Убить Койота

Билл возненавидел этого выродка с самого первого дня. Он искренне уважал Датча. И не просто уважал — любил. Насколько вообще может любить такое сердце, как у него — усталое, пропитое, измученное, будто истоптанное тяжёлыми солдатскими сапогами. Датч спас его. Протянул руку помощи, когда Билл уже наполовину утонул в виски, грязи и собственных мрачных воспоминаниях. Билл был обязан ему всем, и любил его, искренне и ревниво. Он смирился с тем, что никогда не будет так же дорог Датчу, как старикашка Мэттьюс, или как болван Морган, или как наглец Марстон. Но в тот момент, когда Датч притащил в лагерь краснокожего, Билл просто глазам своим не поверил. Он столько всего повидал на войне. Видел, как молодые здоровые парни сгорали в лихорадке за несколько часов, после того как их слегка оцарапала отравленная стрела. Видел сожжённые дотла фермы и привязанные к деревьям трупы замученных пленников. Видел развешанные на столбах скальпы — белокурые, русые, каштановые... Он видел это. И рассказывал Датчу об этом. И Датч слушал его. А потом привёл дикаря. Билл в тот же вечер попытался поговорить с Датчем, объяснить, что чёртов варвар прирежет их всех во сне, не моргнув глазом, но Датч только посмотрел на него холодными глазами, и Билл сразу замолчал, сконфуженный и растерянный. Кто он такой, чтобы спорить с Датчем? Умным, проницательным, дальновидным Датчем... но даже самых умных и проницательных людей способны обмануть коварные дикари, не знающие, что такое долг и честь. И Билл возненавидел дикаря. Он не мог спокойно смотреть, как Смит свободно ходит по лагерю, будто имеет на это право. Таскает свои нечёсаные патлы, как корону. Смеет смотреть белым людям в глаза, называть их по именам, говорить «ты»! И что самое обидное — другие воспринимали это как что-то совершенно нормальное. Позволяли индейцу сидеть с ними за одним столом, жить в одном доме, здоровались с ним, благодарили его! Особенно после той идиотской истории с быком. Проклятье, Билл столько раз рисковал своей шкурой ради банды, столько кошельков обчистил, столько шей свернул, столько раз работал кулаками, ножом, револьвером — а на него смотрели с презрением, смеялись в лицо, шептались за спиной. Разве это справедливо? — А ну брысь отсюда! — рявкнул он на некстати подвернувшуюся Тилли, которая подошла к столу, чтобы забрать пустые пивные бутылки. — Не видишь, я хочу побыть один? — В следующий раз передам мисс Гримшоу, чтобы она тебе поручила убирать со стола, — презрительно ответила девушка, покидала бутылки в мешок и ушла, не оглянувшись. Вот и она туда же. Жалкая тощая черномазая девчонка, если бы не Датч, была бы прислугой или потаскушкой, а строит из себя гордую леди. Билл отпил ещё пива, глядя на то, как над верхушками леса разливается розовый весенний закат, как куры Пирсона оживлённо клюют первую травку у изгороди. Из-за фургона вышла Дженни, подошла к курам с корзинкой зерна в руках, и те тут же всполошились, побежали к девушке, толкаясь у подола её юбок. Та рассмеялась. Обменялась улыбками с пробегающей мимо Тилли, приветливо кивнула Шону, громко поздоровалась с Артуром. На Билла — ноль внимания. Он отпил ещё пива, чувствуя, как закипает. Всё это пиво, между прочим, он притащил сам! Отобрал у тощего немецкого торговца, который заглянул в салун Хеннигана, предлагал хозяину ящик бутылок по смешной цене в пять долларов, но тот только за дверь его выставил. И правильно — пойло было так себе. Будь немчик немного поумнее, отдал бы его Биллу даром, не нарывался бы на драку, а так Билл оставил его лежать в грязи с расквашенным носом. Да, пиво было не очень, но ведь Билл сам его добыл! И никто ему даже «спасибо» не сказал! А когда Смит приволок вчера тушу горного барана — сплошные жилы, Пирсон его три часа томил в котле, и всё равно мясо осталось жёстким, с тяжёлым запахом — ему даже Датч благодарно кивнул! — Проклятый краснокожий, — пробормотал Билл, и тут его ушей коснулся знакомый насмешливый голос: — Что это с тобой, Билл? Ты такой... серьёзный. Как будто тебя спросили, куда солнце по ночам девается. Билл обернулся и посмотрел на Хавьера. Тот неторопливо шёл мимо, даже не остановившись, чтобы бросить свою дурацкую шутку — так и произнёс её на ходу, блеснул нахальной улыбкой, и тут же пошёл дальше. Глядя на его невысокую стройную фигуру, уже не скрытую под толстым зимним пончо, обтянутую тонкой голубой курткой, Билл почувствовал, как кровь бросается ему в лицо, и прорычал: — Да пошёл ты, мальчишка! Хавьер остановился, выпрямился, расправив