Убить Койота

Когда багровое солнце погрузилось в шелестящее море прерии, в Блэкуотере пошёл дождь. Не гроза, хотя время было подходящее — середина мая, — а обычный дождь, без молний и грома, тихий, серый и тоскливый. Город как будто плакал, вспоминая о том, что произошло здесь десять дней назад. Чарльз и Хавьер не разговаривали о том, что произошло на пароме. Они вообще не проронили ни слова с тех пор, как доехали до границ города и Джозия Трелони отвесил им поклон и убрался. Всю дорогу от Валентайна он не затыкался ни на секунду. В болтливости он не уступал Шону, вот только если Шон мог за час рассказать сотню историй одна безумнее другой, то Трелони умудрился за весь путь от Валентайна не сказать ни одного слова по делу. Даже когда Чарльз прямо спросил Трелони, как он выяснил, что Шон жив, тот ловко ушел от ответа. Все это глубоко рассердило и встревожило Чарльза. За все время в банде он видел Трелони лишь пару раз, тот мог пропадать где-то месяцами, а потом неожиданно появлялся с наводками, на которые Датч тут же отправлял людей. Как может Датч доверять такому человеку? Он чувствовал, что и Хавьер тоже раздражён, но тратить силы на разговоры о Трелони не хотелось. Дождь барабанил по крышам, журчал в водосточных желобах. Сквозь мутную пелену бессильно мерцали газовые фонари, возле которых уныло мокли полицейские. Никто не видел и не слышал Чарльза и Хавьера, пока те тихо пробирались переулками к северной границе города, и чем ближе к пристани, тем ощутимее у Чарльза покалывал шрам от ожога. — Чёрт! — внезапно выпалил Хавьер и схватил Чарльза за руку. Чарльз встрепенулся, готовый выхватить оружие, но Хавьер показал ему не на окно, в котором застыл снайпер, и даже не на фигуру полицейского, а всего лишь на мокрую стену, заклеенную плакатами. Шагнув поближе, Хавьер сердито цокнул языком: — Нет, ну ты посмотри, до чего дрянной портрет! Я специально улыбнулся, так нет, они выбрали совсем другую фотографию! Чарльз тихонько прыснул в кулак, глядя на плакат Хавьера с жирной чёрной надписью: «Разыскивается». Судя по всему, фотография была снята довольно давно: на ней Хавьер был едва похож на себя. — Роскошные усы, — прошептал Чарльз. — Завидуй молча, у тебя они вообще не растут, — фыркнул Хавьер в ответ. Но уже спустя несколько секунд им стало не до смеха. Кроме Хавьера, здесь были плакаты почти каждого человека в банде. Даже Хозия и Артур, хотя они не принимали участия в ограблении. Чарльз довольно быстро нашёл себя, Джона, Билла, Карен, даже Дженни (ожог снова мучительно заболел). И, конечно, Датча. Хавьер тихо выругался по-испански, проведя пальцем по надписи под портретом Датча: — Семь тысяч долларов. Ради такого сюда прибежит сброд со всего востока. — А знаешь, кого здесь нет? — проговорил Чарльз. Хавьер только мрачно кивнул. Среди плакатов не было ни одной фотографии Шона Магуайра и братьев Калландер. И если про смерть Дейви местные власти знать не могли, то отсутствие Мака выглядело очень зловеще. На повороте к церкви парни остановились, выглянули из-за угла. На другой стороне улицы под дождём мокли брезентовые палатки, вяло дымил костёр, у которого грелись шестеро типов в длинных плащах. Ещё столько же сторожили все подступы к лагерю. С первого взгляда было понятно, что это не полицейские, а ребята покруче и посерьёзнее: они будто не обращали внимания на дождь, стояли навытяжку, сжимая в руках оружие. — Что-то мне подсказывает, что они стерегут груз поважнее, чем тюки с сеном, — шепнул Хавьер. Он высунулся чуть подальше, но тут же метнулся назад, слегка толкнул Чарльза в плечо. Оба тесно прижались к стене в тени, глядя на то, как мимо по улице проходит патруль. Снова не полицейские. Чёрные костюмы, шляпы-котелки. Агенты Пинкертона. Чарльз затаил дыхание, вслушиваясь в разговор: — Ну, как там ваш гость? Не куролесит? — Надоел хуже горькой редьки! Не могу дождаться, когда этого ирландца вздёрнут! — Ха-ха-ха! Представляю! Привет мистеру Скелдингу! — И вам не хворать. Дождавшись, пока патруль пинкертонов пройдёт мимо и двинется к церкви, Хавьер шепнул: — Кажется, мы нашли Шона. — А вдруг они говорили про Мака? — Не знаю. В любом случае они упомянули только одного ирландца. Мне это не нравится. — Мне тоже. Надо выяснить. Я проберусь поближе, а ты меня прикрой. Хавьер сграбастал его за рубашку, не давая