беседы с Антонином и медленно поворачивается к семье лицом, складывая руки за спину.       — Ты прислушивалась к тому, какие от неё исходят эмоции? — спокойно спрашивает он, глядя ей в глаза.       — У меня редко получается её читать — она очень закрытая и довольно суровая, но в последние дни ощущаю слабый интерес в свою сторону, однако не могу различить, на чём он основан. Может быть, я чем-то выдаю себя? — в смятении рассуждает Гермиона, в то же время интуитивно находит стискивающую её ладонь и накрывает своей.       — А что ты делаешь в моменты, когда она смотрит на тебя? — тягучим полушёпотом над ухом спрашивает её Джонатан, поднимая взгляд на Тома.       — Обычно в это время обедня и другие важные дела — стирка, уборка, готовка, — не сразу отвечает та, невольно поддаваясь дрожи так, что разум значительно туманится под вспыхивающим инстинктом, кричащим отключить весь мир и переключить внимание на Джонатана, на что он осторожно стискивает её волю, но не настолько, чтобы выкинуть его из головы, явно упиваясь её внутренними стенаниями и сладостной дрожью.       — Она обращается к тебе часто? Может быть, поправляет в чём-то? — интересуется Антонин, перекатывая в ладони кости и время от времени бросая их на стол — совсем недавно они научили её играть в эту игру, и с тех пор она никогда не упускала возможность развлечься со всеми, если, конечно же, Джонатан быстрее не уводил её в другую комнату, чтобы насытиться её присутствием наедине.       — Нет, ни в коем случае. Иногда даёт мелкие поручения, но на этом всё, — пожимает плечами Гермиона, переводя взгляд на Антонина, который тем временем переглядывается с Томом.       — Скорее, похоже на благоприятный знак, — наконец выносит вердикт Том. — Если даёт поручения, значит, проверяет, насколько может тебе доверять. Не подавай вида, что заметила её пристальное внимание — просто выполняй то, что и всегда делала.       — Том, этого мало, — неожиданно с присущей сдержанностью произносит Джонатан, отклоняясь от Гермионы, из-за чего та чувствует ослабленную волю и одновременно пропадающую искушённость, что сразу даёт понять, насколько тот мастерски в мгновение способен переключаться на важные дела. — Мы можем ждать сколько угодно, пока аббатиса решит, что ей можно доверять, а у нас слишком мало времени. Если мы не доберёмся до Дамблдора до середины весны, вся затея провалится — Гермиона станет бессмертной и не сможет разыграть представление, на которое мы рассчитываем.       — И что ты предлагаешь? — спустя короткую паузу задумчиво интересуется Антонин, склоняя голову набок и встречаясь взглядом с серебристым сиянием.       — Нужно дать какой-то толчок к доверию. Ей нужно проявить себя, — поясняет он и выжидающе смотрит на Тома.       Тот почти незаметно поджимает губы, явно соглашаясь и задумываясь над этим, а затем некоторое время спустя медленно поднимает голову, решительно глядя на остальных сверху вниз, и тихо произносит:       — Мы можем воспользоваться привычной нам схемой, только в несколько другой модификации.       — Что ты имеешь в виду? — поднимая на того голову и позволяя мягким густым кудрям скользнуть по плечу, уточняет Антонин, по-прежнему болтая кости в сжатой ладони.       — Прошёл месяц, и с нашим прибытием в городе всё спокойно, поэтому причину во мне или Антонине никто не увидит. Мы можем начать здесь ежедневную охоту на людей, чтобы жители затрепетали и благодаря появлению Джонатана признали в нём вампира. Как и всегда, слух быстро разойдётся по домам и дойдёт до монастыря, а спустя ещё некоторое время Джонатан объявится на пороге их обители, чтобы припугнуть. Послушницы будут в панике, и в очередной раз на появлении там Джонатана будет присутствовать Гермиона, которая бесстрашно прогонит нечисть. Это будет выглядеть очень впечатляюще и даже не удивлюсь, если после такого её причислят к лику святых.       Том издаёт мелодичный смешок и с самодовольством заглядывает каждому присутствующему в глаза.       — Ты с кем-нибудь успела немного сблизиться? — уже серьёзно интересуется он, пронзая антрацитовой бездной Гермиону насквозь.       — Ммм... Честно говоря, опасаюсь, поэтому нет, — слабо качает головой та, из-за чего её ровные каштановые завитки скользят по плечам, блаженно поглаживая предплечья.       — Тебе необходимо определиться, с кем сблизиться, чтобы послушница, которую ты будешь потом защищать, часто находилась рядом с тобой и в её присутствии не было ничего удивительного. Будет неплохо, если эта девушка находится в милости у аббатисы. Присмотрись, только не действуй резко.       — Хорошо, — вежливо кивает Гермиона и опускает глаза в пол, понимая, что на этом беседа о делах окончена.       Антонин заводит разговор о каком-то инциденте, случившимся этим днём на рыночной площади, в то время как Том неспешно опускается на стул напротив него и хватает со стола кости, и в этот момент Гермиона чувствует эфемерное прикосновение к своим кудрям, напоминающее, что она находится почти на коленях у Джонатана.       Обернувшись на него, она встречает ясный взор, внимательно рассматривающий её черты, и уже с недавних пор разбирает, что ясность его глаз излучает что-то вдохновляющее, наполненное исступлёнными чувствами, но так хорошо скрываемо, что иногда происходящее кажется миражом. Ей до сих пор с трудом верится в то, как блаженно и без остатка её любили, обличая это лишь единственный раз, а в остальное время сдержанно и, скорее, любезно снова удерживая её на расстоянии. И она понимает причину этого, но до мученического, почти неслышного стона мается, уже готовая с мольбой припасть на коленях, лишь бы её наградили ласковой сластью и губительным вниманием.       