плечи под курткой. — Ааай, — протянул он этим своим вкрадчивым тоном, от которого у Билла всегда разливался внутри мучительный и сладкий жар. — Ай, как же я люблю, когда ты говоришь со мной так сурово и по-мужски! — Хавьер обернулся, обжёг его взглядом ярких карих глаз. — Я сразу чувствую себя таким беззащитным мексиканским крестьянином, который боится крутого американского солдата! Билл задохнулся, чувствуя, как жар охватывает всё его тело. Вот, вот за что ещё он возненавидел полукровку: за то, что тот подружился с Хавьером. С тех пор, как он появился, Хавьер проводил с ним очень много времени. Они постоянно ездили куда-то вместе, сидели у костра и... и Билл даже думать не хотел о том, чем они занимаются, когда остаются вдвоём в той комнатушке, которую делят с Ленни Саммерсом. Билла давно тянуло к красивому смуглому парню, и до поры до времени Хавьера, казалось, тянуло к нему. Это с ним Хавьер раньше ездил на разведки и трепался ни о чём за бутылочкой пива. Это его Хавьер хлопал по плечу, смеясь пьяным смехом в конце весёлого вечера. Это он был Хавьеру другом, пусть с каждым годом всё чаще задумывался о том, как ему хочется сделать с Хавьером то же самое, что он сделал с тем солдатом в девяносто втором году, из-за чего его с позором выгнали из армии. Он старался подавить эти воспоминания, но избавиться от них полностью не мог. Они душили его изнутри, наполняли его кровь жгучим огнём и сладким дурманом, и заставляли думать о жгучем огне глаз Хавьера, о сладком дурмане его голоса. Вот и сейчас Билл замер, до боли стиснув в кулаке бутылку, охваченный порывом постыдной страсти. Как бы ему хотелось, чтобы всё это было всерьёз. Чтобы Хавьер был беззащитным мексиканским крестьянином во власти крутого американского солдата... — Почему ты всегда такой злой, Билл? — спросил Хавьер. Его голос был полон сочувствия, но за этим сочувствием слышалась та же издёвка, с которой он говорил совсем недавно. — Почему, а? — Заткнись, — с бессильным бешенством пробормотал Билл. — Заткнись! Скоро вы все узнаете... — Что узнаем? — ловко и плавно, как маленькая ящерка, Хавьер скользнул поближе к нему, уселся на ящик. — Что ты задумал, Билл? — Что, поживиться вздумал? И не мечтай! Без тебя справлюсь! — Билл опрокинул бутылку надо ртом, остатки светлого пенистого пива потекли по его бороде. Отшвырнув пустую бутылку в сторону, он тяжело поднялся на ноги. — Без тебя справлюсь... вот увидишь, Датч будет очень доволен мной... Хавьер пристально смотрел на него. Озорство таяло в его глазах, сменяясь лёгким волнением. Ему вдруг стало... нет, не стыдно — стыдно ему становилось по более важным поводам, например, от воспоминаний о том, как он покинул свою матушку и даже не побывал на её похоронах, и о том, как горько закончилась та история с офицером, позарившимся на любимую девушку Хавьера. А вот стыдиться своих перепалок с Биллом Хавьер не считал нужным. В конце концов, он всегда выходил из этих стычек победителем, а вот Билл краснел, пыхтел и сыпал угрозами. Нет, ему не стало стыдно. Ему стало тревожно. Они с Биллом были очень разными, и Билл частенько доводил его, но всё же, как это ни удивительно, они были друзьями. Хавьер не знал, что заставляло его снова и снова вступаться за Билла, когда на него пёрли с кулаками взбешённые пьянчуги из салуна, или искать Билла по притонам и закоулкам очередного городка, в который Уильямсон отправился на разведку и не вернулся, или спасать его из лап охотников за головами. Но какова бы ни была причина, результат был вполне предсказуем. Хавьер искренне потешался над Биллом и искренне бесился, когда тот оскорблял его, но в то же время он странным образом привязался к спившемуся солдату. И сейчас его сердце кольнула знакомая тревога: Билл явно задумал какое-то дело, но отпускать его одного в таком состоянии нельзя. В любое другое время Хавьер бы поехал вместе с ним, но вот досада — как раз сегодня он должен был отправиться по делам с Джоном и Артуром. И что делать? Может, уговорить кого-то другого поехать с Биллом? Может быть, братьев Калландер? Нет, они куда-то смылись ещё утром, и Ленни с ними, вот незадача... Может, Шона? О нет, только не это: страшно представить, каких дел наворотят пьяный Билл и безбашенный Шон, если за ними не присматривать. Может, Карен или Тилли? Девчонки сами прибьют Билла, если всё пойдёт не так, а потом вернутся и прибьют ещё и Хавьера за то, что вообще заикнулся об этом... Выхода нет: придётся ехать с Биллом самому. Но тогда Джон и Артур просто