выйти из-за стены: — Минуточку! Как насчёт того, что я проберусь поближе, а ты будешь меня прикрывать? — Ты лучший стрелок, чем я. Против похвалы Хавьер устоять не мог, и приподнял брови: — Резонно. Ладно, только осторожно! А я пока подниму шум. — И ты ещё мне говоришь об осторожности? — возмутился Чарльз. — Стой! Но Хавьер уже ловко, как змея, юркнул в узкий проход между домами, явно направляясь к главной улице. Чарльз встревожился, но тут же взял себя в руки: Хавьер знает своё дело, а ему надо знать своё. Подождав, пока караул лагеря начнёт сменяться, он тихо выбрался из своего укрытия и перебежал через улицу под дождём, спрятался за сложенными у дороги мешками, и тут же со стороны главной улицы раздался громкий звон, а сразу после него — свисток полицейского. Даже сквозь шум дождя эти звуки показались оглушительными. Чарльз вспомнил, как совсем недавно они с Хавьером тихо шли мимо большого ювелирного магазина, и как Хавьер замер, заглядевшись на блестящие серёжки... — Грабёж! Грабёж! — закричал кто-то, затем снова свисток, топот, выстрел... Дозорные вокруг лагеря даже не шелохнулись, зато — и вот тут Чарльз до боли сжал зубы — из двух больших палаток выскочила чуть ли не дюжина охотников за головами, схватили оружие, кинулись на шум. Бежали они прямо мимо него, и он сжался позади мешков, пытаясь пересчитать их, но тут крики и топот раздались и позади, со стороны церкви. Чёрт! Патруль Пинкертонов! Чарльз понял, что вот-вот его увидят не те, так другие. Пригибаясь, он побежал к другому штабелю из мешков, перебежками приближаясь к недостроенному зданию ратуши, но тут в тёмных окнах без стёкол вспыхнули огни ламп, из дверного проёма побежали тёмные фигуры с ружьями. Дьявол! Они и в самом деле расставили засаду буквально везде! Чарльз круто развернулся и кинулся прочь, по единственному свободному пути, и этот путь вёл в сторону пристани. Там, у пристани, дорога была не вымощена, и под его сапогами громко хлюпала грязь. Чарльз пробежал мимо палаток и времянок, из которых выскакивали сонные строители, занятые постройкой ратуши, и увидел Хавьера — тот мчался по дороге верхом на Боазе, держа в руках мешок. За ним скакала Таима, а следом бежали полицейские, из-за поворота наперерез бросились охотники за головами. — Это мексикашка, который был на пароме! Взять его! Взять живым! — закричал кто-то из полицейских. Но тут Хавьер вскинул одной рукой мешок, другой поднял сверкающий нож: — Трудящиеся! Эти жадные свиньи, что правят этим городом, всё равно не заплатят вам честно! Грабь награбленное! Он полоснул ножом по мешку, и в мутном свете фонарей засверкали жемчуга, рубины, золото... В грязь посыпались кольца, ожерелья, портсигары, дорогие запонки. Следом Хавьер бросил мешок и снова закричал: — Грабь награбленное! На миг стало тихо. А потом строители (большинство из которых были чёрные и мексиканцы) радостно закричали, замахали кулаками, поддерживая Хавьера. Несколько бросились вперёд, поднимая заляпанные грязью украшения. Полицейские и охотники за головами растерянно замерли на месте. Чарльз встретился глазами с Хавьером, они кивнули друг другу, а потом Чарльз поднял камень и швырнул его в ближайший фонарь, а Хавьер одновременно с этим выстрелил в фонарь напротив. Эта часть улицы тут же погрузилась в темноту, которую не могли развеять масляные лампы в руках нескольких охотников. Пользуясь заминкой, Чарльз подбежал к Таиме и вскочил в седло, и вместе с Хавьером они бросились прочь. За их спинами шумел дождь, орали и свистели полицейские, пытаясь разогнать толпу, и шипел газ, вытекающий из разбитых фонарей. Хавьер громко смеялся, и Чарльз, не удержавшись, засмеялся вместе с ним, хотя понимал, что радоваться нечему — ведь Шона-то они так и не нашли, а про Мака и вовсе ничего не узнали. И было ещё кое-что, что тревожило его, но лишь когда они с Хавьером убрались на порядочное расстояние от города и затаились в лесу, Чарльз понял, что именно. Среди тех плакатов, что он видел на стене, были изображения чуть ли не всей банды. Но, кроме Шона и братьев Калландер, отсутствовал ещё один человек. Майка Белл. Чарльз нахмурился и повернулся к Хавьеру, чтобы сказать ему это. Но Хавьер не смотрел на него. Он сидел у маленького костра, огонь отражался в его глазах и в жёлтых топазах, что украшали пару серебряных серёжек. Хавьер вертел