Если жажда крови утоляется с лихвой, то сладострастный инстинкт, к тому же рядом с ошеломительно дразнящей целью, чертовски страдает, ежедневно уводя её в гиблую топь собственничества.       И сейчас, глядя в притягательную ясность глаз, Гермиона чувствует, что её терпение на исходе, потому, чего бы ей это ни стоило, — а, признаться, в ближнем присутствии других членов семьи, готовых прийти на выручку, даже не страшно, — она решает попытать шанс надломить стойкость и здравомыслие придерживающего её в руках вампира. Факт его несгибаемого благоразумия всё чаще даже раздражает.       В конце концов, её приводит в возмущение то, что он позволял себе проявление ненавязчивого обожания, а тем временем её волю при первой же попытке отозваться осторожно сдерживал, прекращая и свои сладостные ухищрения.       Очевидно, пока она всё обдумывает и выделяет в воздух едва ощутимые сменяющиеся эмоции, которые Джонатан уже давно успел в ней изучить, он ярче всех улавливает её решительность, явно соображая, чем она вызвана в потоке неуловимого раздражения, мятежности и надежды. Гермиона неподвижно выжидает, когда он найдёт уместным подняться вместе с ней и молча увести в свою комнату — такое бывало довольно часто, что в этом не было ничего особенного.       Каждый такой раз они проводили ночь в почти неслышных разговорах, прерывающихся недолгой уютной тишиной, которая снова нарушалась очередной интересной темой, пытающей ей ум и часто заставляющей забыть, что вместо болтовни можно занять себя более желанной тактильностью, но даже если ей и приходилось вспоминать об этом и мягко подаваться в осторожные объятия, слова будто нарочно отвлекали её от желаемого.       В этот раз Гермиона твёрдо обещает себе оживлённо не углубляться в обсуждения, а чётко проконтролировать их времяпрепровождение, ограниченное в ничтожных минутах скоротечной ночи, поэтому, когда они оказываются в скромно обставленной комнате, не сравнимой даже ни с одной из тех, что были в их настоящем доме, она изящно опускается на мягкую кушетку, занимая не совсем привычное ей место у окна, и переводит взгляд на собственное отражение, виднеющееся в овальном большом зеркале напротив. Джонатан нечитаемым взором наблюдает за её образом, почти потонувшем во мраке нескольких свечей, а затем смотрит на неё в зеркало, над чем-то явственно размышляя.       — Монастырские одежды слишком скромные, чтобы смотреть в них на себя в зеркало, — полушёпотом произносит он и снова поворачивается к ней лицом.       Гермиона уже предчувствует, как жаждет прикоснуться к нему, но вбивает себе в голову, что это станет ошибкой, потому, желая не соблазняться, слегка отворачивается и заинтересовывается своим одеянием, как в поддержку прозвучавшим словам.       — Нахожу их удобными — они не стесняют грудь и не кажутся тяжёлыми.       — Они слишком плотные и вызывают раздражающую недосягаемость.       — Или дразнящую? — не подумав, мгновенно отзывается Гермиона, а затем резко бросает на Джонатана извиняющийся взгляд, тем самым подчёркивая напускную безмятежность.       Он издаёт тихое хмыканье и делает несколько шагов к ней, после чего останавливается рядом и опускается у её ног, исподлобья сквозь соломенные вихри заглядывая ей в глаза.       — Одновременно, — коротко признаётся Джонатан и неспешно опускает взгляд на её колени, спрятанные за чёрной строгой тканью.       При виде этого Гермиона не в силах остановить выделяющийся в полости рта яд, мгновенно отравляющий рецепторы, и интуитивно кладёт ладонь на мужское плечо, боясь ощутить свою волю мгновенно обузданной чужой. Однако пока этого не происходит, зато впервые она улавливает, как тот осторожно начинает завлекать её болтовнёй.       — Знаешь, пару дней назад мне довелось проникнуть в здешнюю кладезь различных рукописей, и там я нашёл очень любопытное упоминание о закономерности протекающих циклов полнолуний, связанных с расположением на небосводе созвездий и возможном их влиянии на эмоциональный фон человека.       Гермиона невольно вслушивается и остро ощущает, как любопытство поглощает её, но, чтобы совсем не пропасть в очаровывающем и заговаривающем зубы голосе, намеренно заставляет себя коснуться мягких витиеватых прядей и пальцами пронзить их, акцентируя внимание на тактильном рецепторе и заклиная себя не отвечать.       — В рукописи говорилось, что полнолуние в каждом сезоне года влияет на разум и эмоциональность особым образом. Например, в весенние месяцы оно вызывает бесконтрольные всплески ярости или же страсти, в то время как осенью люди более подвержены тоске и бессилию.       — А что же люди острее всего чувствуют зимой? — не сдерживаясь, вопрошает Гермиона и тут же корит себя за излишнее любопытство, способное потопить её в том, чего решила сегодня избегать.       — Зимой они проявляют высокую степень лености и нежности, — мягко отзывается Джонатан, поднимая на неё ясный взор.       — Вам кажется, что на нас это действует так же, как и на людей? — приподнимая бровь, продолжает интересоваться та и снова сокрушённо одёргивает себя, чуть ли не прикусывая язык.       