поубивают друг друга. За то время, что Джон вернулся, они с Артуром ни разу не ездили на дело вдвоём. Всегда их кто-то должен был сопровождать, чтобы в случае чего вмешаться в нарастающую ссору. Почти всегда это был Хавьер. И, честно говоря, ему это изрядно надоело. — Подожди меня, Билл, — решительно сказал Хавьер. — Я хочу поехать с тобой. Билл замер на месте. Его мутные от выпивки глаза блеснули, сквозь спутанную бороду засияла робкая улыбка, но Хавьер этого не увидел. Он отправился искать Артура и Джона. ... Тем временем Чарльз устало плёлся к дому, потирая глаза. Сегодняшняя охота отняла у него много сил и времени. Весна нахлынула на западные отроги Гризли резко и сильно, как волна на берег, снег стремительно таял, и лесные тропы превратились в реки грязи, льда и поломанных веток. Долгий путь по размытым тропам вымотал и его, и Таиму. Напоив и тщательно почистив лошадь, он направился в дом. В груди и мышцах разгорался нехороший жар, и ему хотелось только одного: спать. Да уж, хоть и пришла весна, но не время сейчас покидать банду. Вот подождёт, когда закончится распутица, и тогда... — ... Вам нравится, моя дорогая мисс О’Ши? Не правда ли, какой прекрасный стиль? — вмешался в его мысли голос Датча. Лидер банды сидел на крыльце большого дома, откинувшись на спинку стула, держа в одной руке газету, в другой — запястье рыжеволосой леди. — Да, весьма изящно, — откликнулась Молли о’Ши своим глубоким голосом. Говорила она с сильным ирландским акцентом, как и Шон, но у неё этот акцент звучал не забавно, а наоборот, очень мило и чувственно. Датч снисходительно рассмеялся: — Изящно? Моя дорогая, это слово здесь совсем не подходит. Мистер Миллер весьма далёк от изящества! Его стиль — это сила, решительность, страсть! Его стиль — это ветер прерий и ревущие водопады, а не щебет светских леди! Его стиль — это Америка, моя милая мисс о’Ши. Впрочем, я на вас совсем не сержусь... Увы, женское сердце не способно понять и постичь всю силу мужского характера — но это даже к лучшему, ведь вы, наши милые леди, так хрупки и прелестны... Молли улыбнулась нежно и нервно, а пальцы Датча тем временем играли с её рукой, потирая маленькую бледную ладошку резкими движениями. Как будто рыбу потрошит, внезапно подумалось Чарльзу, и он поспешно отвернулся, пока Датч не решил, что он пялится на его женщину. Он надеялся тихо пройти мимо, но тут Датч заметил его и помахал ему газетой: — Мистер Смит! Мистер Смит, на пару слов! Чарльз молча подошёл к ним. Молли недовольно сморщила носик, заметив застиранные пятна крови на его одежде, и тут же отвернулась, полностью утратив интерес к Чарльзу. Для неё он был никем и ничем, так же как и большинство остальных бандитов. Но Датч смотрел ему в лицо, не обращая внимания на его вид: — Вам знакомо имя Эверетт Миллер? — Нет. — Что ж, самое время познакомиться, — Датч улыбнулся, сверкнув острыми зубами, и протянул Чарльзу газету. — Мне кажется, вам будет интересно. Чарльз пробежался глазами по нескольким заголовкам и остановился на одном из них:

Скандальные слова Эверетта Миллера вызвали негодование в правительстве штата «ИНДЕЙЦЫ — НЕ ДИКАРИ И НЕ ВАРВАРЫ, А ТАКИЕ ЖЕ АМЕРИКАНЦЫ, КАК И МЫ!» заявляет известный писатель

Как известно нашим читателям, первое в наступившем 1899 году заседание правительства штата Нью-Гановер было посвящено в том числе вопросу заселения бесхозных территорий в районе Внутренних Земель. Принятое решение вызвало воодушевление среди трудолюбивых переселенцев, жаждущих облагородить эти пустоши и сделать их пригодными для проживания. Однако племя Вапити Лакота предъявило возмутительные по наглости претензии на обладание этой территорией. На их стороне выступил известный писатель Эверетт Миллер. «Это решение — насмешка над самым священным, что есть у американского народа — над Конституцией. Все люди рождаются свободными и равными в правах, так говорили наши Отцы-Основатели! Если бы они могли видеть этот возмутительный произвол, какое горе это причинило бы им! Вапити жили на этой земле поколениями, они берегли здесь каждую травинку, жили, как птицы небесные, в гармонии и свободе, в полном соответствии со словами Господа нашего Иисуса Христа, будучи таким образом более ревностными христианами, нежели те, кто в своей бессовестной гордыне забыл о нуждах простых людей!» Такие дерзкие слова вызвали закономерное осуждение благородных джентльменов из правительства. Поклонникам знаменитого писателя следует лучше выбирать себе кумиров! Тем временем сэр Левитикус Корнуолл...