побрякушки в ладони, с улыбкой разглядывая их. — Значит, ты ограбил тот ювелирный магазин? — спросил Чарльз. Хавьер кивнул, улыбаясь, как довольный кот: — А то как же. Здорово было, правда? Вот так мы с Датчем раньше проворачивали дела в Техасе и Аризоне! — он снова любовно посмотрел на серёжки: — А это для Тилли. Чарльз улыбнулся. Куда бы Хавьер ни ездил, он никогда не возвращался без подарка для Тилли. Чарльз постоянно замечал, как Хавьер тайком от всех, чтобы не смущать Тилли, оставляет на её подушке пару тёплых перчаток, флакончик ароматного масла для рук, шоколадку или скромный полевой цветок. А Тилли всегда заботилась о том, чтобы ему осталась чашка кофе, самого крепкого, со дна кофейника, и, несмотря на свою неприязнь к шитью и штопке, сама забирала у него белые воротнички, чтобы подшить и накрахмалить. Заметив его улыбку, Хавьер быстро убрал серёжки обратно в бархатный футляр и сунул в карман: — Чего ты так улыбаешься? — Ничего. Просто радуюсь. Хавьер подозрительно посмотрел на него. Его высокие скулы покраснели, и он решительно заявил: — Нечего так на меня смотреть! Мы просто друзья. Да я её ещё девчонкой знал! — он усмехнулся, но сквозь эту усмешку просвечивала искренняя нежность — Когда мы встретились, мне было двадцать, а ей четырнадцать. Такая деловая! Я был худой, как вяленая навага, и по-английски не знал и десяти слов, так она всегда таскала мне что повкуснее, и каждый день заставляла меня учить новые слова, а если я ленился, то щипалась, как гусёнок, — он нежно улыбнулся. — Знаешь, она мне чем-то сестру напоминает. У меня ведь есть сестра. Её зовут Тереса. Младше меня на год, но такая сильная! В детстве мы дрались чуть ли не каждый день, и поверишь, нет — она всегда побеждала. Всегда! — он тихо усмехнулся, но сразу помрачнел: — Я бы всё отдал, чтобы снова её увидеть... — А где она сейчас? — Не знаю. Два года назад, в Техасе, я случайно встретил своего земляка. Он сбежал из Мексики и работал на стройке, как эти бедолаги в Блэкуотере. Рассказал мне, что Тереса вышла замуж и уехала из Эль-Параисо, — он провёл пальцами по скромному цветку камнеломки, потом резко сорвал его и бросил в костёр, и проговорил глухим, мрачным голосом. — И сказал, что моя мать умерла. Чарльз ничего не ответил. Хавьер продолжал молча смотреть в костёр, и Чарльз рискнул подползти к нему поближе и взять за плечо. Хавьер коротко усмехнулся и похлопал его по руке, прежде чем сурово взглянуть на него: — Тилли мне как сестра, но и ты чтоб не смел к ней подбиваться! Обидишь хоть словом — из-под земли достану! Чарльз убрал руку и отодвинулся. Его снова охватила жгучая обида. Хавьер быстро взглянул на него, но Чарльз молча отвернулся и свернулся на спальнике, притворившись, что уснул. Но сон никак не шёл. Только горькие мысли о том, как часто его заранее считали насильником и мерзавцем, как любые проявления нежных чувств с его стороны встречали у окружающих в лучшем случае насмешку, а в худшем — злобу. Это случалось много раз. Но каждый раз было больно, как в первый. *** Ему было восемнадцать, и он был ранен. Дикий кабан, которого он не смог убить с первого выстрела, распорол ему бедро клыком, и Чарльз потерял так много крови, что едва выжил. Когда рана заросла, он был так слаб, что его буквально ветром шатало. Пришлось покинуть лес и снова выйти к человеческому жилью, надеясь найти какую-нибудь простую работу. На берегах извилистой речушки раскинулся маленький город. На окраине цветного квартала расположилось полдюжины бедных ферм. Лес совсем близко подступил к скромному домику. Затаившись за деревом, Чарльз наблюдал за молодой чёрной женщиной, которая чинила покосившийся забор. Наконец он рискнул и осторожно приблизился, подняв руки и опустив голову, тихим голосом предлагая свою помощь в обмен на то, что она даст ему что-нибудь поесть. Женщина смотрела на него, стискивая в руках молоток, и страх медленно таял в её чёрных глазах. Наконец она кивнула. Её звали Мари-Лу. Её муж погиб три года назад, упал с лошади и сломал себе шею. Когда Мари-Лу узнала об этом, у неё начались ранние роды. К счастью, малышка Хлоя родилась совершенно здоровой, и Мари-Лу трудилась не покладая рук, чтобы маленькая ферма обеспечила и её, и дочку всем необходимым. Она рассказала всё это Чарльзу, пока тот сидел за столом в её кухне, с трудом держа