Пальцы меланхолично запутываются в шёлковых волосах сильнее и подушечками прикасаются к корням, из-за чего тот медленно опускает взгляд, наполовину смыкая ресницы и явно притрагиваясь в грани экстатического соблазна, но продолжает ввязывать её в разговор ещё более мягким тоном, зазвучавшим настолько мелодично, что Гермиона не справляется с обилием яда.       — Пусть разум у нас отличается от людского, но чувства имеют одинаковый исток.       — Они извращены, а некоторые даже недосягаемы, — возражает Гермиона и жмурится от того, что не в состоянии пересилить себя и промолчать.       — Недосягаемы? — с ноткой удивления отзывается Джонатан, снова поднимая на неё ясное сияние серебра. — Например?       — Стыд. Вы неоднократно напоминали мне о том, что его невозможно испытать, — почти сокрушённо сдаётся та, находя разговор уже интереснее собственных планов.       — Верно, но не до конца. Ты ещё не разобралась в оттенках своих чувств, чтобы понять, что стыд, как и неловкость, присутствует в тебе, но оба ощущения неузнаваемо извращены, потому что настоящий стыд граничит с соблазном порока, а этому наша сущность крайне подвластна, из-за чего ты отчётливее испытываешь неукротимое желание переступить черту и отдать себя наваждению, в котором остро пронзающее чувство, напоминающее томительное жжение, и есть тот самый стыд или неловкость. Это подначивает преодолеть его жаждой и происходит так мимолётно, что ты не успеваешь уловить эти эмоции. Потому они кажутся недосягаемыми. Но они есть...       Его равномерный полушёпот уже звучит согревающей теплом мелодией, дурманящей разум так, что концентрация внимания остаётся только на тональности и вкладываемом смысле в озвученные слова. Гермиона забывает о пальцах, вонзившихся в соломенные кудри, и не чувствует себя, абсолютно точно погружаясь в предмет разговора.       — Значит, вы всё-таки иногда испытываете неловкость или стыд?       Джонатан приподнимает уголок рта в слабой задумчивой улыбке, неспешно выпрямляется и занимает место на кушетке рядом с ней.       — Это вряд ли, но некое стеснение иногда способно промелькнуть, если я понимаю, что вызываю у собеседника неудобство, однако это замещается уступчивостью или вежливостью. Но это уже несколько другое.       — Значит, стыд давно потерял в вас своё место.       — Признаться, множество эмоций утратили во мне ценность, но довольно странно вспоминать их снова и заново испытывать на себе.       Гермиона задумчиво анализирует и собирает мысли по кусочкам, как вдруг вспоминает о своём желании и находит его уместным в развившейся теме разговора.       — Мне хотелось бы вспомнить или хотя бы уловить намёк на то, как ощущается привкус стыда. В обезображенном от вампиризма положении это звучит довольно привлекательно, — она выражает на самом деле искреннюю мысль и улавливает на мгновение обескураженный на себе взгляд, потому спешно добавляет: — В конце концов, вам же это ничего не стоит, верно, господин Эйвери?       Он некоторое время молчит, затем спокойно произносит:       — Не уверен, что в нашем положении это возможно.       — Почему же?       — Ты стремительно сдашься инстинкту.       — Но мы же даже не попробовали? Теперь-то я знаю, что можно попытаться акцентировать внимание не на вас, а на себе, и вычленить то самое чувство, — невинно возражает Гермиона и доверчиво заглядывает ему в глаза, предчувствуя в себе всплеск настолько неудержимого обожания к нему, что не замечает, как взгляд превращается в гипнотический.       Тот снова некоторое время хранит молчание, затем она понимает для чего: он разбирает в её предложении уловку и слегка прищуривается, выражая её.       — Не думай, что я не слышу в этом надежду.       Ей хочется застонать от несправедливости — так много в ней скопилось недовольства, что впервые Гермиона вслух выражает возмущение, не замечая дрожи в своём голосе:       — Вы очень жестоки по отношению ко мне, Джонатан. Позволяете себе ограничиваться толикой необходимого, в то время как мне не оставляете ни единого шанса...       — Этого слишком мало, чтобы признать необходимым, — вкрадчиво возражает он, и его взгляд становится заворожённым, будто приоткрывая занавес искушению.       — И всё же, — настаивает та, интуитивно улавливая возможную брешь в его крепости. — Вы заточаете меня в темницу чувств, которые явно сжигают похуже любого костра.       Джонатан издаёт смешок.       — Странное сравнение для того, кто не знает жарящих прикосновений огня.       — Однако вы его знаете и вполне можете понять мои ощущения, — упрямится Гермиона и демонстративно отворачивается, улавливая свой взгляд в зеркале.       Она так просто чувствует себя в одеянии послушницы, что становится неуютно и даже тошнотворно от мысли, неожиданно пришедшей в голову, — её образ выглядит настолько никчёмно уже месяц, что наверняка не вызывает в Джонатане каких-то особых эмоций, способных сдвинуть их на этапе сближения.       Это приводит её в достаточно сильное угнетение, из-за чего тот заинтересовывается неприятно витающим в комнате ароматом, который от неё практически никогда не исходил, и наклоняется к ней ближе.       — Вы правы — в этом на себя смотреть даже отвратительно, — глухо признаётся Гермиона и переводит на Джонатана выразительный взгляд. — И если вы отказываетесь помочь в моей просьбе, то попытаюсь справиться с этим самостоятельно.       