— Не правда ли, какая смелая речь, мистер Смит? — спросил Датч, увидев, что Чарльз готов перелистнуть страницу. — Да, — глухо сказал Чарльз. — Словно рокот далёкой бури, верно? — Да. — Можете пока что оставить газету себе, мой друг, вы заслужили отдых. Буду счастлив обсудить с вами слова мистера Миллера. Кстати, у меня есть его книги... — Да, — едва заметив, как Датч отворачивается к просиявшей Молли, Чарльз зашёл в дом. Он остановился в тёмном коридоре возле проёма в большую комнату. В комнате были слышны голоса Джона, Артура и Хавьера, и разговор у них явно шёл на повышенных, но Чарльз не слышал ни слова, всё ещё думая о заметке. Бесхозные земли... Ему было не привыкать к подобной трусливой риторике газет. Эти земли не были бесхозными. Они принадлежали индейцам. Это правительство Штатов называло их бесхозными, потому что для них земля имеет ценность лишь если на ней торчит нефтяная вышка или уродливая фабрика, если в её плоть врезаются лопаты в поисках золота и железа, если по ней бродят стада овец, а не бизонов! Вапити Лакота... они же родичи его собственного народа, давно истреблённого и исчезнувшего! И теперь у них отнимают родину, обрекают на нищету и голод, а он торчит здесь, в Гризли! Чарльз сжал кулаки, комкая газету похолодевшими пальцами. Он слишком здесь засиделся. Но... но что он может сделать? Как он может в одиночку сражаться с правительством штата? А сражаться придётся именно в одиночку. Хоть он и знает лакотский язык, но для племени Вапити он чужой. Если бы он был чистокровным, стоило бы попытаться, но к такому, как он, отнесутся именно так, как он заслуживает — как к чужаку, сунувшему нос куда не следует. Пока он молча стоял в темноте, по привычке пряча бурю горьких чувств за неподвижным лицом и застывшим взглядом, за стенкой разгорался спор. Артур и слышать не хотел о том, что Хавьер с ними не поедет: — Да чтоб тебя, Хавьер! Это была с самого начала твоя идея! Ты мне все уши прожужжал насчёт Арчи Хилвуда, из-за тебя я чуть задницу не отморозил, следя за его идиотами, из-за тебя из своего кармана заплатил за чёртовы патроны, а теперь, когда уже всё готово, ты идёшь на попятную? — Вот дурак! — вспылил Хавьер. — Я тебе, можно сказать, прямо в руки сую такое дело, что просто мечта, иди и бери их тёпленькими, и добычу со мной делить не придётся, а ты ещё возмущаешься! — Да тебе просто лень, Артур, — презрительно сказал Джон. — Работать лень, думать лень. Староват стал. Чувствуешь, что твоё время уходит, вот и рявкаешь на всех. Я справлюсь без вас обоих! — Так давай! — разозлился Артур. — Езжай в одиночку! Тебе же только этого и надо, Марстон! К завтраку вернёшься или ещё годик проболтаешься где-нибудь? — Во-о-от, вы уже разговариваете! Мне кажется, вы отлично справитесь! — ухмыльнулся Хавьер, отступая на шаг. — Увидимся, меня Билл ждёт! — Куда? — прорычал Артур, хватая Хавьера за плечо. — Там работы на троих, и если ты не найдёшь себе замену, то я тебя!.. — Ну ладно, — закатил глаза Хавьер, повернулся к двери своей комнаты и крикнул (не надеясь, впрочем, что его услышат — просто желая, чтобы Артур отстал). — Чарльз! — Что? — послышалось из темноты. Артур и Джон оторопело оглянулись, Хавьер приоткрыл рот. Чарльз вышел из тёмного коридора и окинул всех троих недовольным взглядом. Опешив, Джон выпалил: — И давно ты там стоишь? — Минут пять, — навскидку ответил Чарльз. — Отлично! — обрадовался Хавьер. — Значит, вводить тебя в курс дела уже не надо, ты всё слышал! Собирайся давай. — Что? — только сейчас Чарльз понял, что поспать ему не удастся, и встрепенулся, грозно взглянул на Хавьера. Весело махнув приятелям на прощание, Хавьер ужом выскользнул за другую дверь и поспешил к Биллу, не обращая внимания на отборную ругань в три голоса, гремящую за спиной. Спустя час на горы опустилась полная темнота. Три лошади гуськом двигались по узкой тропе. Под копытами похрустывал ледок — после заката заметно похолодало. Ёжась от пронизывающего ветра, от которого не спасало промокшее пальто, Артур неторопливо инструктировал парней: — Арчи Хилвуд — парень хоть и храбрый, но глупый, как гусь. В прошлом году он и его дружки нанялись перегонять скот с ранчо Макфарлейн в Хенниган, а вместо этого угнали стадо в Оклахому и сбагрили за двойную цену. — И что? — усмехнулся Джон. — Тут много храбрости не надо. Я сам не раз воровал скот. — То, что он сделал потом, было так глупо, что даже ты, Марстон, не додумался бы! Этот придурок обнаглел до того, что вернулся обратно на ранчо и потребовал у хозяина деньги: якобы все бычки заболели, и ветеринар в Хеннигане требует платы за лечение. Старик Макфарлейн, конечно, уже был в курсе, что никаких коров в Хеннигане видеть не видывали. Взял да и вытянул Арчи поперёк спины кнутом, а его дочка ещё и пальнула вслед, так что теперь наш дружок Хилвуд лишился одного уха и, видимо, половины мозгов, так что он всё ещё умнее тебя, Джонни... — Да заткнись ты! Может, лучше объяснишь, почему мы до