ложку в дрожащей руке и едва удерживаясь от того, чтобы просто выпить ароматный бобовый суп через край тарелки. Крошка Хлоя всё время крутилась поблизости, с интересом глядя на незнакомого дядю. Когда они поужинали, Мари-Лу предложила Чарльзу переночевать на сеновале: работы на ферме ещё много, ей понадобится помощь. Да, работы было много, но теперь у него была еда и крыша над головой, и Чарльз быстро восстановил силы настолько, что стал в свободное время снова охотиться. Дичь он иногда приносил в дом, а иногда продавал в городке и все деньги, до последнего цента, отдавал Мари-Лу, хоть она и сердилась на него и заявляла, что это она должна ему платить, а не наоборот. Незаметно пролетела половина лета, и Чарльз всё больше понимал, как ему не хочется уходить. Собираясь на охоту, он с нетерпением ждал того момента, когда снова вернётся на ферму, как малышка Хлоя бросит игру и с визгом побежит ему навстречу, чтобы он смог подбросить её в воздух, как они вместе с Мари-Лу будут готовить ужин из пойманной дичи, как засидятся за столом допоздна, разговаривая обо всём на свете. Уже очень давно он ни с кем так много не разговаривал, и даже не представлял, как ему этого не хватало. Он сам не заметил, как его благодарность к Мари-Лу переросла во что-то большее, и не сразу понял, что и она привязалась к нему, и её чёрные глаза всё чаще смотрят на него долгим внимательным взглядом. Однажды ночью он лежал на сеновале без сна, глядя на то, как сквозь щели между досками тянутся лучи лунного света. Дверь тихо открылась, и Мари-Лу опустилась на сено рядом с ним. Вместо клетчатого платья и фартука, которые она носила каждый день, на ней была ночная рубашка. В лунном свете глаза женщины сияли, как звёзды, по волосам плыли серебряные искры. Она протянула руку и погладила Чарльза по волосам. Он поцеловал её ладонь, провёл раскрытыми губами по руке до мягкой ямки локтя. Мари-Лу обхватила его голову руками и поцеловала в губы, и этот поцелуй был нежным, как лунный свет. Всё закончилось очень быстро, он даже сам не успел понять, что это было. Он лежал рядом с Мари-Лу, смеясь от восторга и пытаясь отдышаться, но дыхания не хватало — он всё время прижимал губы к её телу, целуя кожу, более тёмную, чем у него, не в силах оторваться ни на секунду. В ту ночь он впервые сказал ей, что любит её, и повторял это снова и снова, пока Мари-Лу снова не притянула его к себе, страстно целуя его шею и грудь, а потом опрокинула его на спину и опустилась сверху. Чарльз гладил её живот, прослеживая пальцами белые линии растяжек, ласкал её округлые бёдра, целовал грудь, и лунный свет играл на их коже, сено пахло летом и счастьем, и жизнь была прекрасна и легка. Следующую ночь они провели уже в её постели. И следующую. И много других. Мари-Лу была очень чувственной и смелой, а Чарльз был очень старательным учеником, и с удовольствием делал всё, о чём она его просила, получая в награду бурную искрящуюся радость. Каждый раз, когда они в изнеможении вытягивались на постели, он непослушными губами шептал: «Я люблю тебя». Мари-Лу целовала его плечо, запускала тонкие пальцы в волосы, но ничего не говорила в ответ. Но на самом деле Чарльз этого и не ждал. Любовь — это дар Великого Духа. Неважно, любят тебя в ответ или нет. Он был бесконечно благодарен Мари-Лу за всё, что она хотела и могла ему подарить, и даже если она не любит его так же сильно, как и он её — это неважно. Счастье закончилось также быстро, как и началось. Может быть, он был в этом виноват, что не смог скрыть сияния глаз, не смог удержать улыбку, шагая по улице города с пойманной дичью, и его вид кричал на весь городок о том, как он счастлив. А может, жители догадались обо всём по виду Мари-Лу, по тому, как она рассеянно вела себя на людях, как румянец играл на её щеках, а взгляд блуждал где-то далеко, когда она ходила на рынок или в церковь. Но однажды, золотистым вечером позднего лета, Чарльз возвращался домой, закинув за плечо зайца, которого они собирались потушить с картошкой и лесными грибами, и увидел возле дома чужую лошадь. Он остановился на месте, и сердце его заколотилось так же отчаянно, как у того зайца перед смертью. В вечерней тишине отчётливо слышались обрывки тихого разговора, долетающие из-за приоткрытого окна кухни. «Так нельзя... ты позоришь себя... подумай только: какой-то грязный дикарь... побойся бога...» Застыв на месте, Чарльз смотрел, как из дома выходит незнакомая чёрная женщина, окидывает его испуганным и подозрительным взглядом и быстро уезжает на лошади. Войдя в дом, он увидел Мари-Лу. Она сидела за столом, опустив голову на сжатые кулаки. Когда она подняла голову, её лицо было залито слезами. Чарльз не стал устраивать сцен и делать глупости. Они оба понимали, что так будет лучше для них обоих. Если он не уйдёт, то совсем скоро вместо женщины придут мужчины. Вооружённые мужчины. Он не может остаться, а Мари-Лу не может пойти с ним, не может бросить дом и тащить крохотного ребёнка в глушь. Он сам-то с трудом научился выживать в лесу, а им будет вдвойне сложно. Мари-Лу — часть этого городка, здесь прошла вся её жизнь. Она трудолюбивая фермерша, уважаемая вдова, дружелюбная соседка, честная прихожанка. Она — это так много, а он — так мало. Следующие несколько дней Чарльз заканчивал свои дела на ферме. Он вырезал из дерева игрушечную лошадку для Хлои, выдубил шкуру зайца и сшил для Мари-Лу шапку на холодную зиму. Набрал в лесу оленьих ягод и показал Мари-Лу, как заваривать их листья, если вдруг после его ухода у неё перестанет идти кровь. Словом, он сделал всё, чтобы их последние дни вместе остались для неё счастливым, а не горьким воспоминанием. Они простились ночью, не сказав друг другу ни слова. Она не плакала. Чарльз тоже. Первое время. Он сбился со счёта, сколько ночей провёл без сна, разрываясь от желания броситься назад, к любимой женщине, сколько раз в ярости разбивал кулаки о камни, сколько раз ввязывался в глупые бессмысленные драки с теми, кто не так на него посмотрел и не то сказал. Сколько злых и бессильных слёз пролил в ту ужасную осень. Но всё однажды проходит. Прошла осень, зима и весна. В конце лета он не выдержал: золотые закаты и сладкий запах увядающих цветов напомнил ему о ней, он бросился назад через два штата, тайком пробрался к её дому. Мари-Лу вернулась из церкви с мужчиной, чёрным мужчиной. Тот нёс на руках маленькую Хлою, смеялся и щекотал девочке щёчку, а та звонко смеялась. Мари-Лу шла, положив руку на кругленький живот. Чарльз ушёл тихо, не потревожив их. Всё проходит, но не бесследно. История с Мари-Лу окончательно убедила Чарльза в том, что он никому не нужен, но что ещё хуже — она разбудила в нём что-то тёмное и грубое, жадно требующее удовлетворения. До этой истории он не интересовался тем, что происходит за закрытыми дверями между мужчинами и женщинами. Он взрослел, думая лишь о том, чтобы выжить. Теперь же в его крови будто горел огонь, и сдерживать его порой было просто невозможно. Ему хотелось снова ощутить, каково это, когда кто-то обнимает тебя за шею, гладит и шепчет ласковые слова. В такие вечера он срывался с места, мчался до ближайшего города и спускал все деньги на выпивку и танцы с салунными девушками, жадно ища в их глазах то же сияние, которым когда-то опалил его взгляд Мари-Лу. Заметив тень интереса и желания, он увлекал незнакомку за собой или сам шёл следом за ней, они обнимали друг друга в тесных комнатках, на постелях, измятых чужими телами, в грязных закоулках. Он старался вести себя так нежно, как мог, не причинял боли, но никогда не называл своего имени, никогда не оставался до утра, не желая навлекать проблем ни на себя, ни на женщину. Он пообещал себе, что больше никогда не выдаст своих чувств, никогда не позволит страсти испортить жизнь себе и кому-то ещё. Но он нарушил это обещание. Он совершил ошибку. И эта ошибка закончилась таким кровавым кошмаром, что он до сих пор не мог вспоминать о нём без боли и чувства вины. Даже несмотря на то, что он убил их. Убил их всех. И тогда уже снова пообещал себе, на этот раз железно: никаких чувств. И всё же как бы ему хотелось ещё хоть раз проснуться с кем-нибудь. Хоть один раз... После такого и умереть не жалко. *** Трелони разыскал их на следующее утро. Заявил, что в город больше соваться нельзя — ночная разведка боем взбудоражила законников ещё сильнее — и запретил предпринимать что-то, пока он не вернётся. На то, чтобы сообщить эти ценные сведения, у него ушёл час бесполезной болтовни. Стоило ему отвернуться, как Хавьер очень выразительно покосился на Чарльза и провёл рукой по горлу, показывая, как сильно ему надоел Трелони. Чарльз мрачно кивнул в ответ. Кажется, отношения