Её слова приводят в абсолютную обескураженность и, наблюдая за тем, как она живо поднимается с места, поворачивается к нему лицом и ставит заострённый конец сапога на кушетку, он не сразу понимает, что она собирается сделать. Её пальцы довольно быстро справляются со шнуровкой, а ладонь легко снимает первый сапог, после чего настаёт очередь второго оказаться с глухим стуком на полу. Гермиона понимает, что тот ещё не до конца осознаёт, что она делает, но теперь намеренно смотрит ему в глаза, уже неспешнее распахивает чёрную бесформенную ткань, затем такую же грубую материю под низом и одновременно снимает с себя, оставаясь в батистовой кружевной рубашке, которая уже являлась деталью её гардероба из привезённого сюда сундука с вещами.       Обернувшись к зеркалу, Гермиона удовлетворённо отмечает, что дорогая батистовая ткань, украшенная шёлковыми лентами и пышными на подоле кружевами, красит её куда лучше строгой бесформенной одежды послушницы. Её взор невольно цепляется за то, как пышные и поблёскивающие при мягком свете свечей волосы струятся по спине на фоне белоснежной рубашки, и трясёт ими, чтобы восхититься их красотой. Вскоре в отражении она улавливает направленный на неё ясный взгляд, остающийся таким же сдержанным, но точно скрывающим обожание — уж Гермиона теперь точно умеет его различать.       Она поворачивается обратно к Джонатану и, задумываясь лишь на несколько мгновений, осторожно делает к нему шаг, приподнимает колено и соприкасается с его. Различая в зрачках вспыхнувшие ранее белоснежные звёзды, заворожённо наблюдающие за ней и постепенно прожигающие её насквозь, Гермиона судорожно сглатывает сладковатый яд, скопившийся на языке, и, предчувствуя лёгкий флёр страха за то, что тот её остановит, и толику неуверенности, эфемерно цепляет пальцами нежную ткань у сгиба и тянет на себя, стремясь задрать юбку и обнажить тело.       От этого она чувствует себя так странно, что спустя пару мгновений понимает, что имел в виду Джонатан, называя это извращённым стыдом и неловкостью, резко сменяющиеся на соблазн очаровать и обнажить сладострастный инстинкт. Это всё начинает представляться затейливой игрой, в которой обезображенная уверенность, называемая хищностью, постепенно берёт верх и заставляет осмелеть.       Однако стоит уже привыкнуть, что господин Эйвери всегда руководствуется исключительно своими правилами и в этом остаётся бескомпромиссным.       — Опусти, — произносит он довольно мягко, но Гермиона хорошо слышит в тоне непреклонность.       Она не чувствует чужую хватку в своём разуме, и чтобы не доводить до этого, ей приходится подчиняться. Колено выпрямляется, переставая касаться чужого, из-за чего та ощущает разочарование от очередной неудачной попытки добиться своего.       — Отвернись, — ещё мягче требует он, и та неторопливо поворачивается к зеркалу, невольно бросая на того взгляд.       Несколько мгновений протекают в смешанных чувствах, как вдруг Гермиона ощущает обволакивающие вокруг талии объятия и от вспыхивающего инстинкта закатывает глаза, испытывая странное желание отдать себя на растерзание, лишь бы вдоволь насытиться этим. Его пальцы намеренно путаются в линии кружев на животе, затем устремляются к бёдрам, из-за чего ему приходится наклониться к ней чуть ближе и уткнуться в плечо и шёлк каштановых волос.       Гермиона не в состоянии усмирить липкий, заполняющий всю полость рта яд, стремительно падая в бездонную пропасть жажды и обожания, но интуитивно приоткрывает губы и втягивает воздух, вместе с которым сглатывает сласть. Мгновение — и мелкая дрожь так импульсивно охватывает её целиком, а разум полностью поглощается сладострастным инстинктом, что она молниеносно поворачивается к нему лицом и губами припадает к открытому участку кожи, позднее осознавая, что это ключица, секундой ранее обнажившаяся её стремительным жестом от высокого воротника. Гермиона буквально ощущает, как в предвкушении у него искажается росчерк тонких губ, но мгновение спустя его ладонь вонзается ей в кудри и мягко отталкивает от себя.       Насильно отстранившись, с поблёскивающей дикостью она смотрит в потемневшие глаза, взгляд которых невыносимо плавит в неконтролируемом наваждении, одновременно и завлекая, и предостерегая.       Джонатан почему-то её волю не сдерживает, и интуитивно Гермиона переходит в нападение, делая осторожный шаг в сторону, не обращая внимания на то, как оголённая ступня слегка прогибает под собой деревянный пол. Ей смутно вспоминается, как в такие моменты он уголками губ посмеивается над ней, ожидая более напористого нападения, но в этот раз почему-то не выражает насмешки и не пытается её подразнить. Раскалённое в глазах серебро лишь неузнаваемо темнеет и сверкает застывшими звёздами в бездонных зрачках, и стоит Гермионе сделать следующий шаг в сторону, её настигает чувство, будто весь мир уходит из-под ног, а ароматы, обстановка и ощущения перемешиваются в неразборчивую смесь.       За спиной раздаётся звон стекла, по плечам осыпаются осколки, под бёдрами твёрдая поверхность комода, на котором стояло зеркало, а под ухом обжигают ласковые мягкие губы, вызывая нестерпимый трепет и более крупную дрожь. Под давлением Гермиона отклоняется назад, к раме разбитого зеркала, одной ладонью опираясь о комод, другой — мгновенно и жадно хватаясь за мужское плечо, и, не чувствуя силы, стискивает его, тяжело и гортанно выдыхая. От такой не свойственной ему резкости ей становится страшно, но странным образом испуг лишь поддразнивает и сильнее обличает инстинкт, вызывая непреодолимое возбуждение, способное привести к истоме от одной только мысли, что есть возможность повторить то, что когда-то некоторое время назад между ними произошло.       