сих пор не на шахте Гиббона? Хавьер же выяснил, что Арчи Хилвуд там укрылся, и готовит нападение на поезд... — Да потому, что они уже ограбили этот поезд, дубина ты стоеросовая! И устроили при этом такой фейерверк, что шериф и его помощники тут же прискакали! Так что им пришлось сматывать удочки, и сейчас они прячутся на ранчо Рэббит-Пэлт. Вместе с деньгами. Хилвуд ранен, пока ему лучше не станет, они никуда не денутся. Но они всё равно опасны, так что действовать будете только по моему приказу... — То есть сидеть в засаде, пока задницы не отморозим, и дожидаться невесть чего, пока законники не явятся, — пробурчал Джон. Артур зло скрипнул зубами, но ничего не сказал. Только остановил свою Боудикку и заявил: — Отсюда пешком пойдём. Пригнувшись и прячась за деревьями, все трое добрались до цели. Старый дом стоял на уступе горы, одна его стена буквально нависала над обрывом, под которым шумела река. Трое бандитов подбирались к дому со стороны реки, по узкой тропе вдоль скалы, здесь же и засели в засаде. Чарльз мысленно оценил находчивость Артура: это было единственное достаточно закрытое и достаточно близкое место к дому. Если бы они подошли со стороны скалы, то не смогли бы быстро спуститься, не привлекая к себе внимания, а если бы со стороны дороги, то между ними и домом оказался бы широкий, полностью просматриваемый и простреливаемый двор. К тому же здесь шум реки скрывал любой шорох и шёпот. Впрочем, именно это обстоятельство уже через минуту заставило Чарльза пожалеть, что он вообще в это ввязался — Джон и Артур вновь начали спорить, тихо, но яростно. — Говорю тебе, Марстон, надо ждать! — Да чего там ждать! Просто перестреляем всех, ты через переднюю дверь, я через окно! — Успеешь ещё пострелять! Тихо слишком. Не нравится мне это. Чарльз высунулся из кустов, оглядел дом. Совсем рядом росло высокое дерево, старое и крепкое, с длинными толстыми ветками, одна из которых протянулась прямо к крыше. — Там дерево, — сказал Чарльз. — Я могу забраться на него и спрыгнуть на крышу... — Тебе вечно что-то не нравится, Морган. Часовой всего один! Сейчас я его шлёпну... — ...А потом через чердачное окошко проникнуть в дом, — продолжал Чарльз, надеясь, что они обратят на него внимание. Без толку. — Чтоб стрелять почём зря — много мозгов не надо, уж ты-то это знаешь, Марстон, — презрительно бросил Артур. — Просто делай, как я скажу, и по моему сигналу... — ...Если вы будете меня прикрывать, всё пройдёт быстро и тихо, — сказал Чарльз, немного повысив голос и выразительно посмотрев на Артура и Джона, но те лишь хором отмахнулись от него, явно даже не расслышав, что он говорит. Чарльз медленно вдохнул сквозь сжатые зубы, чувствуя, как папин африканский темперамент сражается с маминой индейской сдержанностью, и сдержанность проигрывает по всем фронтам. С трудом преодолев желание просто стукнуть этих двух великовозрастных болванов лбами, он тихо побежал к дереву, пригибаясь и прячась в тени. Здесь ему пришлось ненадолго задержаться — часовой отошёл от двери и отправился к дереву, явно намереваясь отлить. Дождавшись, когда парень сунет ружьё под мышку и начнёт, посвистывая, расстёгивать штаны — то есть окажется в самом что ни на есть беззащитном и уязвимом положении — Чарльз ловко обхватил его за шею и сдавил, услышал короткий испуганный хрип, отшвырнул обмякшее тело в кусты. Часовой проснётся в лучшем случае через час. Так что эти двое могут препираться, сколько влезет — Чарльз спокойно выйдет через дверь, ему больше не нужно прикрытие. Он легко вскарабкался по дереву, прошёл по длинному толстому суку, спрыгнул на крышу и тут же перекатился по ней, смягчая падение и заглушая любой возможный звук. Затем схватился за кромку крыши, свесился вниз и легко проскользнул в достаточно широкое чердачное окно, затем быстро и тихо спустился вниз по лестнице в единственную комнату дома. Внутри было тихо. Просто восхитительно тихо. То есть, конечно, под потолком гремел оглушительный храп Арчи Хилвуда и его четверых дружков, но по сравнению с перепалкой Джона и Артура этот храп казался дивной музыкой. Злорадно улыбнувшись, Чарльз выпрямился и окинул орлиным взором грязную, задымлённую комнату. Бандиты беззаботно дрыхли: кто вповалку на полу, кто рухнув лбом на заставленный пустыми бутылками стол. На столе, кстати говоря, ещё и лежали деньги вперемешку с игральными картами. А вот и сам Арчи Хилвуд: храпит в обнимку с мешком денег, похищенными с поезда, тусклый свет свечи освещает помятое бледное лицо и дырку вместо уха. Чарльз подошёл к нему и очень аккуратно надавил большим пальцем чуть пониже отстреленного уха. Храп Хилвуда оборвался сиплым всхлипом, и бандит погрузился из сна в полное беспамятство. Чарльз тут же оттащил мешок поближе к двери, а сам принялся сгребать со стола деньги, прятать в сумку банки с консервами и медикаменты и шарить по карманам у беззаботно спящих бандитов. И всё это — в чудесной полной тишине. Джон и Артур даже не