с Хавьером налаживаются. Ждать Трелони пришлось целых три дня. Разбив палатку поблизости от того места, где ещё совсем недавно находился их старый лагерь, Чарльз и Хавьер по очереди наблюдали за городом. Когда наступала ночь, Чарльз уходил на охоту и возвращался с кроликом или куропаткой, а Хавьер спускался к городу, чтобы утащить немного кофе или консервов, ну и просто чтобы законники не скучали. На третий день к их палатке подъехал всадник, но не Трелони, а Артур. — Ну, и где этот мелкий гадёныш-ирландец?! — прорычал Артур, плюхаясь на живот между Чарльзом и Хавьером и без разрешения выхватывая у Чарльза бинокль. Парни молча переглянулись над головой Артура. Похоже, тот снова был не в настроении. Артур вполуха слушал о том, как Хавьер рассказывает о положении в Блэкуотере, о толпах законников и плакатах на стенах. Последние три дня выдались у него отвратительными. Нет, на другой день после потасовки в салуне всё началось вполне неплохо — он сгонял в Валентайн, заглянул к шерифу, выполнил для него одну непыльную работёнку, поймал сбежавшего мошенника, продававшего поддельное змеиное масло. Получив плату, он весело возвращался в лагерь, уже предвкушая, как будет рассказывать у костра о своём приключении, но тут Датч остановил его и настойчиво попросил помочь мистеру Штраусу. Весь остаток дня Артур навещал должников, постепенно закипая от ярости, и когда несчастный Даунс замахнулся на него граблями, он окончательно вышел из себя, бросился с кулаками на беззащитного человека. Горя от стыда и злости, он вернулся обратно — как раз вовремя, чтобы столкнуться с перепуганным запыхавшимся Ленни, взахлёб рассказывающим о том, как Майку схватили в городке Строберри. Разумеется, Датч тут же отправил Артура выручать этого козла, хотя Артур предпочёл бы оставить Майку болтаться на виселице. И сейчас, вспоминая кровавую баню, которую Майка устроил после побега, он жалел, что этого не сделал. — Если Шон у них, почему его до сих пор не повесили? — буркнул Артур, буравя взглядом лагерь Скелдинга. Голос у него был такой угрожающий, как будто он намеревался прямо сейчас завалиться в палатку к Скелдингу, схватить его за шиворот и повторить свой вопрос. — Либо они хотят казнить его публично, либо хотят заманить нас в ловушку, — тихо сказал Чарльз. — Чёрт! — выругался Хавьер. — Где Трелони черти носят? — Кто ж его знает, — буркнул Чарльз, и тут, стоило помянуть — появился Трелони. Проскользнул поближе к Артуру и спокойно сказал: — Джентльмены, вы как раз вовремя. Шона собираются перевозить в федеральную тюрьму. Хавьер зашипел, Артур выругался, Чарльз закрыл лицо руками, разминая пальцами веки. — Из федеральной тюрьмы нам его не вытащить, — проговорил Артур. — Мы либо спасём его сейчас... либо оставим. — Мы никого не оставим, — сказал Чарльз с таким возмущением, которого сам от себя не ожидал. Даже Артур взглянул на него как-то изумлённо. Это был странный взгляд. Полный вины и сомнения, как будто Артура что-то мучило... Артур быстро отвернулся: — Конечно, не оставим. — Перевозить Шона будут на лодке по Верхней Монтане, — продолжал Трелони. — Затем поведут вверх по ущелью. — Там и перехватим, — решительно сказал Артур и похлопал Чарльза по руке: — Чарльз, ты иди вперёд и займи позицию на скале. А мы с Хавьером двинем от реки. Нападём одновременно. Чарльз быстро вскочил на лошадь и направил её в сторону реки, пересёк брод раньше, чем успела появиться лодка законников. Вскоре он уже вскарабкался на скалу, вытащил бинокль и увидел, как к берегу причаливает лодка, из которой охотники за головами вытаскивают пленника. Даже на таком расстоянии Чарльз сразу узнал худую фигурку и огненно-рыжие волосы — Шон! Беззащитный и связанный, но живой. Глядя в бинокль, Чарльз увидел, как законник в белом плаще бьёт Шона, пинает его сапогом в голову, и от этого зрелища ощутил такую дикую злость, какую не чувствовал уже давно. Спустя несколько минут в ущелье поднялись крики и стрельба, и Чарльз покинул свой пост, бросился навстречу друзьям. Законник в белом стоял на краю ущелья с ружьём наизготовку, и Чарльз побежал на него, выхватывая мачете. Законник обернулся, сорвал с пояса собственное оружие, и Чарльз ринулся на него, не замечая ничего кругом. Бой закончился быстро, но вместо того, чтобы прикончить врага одним ударом, Чарльз выбил