Джонатан легко протискивается между её ног, полностью упираясь ногами в невысокий комод, и буквально накрывает собой, ещё настойчивее обласкивая её эрогенную зону чуть ниже мочки уха, где наверняка в артерии отчётливо стучит от выплёскивающегося адреналина её кровь. Широко распахнув глаза, невидящим взором она смотрит в укутанный сумраком потолок, явно пребывая в растерянности и ошеломительном экстазе, из-за чего начинает постукивать зубами и с трудом проглатывать сладкую, разжижающую на языке субстанцию.       Губы, смоченные в обжигающем яде, так нежны, настойчивы, но аккуратны, что Гермиона не с силах сдержать тихий судорожный стон; прохладные пальцы, находящие скрепляющие оборки её рубашки и распутывающие ленты на ключицах, настолько ловкие, неукротимые и в прикосновениях желанные, что когда они оголяют ей плечи, немного обнажают грудь и непринуждённо оглаживают её, та машинально сдавливает его бёдра своими и, будто передавая ему свою дрожь, слышит постукивание обнажившихся клыков.       Он едва сдерживает себя — опасно ими царапает кожу, рвано выдыхает, вжимает Гермиону в раму сильнее и ладонью хватается в белоснежную ткань чуть ниже бедра, задирая юбку и нежно, но требовательно уводя пальцы с колена вверх, из-за чего прикосновения кажутся настолько эфемерными, что становятся щекотливыми, а оттого и невыносимыми. Гермиона сдавливает его между ног сильнее, судорожно сглатывает яд, сгорая от обжигающей сласти чужого, и жадно прижимает за плечо Джонатана к себе крепче, будто желая раствориться в его безмерно обожаемых, горячо стискивающих объятиях.       Лениво склоняя голову набок и обнажая шею так, чтобы её можно было всячески истязать, Гермиона не понимает, почему до сих пор в неё не врезаются опасные острые клыки. Отравленный сластью яд настолько желанен, воспоминания о его пронзительном действии так свежи, а жажда, что весь месяц мучила и выжигала паутины артерий до боли, невыразимо сильна, что она изнывает от того, как ей хочется разнежиться в обволакивающей беспросветной одержимости вампира. Ради этого она готова буквально упасть ему в ноги и умолять испить её до дна, лишь бы удушающая её собственная одержимость перестала так беспощадно разрывать нервы, смертельно отравлять кровь, а её саму заставлять неистово желать его.       И именно поэтому, ощущая тягучие, непривычно настойчивые поцелуи всюду и то, как пальцы вдавливаются ей в кожу на бедре, Гермиона сквозь постукивание в зубах томно выдыхает:       — Укуси меня.       Тонкие губы поднимаются к её скулам, нежно и ненавязчиво изучают каждый миллиметр и достигают уголка приоткрытого в истоме рта, а затем полностью накрывают его в сладком поцелуе, и Джонатан углубляет его так сильно, что оба на некоторое время перестают дышать. Гермиона издаёт томный стон от того, как он осторожно прикусывает ей нижнюю губу, прежде чем разорвать касание, полностью прижимается к нему, обвивая ногами в кольцо и выгибается в спине, заставляя снова переключиться на шею. Озорно сверкая серебристым сиянием, Джонатан гривуазными жестами оглаживает оголившиеся плечи, ниже спускает с них рубашку, полностью обнажая груди, и ведёт к ним отравляющую ядом дорожку из скользящих поцелуев. Стоит ему захватить мягкую плоть, и Гермиона машинально стискивает его между ног, интуитивно вонзает ладонь в шёлк соломенных кудрей и судорожно выдыхает.       Она неистово хочет, чтобы её укусили и вогнали умопомрачительный яд.       Только вместо этого ладонь на бедре перестаёт её сжимать, ловко устремляется дальше под юбкой, и пальцы прикасаются к промежности, осторожно погружаясь во влагу, наполнившую воздух её ароматом похоти.       Джонатан глубоко вдыхает, слегка отстраняясь от груди, жадно ловит её горячий вздох и снова накрывает губы в сладком поцелуе, дразняще играясь и обжигая её струящейся в зрачках белизной звёзд из-под полуопущенных от блаженства ресниц. Он буквально хватает ртом все неозвученные всхлипы и стоны, стремящиеся сорваться с уст из-за нежных манипуляций, скрытых под юбкой, и прикусывает ей губы, не в силах сдержать свою дрожь.       И Гермиона не понимает, зачем он всё так же сдерживает себя, потому сильнее стягивает в сжатой ладони шёлковые пряди и гортанным умоляющим шёпотом требует:       — Укуси же.       Но вместо этого он выпускает её губы и выгибает свои в насмешливой улыбке, обличая ровный ряд зубов с едва прорезающимися клыками.       И это сразу явственно даёт понять Гермионе, что тот не на столько уж и сдерживается, а скорее увлечённо играет и, как оказалось, не отступает от своих бескомпромиссных манер — ей придётся снова сходить с ума. Томно опустив веки, она сокрушённо и горячо выдыхает ему в губы, своими дрожащими захватывает его и теряется в сладких и липких привкусах смешанного яда, умопомрачающего и обнажающего инстинкт во всю силу, из-за чего с нажимом снова цепляется ему в плечи, крепко обнимает одной рукой за шею и судорожно вздрагивает, ощущая в этот момент слишком головокружительное поглаживание клитора. Будто невидимыми нитями бёдра стягивает так внезапно и мучительно, что невольно Гермиона слишком сильно стискивает в объятиях, на что Джонатан прекращает ласку, быстро и решительно стягивает с её рубашки атласную белую ленту и повязывает на одном её запястье, тем временем отвлекая жгучим касанием губ под мочкой уха. Мучительная блаженством волна в ногах немного утихает, и от неожиданности Гермиона издаёт короткий вскрик, когда тот обхватывает её за бёдра и поднимает над комодом, резким движением разворачивает к стене рядом с диваном и грудью прижимает, одной ладонью заставляя опуститься ступнями на пол.       