заметили, что его нет. Злость и взаимные обиды, копившиеся между ними последние несколько лет, снова напомнили о себе, и спор постепенно разгорелся до настоящей ссоры. Позабыв о деле и опасности — чего с ними обоими уже давно не бывало — эти двое ругались, больше даже не понижая голос: — Да ты просто мне не доверяешь! — А с чего вдруг я должен доверять тебе, маленький Джонни? — Хватит уже! Я не ребёнок! — Что-то не заметно! Вечно лезешь на рожон, как будто тебе всё ещё двенадцать, а как только дело идёт не так, ты сразу убегаешь с поджатым хвостом! Даже в темноте было видно, как Джон покраснел — неровно, пятнами. Глаза сверкнули яростью и обидой: — Когда ты уже прекратишь напоминать мне об этом? Будто не знаешь, что я жалею? — Нет, не знаю. Ты свалил, ничего не объяснив, пропадал где-то больше года, а потом вернулся, и даже не попросил прощения... — Но я вернулся. — Да. Ты вернулся, — презрительно сказал Артур. — К кому вернулся? К сыну, которого ты игнорируешь? — У меня нет сына! Мальчишка не мой, ты сам прекрасно это знаешь! — Как скажешь, отец года! Тогда к кому ты вернулся? К Эбигейл? Мы оба знаем, что тебе на неё наплевать! — Мне не наплевать на неё, мне не наплевать на тебя, это вы двое изводите меня без конца! Готов на стенку из-за вас лезть! — Джон в ярости ударил кулаком по камню. — Я скучал по вам обоим. Я сто раз пожалел, что ушёл, а ты с самого начала вёл себя со мной, как с грязью, хотя я верил, что хотя бы ты меня поймёшь! Ты был нужен мне, Артур. Я нуждался в брате! Я нуждался в семье! Ах, то есть это он во всём виноват? Должен был, видимо, погладить блудного братца по головке и залиться слезами радости? Ну что же, Джонни всегда умел перекладывать на других свои обязанности — но переложить на других свои проёбы ему не светит! И Артур рявкнул на него: — Семья?! Не смей даже произносить это слово! Ты не знаешь, что такое семья, ты бросил свою семью, шлялся не пойми где, пока я кормил твоего сына... — У меня нет никакого сына! — ... а как только тебе хвост прищемили, как только ты жрать захотел, как только понял, что твоя задница не из золота и никто не собирается её целовать, так ты сразу приполз обратно! — Да пошёл ты, Артур! — окончательно рассердился Джон. Как раз в этот момент Чарльз подхватил мешок и вышел из дома. Он не слышал весь предыдущий спор и надеялся, что они уже успокоились, но сейчас, выйдя наружу, так разгневался, что ему стоило большого усилия тихонько прикрыть дверь за собой, а не шваркнуть ей со всей силы. Схватив мешок покрепче, он зашагал к Артуру и Джону, которые рычали друг на друга, ничего не замечая вокруг: — Может, ты уже повзрослеешь?! — Может, ты уже меня выслушаешь?! — Может, вы оба уже заткнётесь?! Чарльз швырнул тяжёлый мешок на землю. Артур и Джон инстинктивно отпрянули в разные стороны, и вовремя: если бы они не успели этого сделать, то мешок отдавил бы им ноги. Не то чтобы Чарльз возражал. Уперев руки в бока, он обвёл притихших дружков яростным взглядом: — Ведёте себя, как дети! Стукнуть бы вас лбами, так ведь помрёте! А я не хочу расстраивать мистера Мэттьюса! Артур и Джон молчали. Джон удивлённо приоткрыл рот, наверняка изумляясь, что молчаливый новичок вообще умеет повышать голос. Артур же медленно залился краской. Мысленно он обругал себя последними словами: это ж надо — проворонить за болтовнёй собственное ограбление! Теперь Марстон будет припоминать ему это при каждом удобном случае. А уж как перед новеньким стыдно... Не глядя Чарльзу в глаза, Артур буркнул: — Молодец. Едем обратно. Погрузив добычу на Боудикку, он поехал вперёд, остальные двое за ним. Всю дорогу до дома между тремя царило колючее недоброе молчание. Артур смотрел только на дорогу, всё ещё внутренне пылая от смущения. Разумом он понимал, что, вообще-то, ему надо было отчитать Чарльза за самоволку. Он сам предпочитал работать в одиночку, но чёрт побери, Чарльз младше и ниже по статусу, он должен был ждать приказа и следовать плану, а не лезть в самое пекло опасности... впрочем, прокручивая в голове эту ситуацию, Артур понимал, что парень сработал хорошо и аккуратно. В случае чего опасность грозила только ему, Артур и Джон остались бы снаружи, далеко от драки. Да и драки, собственно, не случилось. Чарльз увёл все деньги Хилвуда и его банды, при этом никого не убив и не покалечив. Странно для человека, который, если верить слухам, расправился со всей своей предыдущей бандой... а правдивы ли эти слухи? Артур обернулся, внутренне готовый встретить пылающий презрением и недовольством взгляд, но Чарльз не смотрел на него. Он смотрел только на дорогу, и вид у него, как всегда, был задумчивый и невесёлый, но не злой. Артур снова отвернулся к дороге, чувствуя горькую печаль от того, что так проявил себя перед новеньким, не сумел побороть обиду, сжигавшую его изнутри уже очень давно. — Как всё прошло? — улыбнулся Датч, выйдя на крыльцо большого дома. Его глаза тут же сверкнули в предрассветном сумраке: мешок