у него оружие, а потом снова и снова рубил упавшего человека мачете, крича от ярости. И лишь когда изрубленное и исполосованное до неузнаваемости тело неподвижно застыло у его ног, когда кровь пропитала белый плащ и зелёную траву, красным блестящим слоем покрыла смуглую кожу его рук — лишь тогда Чарльз понял, что натворил. Осознание этого медленно просачивалось сквозь багровый туман злобной радости, заполнивший его душу, и запах крови казался таким будоражаще-сладким... Дрожащими руками Чарльз вытер клинок и бросился вперёд, туда, где Хавьер и Артур уже приближались к лагерю, в котором удерживали Шона. И спустя ещё несколько минут стрельбы, криков, порохового дыма, кинжалом режущим горло, всё было кончено. Шон, похудевший и с синяком под глазом, весело хохотал и обнимал Артура, хлопал по плечу Хавьера и Чарльза, и Чарльз даже не воспротивился. Только кивнул, когда Артур обернулся к нему и велел ехать в лагерь одному и дальним путём, чтобы не привести хвост. Вскочив в седло, Чарльз тут же пустил Таиму в галоп. Лошадь мчалась по берегу Железного озера, песок пружинил под её копытами, запах водорослей щекотал ноздри, и она весело фыркала, наслаждаясь собственной силой и быстротой. Чарльз не удерживал её, позволял ей бежать, куда вздумается. Всё равно, как бы быстро она не бежала, она не сможет унести его от самого страшного чудовища — его самого. Он убил человека. Далеко не в первый раз. Сколько народу он убил за свою жизнь? Но сегодня... сегодня он поступил так жестоко, как сам от себя не ожидал. Впервые в жизни убийство доставило ему удовольствие. И он не понимал этого. Не хотел понимать. Небо уже стало золотистым, далёкие крыши и шпили Блэкуотера утонули в янтарном сиянии заката, когда Таима перешла на крупную рысь, а потом и вовсе остановилась у кромки озера. Чарльз соскочил с неё, рывком стянул с плеч осточертевшее пальто, скинул с ног сапоги. Купать и чистить лошадь, разгорячённую после долгого бега, нельзя — она может простудиться, сперва ей надо дать обсохнуть и отдохнуть. Но себе самому он передышки не дал, и прямо в джинсах и рубашке побежал в холодную воду. Нырнул и поплыл под водой, открыв глаза и глядя в зеленоватую подводную муть, пытаясь изгнать из памяти яркую, горячую желтизну звериных глаз, что являлись ему в кошмарах уже полгода. Глаз, в которые он посмотрел там, на западных отрогах Гризли, поблизости от фермы Брайанс-Гарден. В которых погасил жизнь собственной рукой, отпустив тетиву. Которые в последний момент посмотрели на него с такой злой, понимающей, почти человеческой усмешкой... Что с ним случилось? И почему? Неужели из-за Шона? Он много раз видел издевательства и унижения, не раз вступался за обиженных, но никогда не терял выдержки и хладнокровия. А сегодня... Неужели он получил удовольствие от чужих мучений и смерти? Неужели стал таким же, как тот чёрный койот? Да и койот ли это был? Чарльз вынырнул, лёг на воду, посмотрел в небо, хлопая мокрыми ресницами; его волосы чёрным облаком дрожали в зеленоватой воде. В небе летали стрижи, тихий воздух звенел от птичьих криков. Чарльз смотрел на них, чувствуя, как его душу наполняет тоска и страх. Начиная охоту на койота, он говорил себе: зверь явно бешеный, его смерть будет прежде всего избавлением от мучений. Но чем дальше, тем меньше он был в этом уверен. Койот был дьявольски жесток и умён. Он не был похож на обычную больную тварь. Что, если он преследовал не зверя, а чью-то проклятую ожесточённую душу? Не нашедшую покоя, изливающую ярость на всё живое. Проклявшую своего убийцу, передавшую ему безумие и бессмысленную жажду крови... Скажи ему, что я не хотел их убивать! Я хотел просто напугать! Я не хотел! Не хотел!.. Чарльз закрыл глаза и снова погрузился в воду, полностью отдаваясь её мягким прикосновениям, позволяя ей смыть с него всю кровь и всю вину. Только спустя полчаса, тщательно оттерев все пятна крови и грязи с одежды и кожи, он вылез обратно, отряхиваясь, как волк, выжимая воду из спутанных мокрых волос, и медленно отправился обратно в лагерь. *** В ночь после возвращения Шона Артур напился. Далеко не так безобразно, как Билл, который к середине ночи просто-напросто свалился под стол, или Джон, который заливисто храпел рядом с Биллом, пока Эбигейл и Сьюзан не уволокли его в палатку. По сравнению с ними Артур был ещё ничего: виски развеселило его, и он совершенно забыл о невзгодах последних дней. Он отплясывал вместе с Карен и Мэри-Бет, и пел до хрипоты, и смеялся до слёз, и... и через некоторое время понял, что рядом кого-то не хватает. Чарльз не праздновал вместе со всеми. Его вообще не было в лагере. Шатаясь и натыкаясь на деревья, Артур поплёлся в лес на его поиски. — Чарльз! — звал он заплетающимся языком. — Где ты прячешься? Давай сюда, это невежливо... не отзываться, когда тебя — ик! — зовут... У меня — ик! — у меня пиво есть, хочешь? Ох, дерьмо!.. Он споткнулся о корень дерева и растянулся бы на земле, если бы его не подхватили чужие руки. Чарльз аккуратно прислонил его к дереву: — Ты чего здесь делаешь? — А ты чего здесь делаешь? — спросил Артур. Язык у него заплетался, и получилось: «Атычёзделаешь?» Насупившись, он ткнул вперёд руку с зажатой в ней бутылкой: — Вот. Это тебе. — Спасибо, — усмехнулся Чарльз, — но не надо. Здесь должен быть хоть один трезвый человек, чтобы охранять пьяных бандитов от мирных жителей. — Ты хотел сказать — охранять мирных жителей от пьяных бандитов? — Нет, я хотел сказать то, что сказал. Артур, тебе правда лучше лечь спать... — Подожди, — буркнул Артур (получилось «Падажжи»). — Я... я х-хочу... Чарльз смотрел на него как-то очень уж сочувственно, и Артур почувствовал, что заливается краской. Напрягая все силы, он смог достаточно отчётливо произнести: — Я хочу извиниться. За то, что было в салуне. Прости, что влез не в своё дело... и что наорал... и вообще, хочешь подержать кого-то за руку — держи! Чарльз ответил коротким, почти беззвучным смешком, его глаза вдруг сделались очень тёплыми, и щёки у Артура загорелись ещё сильнее. Глядя на него с хитрой улыбкой, Чарльз мягко спросил: — А тебя можно подержать? — А? — переспросил Артур, и тут Чарльз взял его за руку: — Спасибо, что попросил прощения. Это очень важно для меня. — Ага, — отозвался Артур севшим голосом. Рука у Чарльза была твёрдая, тёплая и до странности приятная на ощупь. Артур загляделся на то, как хорошо смотрятся вместе их ладони, светлая и тёмная, только что осознавая, что они впервые прикоснулись друг к другу после той охоты в горах. Надо что-то сказать. И так уже слишком долго молчит. И он пробормотал: — Рука у тебя... зажила совсем. — Да. — Наверное... теперь и на охоту со мной... не захочешь ходить... — вяло бормотал Артур. Вокруг творилось что-то неладное — звёзды спустились с неба, крутились вокруг него, а потом внезапно перед глазами оказалась земля. Артур зашатался, ухватился за дерево... и слишком поздно понял, что деревья, вообще-то не хватают в ответ и не шипят возмущённо: — Артур, осторожно! Ой... Поблизости что-то затрещало и зашуршало в кустах, и Чарльз напрягся, едва удерживая обмякшего Артура. Мимо проплёлся пьяный Дядюшка, но, к счастью, ничего не заметил. Тихо ругаясь, Чарльз поволок Артура обратно в лагерь, надеясь, что пока его не будет на посту, не явятся незваные гости. А если и явятся, то Дядюшка их пристрелит. Последнее, конечно, вряд ли, но чудеса случаются. Вечеринка уже затихала, почти все разбрелись по палаткам, и в тишине раздавался только храп Билла. Таща Артура мимо палатки Джона, Чарльз услышал оттуда смех и весёлый голос Шона: — Скучала по мне, Карен? — Отвали, надоел ты мне! — смеялась Карен. — Заставь меня! — Ещё как заставлю! — Да хватит уже, найдите себе другую палатку! — взвыл Джон, но, судя по возне и смеху, его протест был отклонён. Окончания спора Чарльз уже не услышал, потому что Артур снова начал бормотать, и не затыкался, пока Чарльз не уронил его на его койку: — Ишь ты... спрашивает... почему я не женился... а я... может... ик!.. а мне и так неплохо... Ленни, где ты, ублюдок, мать твою, а ну иди сюда... Коппер... пёсик... хорро-о-о-оший... Отвернувшись от Артура, который всё ещё бурчал, гладя пальцами пришпиленную к телеге фотографию пса, Чарльз столкнулся взглядом с Хозией. Тот насмешливо покачал головой: — Мистер Смит, невежливо с вашей стороны не участвовать в празднике в вашу честь. — Но ведь мы праздновали в честь Шона... — ... и в честь тех, кто вернул его нам, — Хозия улыбнулся. — Не стоит стесняться, мистер Смит. Скромность украшает лишь тогда, когда нет других украшений. Вам здесь рады. Мы все. Не только мой сын. И он ушёл, оставив Чарльза оторопело смотреть ему вслед.