Поверхность кажется топью, иначе почему настигает странное ощущение, будто ноги вяжет и всё затягивает в трясину?       Гермиона гортанно выдыхает и чувствует, как неестественно темнеет в глазах, — Джонатан ловко задирает юбку и пальцами аккуратно проникает к ней внутрь, совершая плавные поглаживающе-поступательные движения, из-за чего та буквально вонзается ладонями ему в плечи, утыкается лицом в грудь и виснет, не находя сил удержаться на ногах.       Это кажется настолько непередаваемым, что из головы вылетает всё напрочь, и до неё не сразу доходит, как тот оттесняет шёлк её волос в сторону, наклоняется и губами захватывает участок кожи на шее, а затем осторожно протыкает клыками, впуская разжижающий кровь яд. Гермиону охватывает крупная дрожь, почти замёрзшее сердце издаёт глухой удар, одновременно настигает невыразимая слабость и бесконтрольная ошеломительная истома, доводящая до исступления так быстро, что она теряется, ничего не в состоянии различить перед собой, издаёт судорожный горячий вздох и молча кончает. Ощущая сокращающиеся горячие стенки пальцами, Джонатан томно выдыхает ей в плечо, ещё сильнее придавливает грудью к стене и продолжает неторопливо, мягко поглаживать клитор и вставлять пальцы внутрь, из-за чего ту продолжает охватывать судорога, и вскоре мышцы снова сокращаются до такой болезненно-сладкой агонии, что в этот раз Гермиона жмурится, протяжно и удушливо стонет ему в воротник, растворяясь в невыносимой истоме, сбивающей с ног и перебивающей дыхание.       Ощущения настолько громоздки и тягучи, что кажется, будто на некоторое время она лишается чувств, и только тихий, пропитанный озорством и довольством мелодичный смех, звучащий прямо в ухо, напоминает ей, что она до крайности умопомрачена и ещё не оставлена в покое.       А затем он её отпускает, оглаживает влажной ладонью плечи и груди, находит её мокрые, приоткрытые от экстаза губы и обласкивает своими, жадно покусывая сначала их, затем перемещаясь на скулы, шею, возвращаясь снова к линии лица и росчерку онемевшего от услады рта, и терзает поцелуями и укусами так томно и сильно, что Гермиона безжизненно закатывает глаза и больше не чувствует ни пола под ногами, ни стены за спиной, иллюзорно утопает в чём-то вязком, перемешавшемся в жижу душного, пропитанного похотью воздуха, сладостного звучания жадных, исследующих её поцелуев и их терпко-приторного вкуса, буквально прожигающего и впитывающегося ей в кожу, сумасшедшей нежной и одновременно требовательной тактильности и завораживающей, зацикливающего на ней Джонатана одержимости.       Его выраженные с ума сводящие чувства, оседающие в воздухе будто частницами тяжёлой ядовитой ртути, которые она вдыхает и смертельно отравляется, настолько невыносимы, что Гермиона, отвлекаясь на них, не понимает, как атласная лента оказывается на втором запястье, сильно стягивая прижатые дрожащие ладони перед ней. И стоит ей опустить их вниз, как инстинктивно она нащупывает спрятанное под одеждой возбуждение — Джонатан мгновенно хватает её за дрожащие бёдра и роняет на диван, ни на дюйм не отстраняясь от обласканного губами плеча, продолжая жадно и гривуазно упиваться её кожей, осыпать уже навязчивыми поцелуями и укусами и вкушать её возбуждающую растерянность, обворожительную податливость и приторный, всё время держащий в дрожи экстаз. Он обступает коленями возле её талии, зажимая ими свободную рубашку, мгновенно оттесняет связанные ладони Гермионы к её изголовью, одной ладонью задирает юбку, оглаживая внутреннюю часть бедра, а другой — обвивает за спину, заставляя выгнуться и судорожно вздохнуть.       Как только его клыки протыкают ей шею и отравляют организм сладким ядом, Гермиона полностью забывается, закатывает глаза и отдаётся всему, что ему только придёт в голову.       Она будто не слышит ничего, кроме журчащего шёпота своей почти застывшей крови, не видит обстановку, будто её вырвали из реальности, не чувствует под собой мягкую поверхность — ощущение, что все обострённые органы чувств вмиг отключились и перестали функционировать, оставляя её в топящем котле горячих эмоций, где бесчисленное количество минут наслаждаются её телом, каждой его частицей, каждым источаемым ею ароматом.       Гермиона судорожно стонет, беспомощно отдаёт всю себя и невыразимо изнемогает в чужом удушливом обожании до тех пор, пока Джонатан хоть немного не насыщается ею, обнажив и овладев не только телом, но и будто душой.       После всего его аккуратные, нежные прикосновения ладони, оттесняющей запутавшиеся влажные локоны с её лица, и мягкие сладкие губы, прижимающиеся к изнеможённым чертам, долго не приводят в чувство, но в туманном разуме бьётся единственная мысль: она наконец-то добилась своего.