денег стал достаточным ответом на его вопрос. Джон и Чарльз молча ушли в дом, а Артур ненадолго задержался. Похлопав его по плечу, Датч снова улыбнулся: — Прекрасная работа, сынок. Ты сегодня в первый раз работал с нашим новым другом, верно? — Ага. — И что, он хорош? — Он лучший, — сдержанно отозвался Артур. Датч всё ещё смотрел на него, и Артур понял, что от лидера банды не укрылась краска смущения, всё ещё горящая на его щеках. Датч сжал его плечо: — Я рад это слышать. Для того, что я сделаю в Блэкуотере, нам понадобятся лучшие. — Ч-что?.. — Артур устало провёл рукой по лицу. Последние пару месяцев, наблюдая, как Датч читает объявления о продаже земли в Монтане, Айдахо, Вайоминге и других западных штатах и отбрасывает их одно за другим, придираясь то к одному, то к другому, он всё равно продолжал надеяться, что Датч образумится и соберётся на Запад, а не на Восток, откажется от дурацкой идеи ловить удачу в Блэкуотере. Он подозревал, что его надежды тщетны, но сейчас слова Датча всё равно прозвучали для него как гром среди ясного неба. — Датч, послушай... — Не говори пока никому. Завтра я сделаю объявление для всех. Мы отправимся в путь через несколько дней, — Датч погладил его по плечу: — Отдыхай, мой мальчик. Тебе это нужно. Артур понял, что спорить бесполезно. С тяжёлым сердцем он поплёлся в свою комнату. Его томило какое-то дурное предчувствие, а ещё — стыд за своё поведение. Он знал Джона много лет. Растил его, как младшего братца. Обнимал, когда было нужно. Лупил, когда было нужно. Датч любил похваляться, что это он научил Джона стрелять, читать, ездить на лошади. Но на самом деле он уделял парнишке не очень-то много внимания, слишком занятый грабежами и грёзами, книгами и музыкой, Сьюзан и Аннабель, войной с о’Дрисколлами и законом. Датч только изредка снисходил до Джона, шлифовал его навыки, хвалил его и указывал на ошибки. Основная забота лежала на плечах Хозии, Сьюзан — и Артура. Артура, которому тогда было двадцать два, двадцать пять, двадцать семь. Он повстречал Элайзу, потом Мэри, потом потерял их — и лишь потеряв, понял, как мало на самом деле времени провёл с обеими. Всё время был Джон. Мальчишка, которого Артуру пришлось воспитывать, когда он сам ещё не успел повзрослеть. Он не успел и глазом моргнуть, как понял, что молодость унеслась, исчезла, не оставив ничего — ни любви, ни семьи, ни смысла жизни. Его молодость ушла, а молодость Джона только началась, и он вступал в неё свободным, сильным и самоуверенным. И первое, что он сделал в своей взрослой молодой жизни — это предал девушку, которая в него влюбилась. Когда, в какой момент всё пошло не так? Что Артур проглядел? Чего не сказал? Чему не смог научить? Он не знал. Мог лишь с бессильной яростью наблюдать за тем, как Джон совершает ту же ошибку, которую совершил он сам. И ярость стала испепеляющей, когда он понял, что Джон поступил ещё хуже, чем он в своё время. Артур любил своего сына. Джон своего не замечал. Артур изнывал от вины перед Мэри. Джон не считал себя хоть в чём-то виноватым перед Эбигейл. Артур разрывался от тоски каждый раз, уезжая от Элайзы и Айзека. Джон не моргнув глазом бросил Эбигейл и Джека. Артур так хорошо запомнил день, когда это случилось. Джон вёл себя совершенно обычно. Утром пил кофе у костра, лениво трепался с Хавьером, огрызнулся на Хозию, который недовольно заметил, что малышу Джеку пора бы купить новую одёжку. Потом Джон всё-таки поддался на уговоры и пообещал съездить в город и привезти малышу новые вещи. Из города он не вернулся. Утром Эбигейл, пряча покрасневшие глаза, попросила Артура съездить поискать его. Артур поехал вместе с Хавьером. Джона не было нигде — ни в лавке, ни в салуне, ни даже в тюрьме. Задыхаясь от злости, Артур сунул нос даже в бордель, и уже выходя оттуда, столкнулся с Хавьером, который потерянно брёл от железнодорожной станции. Одного его взгляда Артуру было достаточно, чтобы понять, что случилось. Джон отсутствовал больше года. Он сбежал в середине лета, а вернулся на следующую осень, когда уже листья начали опадать. За всё это время Артур ни разу не произнёс его имени. Никогда не обсуждал произошедшее. Сжимал зубы, когда остальные, сидя у костра, гадали, где сейчас странствует Джон. Ненависть разъедала его изнутри. Ненависть и вина — что не понял, не уследил, не научил... Борясь с этой виной, он даже как-то предложил Эбигейл сойтись, стать для её малыша настоящим отцом, а не дядей, но Эбигейл посмотрела на него так странно, с такой горечью, что Артур сразу догадался, что она не так его поняла, что решила, будто он ждёт за свою помощь понятно какой награды — и от смущения ничего не смог сказать. Больше они никогда об этом не говорили. А потом начали опадать листья. И однажды, возвращаясь в лагерь с работы, Артур услышал звук пощёчины. Сухой хлопок оглушительно прозвучал в гробовой тишине. Никто не трепался, не смеялся, не пел. Шагая через притихший лагерь, Артур не замечал ни побледневшие