***

      По наблюдениям Гермионы, Пенелопа Кристалл является самой скромной, ответственной послушницей, которая, скорее всего, больше всех заслуживала внимания аббатисы. Та получала самые важные поручения и успешно с ними справлялась, на что получала от аббатисы Макгонагалл полный гордости и благоговейности взгляд.       С середины декабря Гермиона очень осторожно начала мелькать перед Пенелопой, время от времени помогая ей с обязанностями. Спустя ещё пару недель она смогла её немного разговорить, когда они остались на кухне одни после чистки картофеля к ужину. Гермиона выяснила, что Пенелопа хорошо образованна и начитанна, потому взялась рекомендовать прочитанные ею священные трактаты, тема которых ту так неожиданно сильно заинтересовала, что спустя ещё неделю-другую, когда в стенах монастыря поселилась настоящая зима, а за окнами каждые день и ночь выла вьюга, они устроились у печки, куда недавно подкидывали дрова, и Гермиона с интересом принялась рассказывать об одной книге, которой не было на здешних книжных полках. Пенелопа так внимательно её заслушалась, что Гермионе показалось, будто дар убеждения и очарования, которым в этих стенах она предусмотрительно не пользовалась, стал работать на послушницу — так сильно она завоевала её любопытством и знаниями, что отныне Пенелопа улыбается ей при каждой встрече, спешит помогать с обязанностями, а вечером после молитв остаётся рядом и выжидает, когда Гермиона расскажет ей что-нибудь ещё.       Честно говоря, она ей очень нравилась, и Гермиона иногда размышляла над тем, что, окажись она в монастыре без проклятья вампиризма, у них получились бы очень тёплые дружественные взаимоотношения.       Том был очень доволен тем, как мягко и аккуратно Гермиона вошла в доверие к Пенелопе, в то время как сама аббатиса Макгонагалл перестала пристально следить за ней, а к середине февраля важные поручения стала выдавать не только Пенелопе, но и положилась на Гермиону, из-за чего они вдвоём иногда выходили с территории монастыря в город с важным письмом или поручением к лорду констеблю, или ходили за покупками на здешний рынок.       Вампиры оценили это как благоприятный знак, и трое взялись за выполнение следующей части плана — наведение ужаса на город, слухи из которого в скором времени должны дойти и до девушек из монастыря. Том принял решение действовать незамедлительно — наступала ранняя весна, аббатиса до сих пор не собиралась навещать архиепископа Дамблдора, а очень скоро Гермиона должна стать полностью бессмертной; рокот её крови почти не наполнял их дом, а сердце практически не издавало ударов. У них оставалось не больше месяца на воплощение в жизнь гениального плана.       В городе стал показываться Джонатан и уже по привычной тактике принялся дурачить местных жительниц, чаруя их необычайной красотой и мелодичным голосом, после чего обманом завлекал жертву за собой и выпивал всю кровь, оставляя убитую в местах, где её легко можно было найти горожанам.       Очень скоро заговаривают о появлении вампиров, и в один из вечеров Гермиона точно прослеживает, как эта новость доходит до аббатисы, которая суровым взором мгновенно обводит своих послушниц и останавливается на Пенелопе. Гермиона всем видом игнорирует их, но острым слухом различает, как та ей тихонько шепчет предупреждение, что сейчас опасно выходить в город, и просит никому о надвигающейся угрозе пока не рассказывать. Получив покладистое согласие, аббатиса отпускает её, на что та кланяется ей и возвращается к стирке.       Однако этим же вечером после всех дел Пенелопа легко доверяется Гермионе и почти неслышным шёпотом рассказывает о том, что ей удалось узнать.       — Милая Гермиона, я очень боюсь. Вдруг эти вампиры придут и сюда?..       — Тебе не за что переживать, сестра, — мягко отзывается та, поправляя подол одеяния и притягиваясь ближе к печи. — Господь милостив, он обязательно сбережёт нас.       — Говорят, одного точно видели, и он невероятно красив, будто мифическое существо спустилось с небес, и подобно Аполлону сводит с ума сладким голосом, похожим на пение, заманивает и выпивает всю кровь!..       — Тише-тише, сестра, — в ответ шепчет Гермиона, осторожно сжимая чужую ладонь и различая, как рокот человеческого сердца слышится сильнее, дразнит приятным ритмом, из-за чего зрачки невольно фокусируются на любом движении, а на языке оседает яд, однако она резко смахивает наваждение и, отворачиваясь, добавляет: — Может быть, это и так, но нам здесь нечего бояться. Я многое читала о вампирах, и они ненавидят дневной свет, совершают ужасы только в тёмное время суток. А ещё они боятся священных земель, святых стен и молитв, поэтому нам нечего переживать. Господь защитит нас.       Пенелопа заметно успокаивается, вслушиваясь в твёрдый мелодичный голос Гермионы, и очень скоро та снова рассказывает ей разнообразные истории, вычитанные ещё при жизни в библиотеке убитого епископа Снейпа.       А дальше вампиры подводят план к заключению, и уже спустя пару дней кто-то из служительниц монастыря замечает возле их территории вампира, описывая его златовласым красавцем-искусителем, который попытался одурачить ту, напугав до смерти.       С того момента все служительницы и послушницы узнают о вампирских происках в городе, а аббатиса Макгонагалл начинает заметно нервничать, до бела поджимая губы.       В монастырских стенах отчётливее слышится непрекращаемый шёпот молитв из всех уголков обители.       Пенелопа изо дня в день нервно сжимает ладонь Гермионы, удивляясь её стойкости и скептицизму, но отчаянно выискивая в ней поддержку.       Следующим вечером после служения разносится тревожный слух, что вампир каким-то образом проник к ним на территорию — обомлевшую от ужаса и очарования бедняжку, которую затащили к аббатисе две послушницы, что сами были белее снега, долго приводят в чувство. Она не перестаёт в бреду шептать о том, что увидела самое прекрасное в мире существо и готова отдать всё, чтобы увидеть его вновь.       Девочки в ужасе прикрывают ладонями раскрывшиеся рты, а аббатиса с состраданием качает головой и устало опускает веки, шепча Богу молитву. Ей становится ясно, что монастырь особенно опасен для её послушниц, а вампир точно выбрал место, где собирается творить дьявольские дела.       А через день уже не безызвестный обитательницам вампир подкарауливает свою настоящую цель — Пенелопу. Гермиона после ужина стремительно движется сквозь сумрак приближающейся ночи к оранжереям на спектакль, в котором ей необходимо отыграть главную роль.       Оказываясь у небольшой аллеи, она улавливает быстрые удары испуганного сердца, явно упирающегося жертве в глотку, и торопливо пересекает часть территории по вымощенной каменной кладке, где в полумраке острым зрением различает то, как образ сладострастного дьявола мягко обвивает Пенелопу за талию, на что та сначала теряет дар речи, а затем истошно кричит так громко, что кажется, будто её голос разрывает густое антрацитовое небо и точно доносится до каждого уголка монастыря.       В ответ раздаётся тихий мелодичный смех, и вампир наклоняется к жертве, заставляя её замолчать, а Гермиона вместо того, чтобы последовать плану — проявить защитную реакцию и спасти бедняжку, — невольно восхищается отзвуком сердцебиения, завораживается осторожными жестами вампира, которые видела сотни раз и которые разжигали в ней страсть присоединиться к охоте и насладиться дразнящим привкусом крови и последующей сласти.       Гермиона мгновенно фокусируется на жертве и Джонатане, который медленно поднимает на неё голову в ответ, стряхивая с глаз кудри, и явно легко распознаёт, что та не может обуздать инстинкты и уже движется к ним, как на охоте — плавно и неслышно переставляя шаг за шагом ступни.       Что-то тяжёлое и противодействующее опускается на разум, словно невидимая ладонь хватает её за плечи, иллюзорно путается в волосах и резко отдёргивает назад. Гермиона хмурится и морщится, однако тело абсолютно её не слушается — навязчивая, слишком тягучая мысль беспрестанно кружится в голове, отпугивает инстинкты, насильно заставляет отвернуться и заметить расплывчатый мелькающий в тени огонёк. Отяжелевшие ноги несут её прочь, где приближается и становится отчётливее видно пламя факела — она безвольно хватает его, снимая с железного столба, резко разворачивается, диким взором впериваясь в Джонатана, в замешательстве настигает и бросает во тьму, явственно различая траекторию летящего факела, по которой он точно должен попасть в голову.       Тот молниеносно отпускает Пенелопу, отшатывающуюся в сторону Гермионы, и обе в ужасе — одна от панического страха, другая в ошеломлении от своих безвольных действий — во все глаза взирают на вампира, неизвестно каким чудом успевающего увернуться от тяжёлого факела.       А затем Джонатан неторопливо выпрямляется, встряхнув расшитыми золотыми нитями кружевными манжетами, показывает им обольстительную улыбку, явственно сверкая очарованием в горящих звёздами зрачках, но мгновенно переводит взгляд куда-то в сторону, очевидно, слыша чьё-то приближение. Вновь безвольной куклой поддаваясь чужой воле, Гермиона заводит за спину обомлевшую почти до смерти Пенелопу, не глядя хватает с ближайшего столба ещё один факел и надрывно бросает его во мрак, в сторону Джонатана.       Он с готовностью быстро отступает так, что Гермиона уверена — только она способна острым зрением различить теперь его очертания в красках чёрного вечера.       Тишину пронзает очередной истошный крик Пенелопы, которая до боли хватает Гермиону за плечи и боязливо прижимается к спине, находя защиту, а та не может отвести заворожённый взор с темноты.       Джонатан прячет оскал, мягко улыбается ей, спокойно отступая ещё дальше, и тяжесть воли наконец рассеивается, оставляя Гермиону наедине с собой.       А дальше всё происходит слишком быстро: рядом оказываются аббатиса Макгонагалл и ещё несколько служительниц монастыря, послушницы испуганно выглядывают из окон, всматриваясь в темноту, всюду звучат слезливые молитвы. Гермиону и Пенелопу крепко обнимают и ведут внутрь.       Они оказываются в просторной зале у алтаря, где всюду со стен на них с состраданием глядят лики святых, кадильный дым удушливо проникает в лёгкие, а где-то высоко раздаётся колокольный звон.       Аббатиса Макгонагалл, шепча молитву, опускается на колени перед Гермионой, и все повторяют за ней, из-за чего та ошеломлённо оборачивается на преклонившихся девушек и женщин, находящихся в этом зале, и приоткрывает губы, не зная, что ей необходимо произнести.       Они смотрят на неё так, будто прямо на их глазах с небес спустилась Пресвятая Дева Мария.       — Она прогнала вампира, — поднимаясь, горделиво произносит аббатиса и перекрещивается множество раз, а затем снова кланяется и выдыхает слова, славящие Господа Бога.       На следующий день с благоговением на Гермиону смотрят все, от неё не отступают, видя снизошедшее спасение, а после обедни Её Боголюбие аббатиса Макгонагалл просит ту готовиться к поездке — завтра они отправляются к Его Высокопреосвященству архиепископу Дамблдору.