щёки Сьюзан, ни приоткрытые губы Тилли, ни блестящие любопытством и радостью глаза Хавьера. Он смотрел только на Джона, сплёвывающего на землю кровь с разбитой губы. И на Эбигейл, которая молча развернулась и ушла, вытирая дрожащую бледную ладонь о грязный фартук. Потом Джон выпрямился, посмотрел на Артура. Дёрнулся, но не сделал шага — Артур буквально пригвоздил его к месту злым, непрощающим взглядом. А потом отвернулся и ушёл, так и не сказав Джону ни слова, и не разговаривал с ним следующие несколько месяцев. Эбигейл встретила Джона пощёчиной. Артур — презрительным взглядом. Все остальные — распростёртыми объятиями. Виски и пиво лились рекой. Голос Хавьера, чем дальше, тем более пьяный и нетвёрдый, звенел громче его гитары. Дядюшка бренчал на своём банджо, распевая похабные песенки. Смех девчонок тонул в заливистом хохоте братьев Калландер. Веселье продолжалось всю ночь. А утром всё вернулось на круги своя. Как будто Джон не возвращался. Как будто он вовсе не уходил. И от этого было больнее всего. Артур мог понять, почему Датч легко принял Джона назад. Он всегда любил Джона больше остальных. Джон был его фаворитом, его призовым скакуном, его золотым мальчиком. Но он не понимал, почему все остальные ведут себя именно так, почему радуются, почему делают вид, что ничего не произошло! Джон оставил их позади, перевернул страницу, смял и выбросил прошлое, как пустую сигаретную пачку! Как можно такое забыть и, что ещё важнее — простить? Артур смотрел на то, как Джон как ни в чём не бывало беседует с Датчем и спорит с Хозией, пьянствует с Биллом, ездит на дела с Хавьером, и вспоминал, как его самого отчитывали за каждую долгую отлучку. Ненависть никуда не девалась, и её только усиливали обида и зависть. Может быть, всё ещё можно было бы изменить, если бы Джон с ним поговорил с самого начала. Если бы пришёл к нему и честно сказал: прости меня, брат, я глупостей натворил, помоги мне всё исправить. Артур поворчал бы, поорал бы, может, даже подрался, но простил бы. Во всяком случае, попробовал бы простить. Но Джон не приходил. Он не извинился ни перед Артуром, ни перед Эбигейл. Как и все прочие, он вёл себя так, будто ничего не произошло. Как будто его трусливое предательство — просто пустяк, который можно легко забыть. Ну что ж, и Артур тоже игнорировал его в ответ. Трещина, которая пролегла между ним и Джоном после истории с Эбигейл, превратилась в зияющую пропасть, и эта пропасть только росла. Все окружающие давно свыклись с этим, по какой-то молчаливой круговой поруке просто не обсуждали эту историю даже друг с другом, не то что с новенькими. Ленни, например, тоже был не в курсе, но умному чернокожему пареньку хватало такта не лезть не в своё дело. А вот Чарльз полез. Хотя ни черта не знает, и это его вообще не касается! Артур сжал кулаки, пытаясь разозлиться на Чарльза, но не мог. Точно так же, как он не смог по-настоящему разозлиться на него в тот зимний день, когда Чарльз кинулся на разъярённого быка. Вместо злости пришёл обжигающий стыд. Вся банда уже давно перестала обращать внимание на его постоянную грызню с Джоном. Хозия был единственным, кто ещё пытался их помирить, ну и Хавьер во время их стычек всегда вставал на сторону Джона, да и те двое уже практически махнули рукой на явно бессмысленное дело. Но сейчас Артур увидел, как это выглядит для человека со стороны — а ведь именно таким Чарльз и оставался. Всегда молчаливый и отстранённый, он как будто так и не стал до сих пор полноценным членом банды, хотя прошло уже четыре месяца. Так и оставался чужаком, смотрящим на всё беспристрастным холодным взглядом. И сегодня Артур почему-то тоже взглянул на происходящее именно таким взглядом — и ему вдруг открылось, насколько же это было глупо, жалко, недостойно. Да, Джон дурак. Но Артур-то старше и его, и Чарльза на десять лет, он должен быть умнее, он должен быть примером для молодых ребят! А вместо этого... а вместо этого он зажмуривался и видел перед собой чужие глаза, которые в день их встречи были полны благодарности, а сегодня — возмущения и разочарования. Почему-то он не мог выбросить из головы этот взгляд. Как чьи-то глаза могут быть настолько глубокими, настолько ясными и настолько непроницаемыми? Как бездонные озёра, затянутые прочным льдом. Наверное, ни один из карандашей Артура не будет достаточно тёмным, чтобы передать их глубину... Когда он, проворочавшись без сна целый час, наконец уснул, ему привиделся скверный кошмар. Во сне он возвращался обратно в лагерь и видел его опустевшим, хранившим зловещие следы разгрома. Палатки были сожжены, в воздухе витал запах гари и пороха, а возле главного костра виднелись очертания чьего-то тела... Задыхаясь от ужаса, Артур бросился к лежащему человеку, но внезапно дым перед ним уплотнился, потемнел, и из серых клубов навстречу Артуру вышел чёрный зверь с жёлтыми глазами. Глядя на Артура, чёрный койот медленно оскалился, точно улыбаясь. С его зубов капала кровь.