Убить Койота

— Датч... Датч, это ловушка... Я говорил, что это ловушка... У него дико болела голова, перед глазами плыли кровавые круги, а левое плечо горело так, будто порох, который он высыпал туда, чтобы прижечь рану, по-прежнему продолжал пылать внутри. Артур бредил, метался в лихорадке на своей узкой постели, до хрипоты звал Датча, но Датч всё не появлялся. Вместо него приходили другие — сквозь пелену бреда Артур улавливал дрожащий голос пастора Суонсона, скрипучий — Штрауса, сердитый — мисс Гримшоу. А потом голоса затихали, и он снова терял сознание... — Всё хорошо, Артур, всё хорошо. Ты дома. Чистый молодой голос, нежный, но в то же время твёрдый и уверенный... Эбигейл? Нет, скорее Тилли. Точно, Тилли. Артур приоткрыл глаза и посмотрел на неё. Какой же красоткой выросла девчушка. Даже сейчас, когда её косички растрепались, а глаза опухли от слёз, она была просто очаровательна, особенно по сравнению с ним самим — избитым и изрезанным полутрупом. — Это ловушка, — прошептал ей Артур и снова закрыл глаза, погружаясь в кошмарный сон... Вилка. Дотянуться до вилки. Он раскачивался в своих оковах, приподняв связанные руки, снова и снова, пока наконец не смог сцапать её онемевшими, непослушными пальцами. После этой маленькой победы он дал себе минуту отдыха... если, конечно, это можно было назвать отдыхом. После того, как Колм ушёл, прошло много часов, и почти всё это время Артур так и продолжал висеть вниз головой. Он смутно помнил, что бандиты, сторожившие его, спускались вниз, бросали его на пол; помнил вкус виски, который насильно лили ему в рот; вкус крови, которая лилась у него из носа; больше не помнил ничего. Не помнил даже, сколько раз эти ублюдки спускались вниз. В любом случае, прямо сейчас он продолжал висеть, и глаза у него болели от ужасного давления, болели так сильно, что, казалось, вот-вот лопнут. Но у него в руках была вилка. И он сжимал её всё крепче, собираясь с духом, чтобы поднять верхнюю половину тела и открыть оковы на ногах. В конце концов, взламывать замки он навострился отлично... — Как он? — Всё ещё бредит. Меня беспокоит его плечо. — Я знаю. Я кое-что принёс. Голоса доносились издалека, и Артур не мог понять, с кем Тилли говорит. Его ноздрей коснулся сильный, приятный запах, перебивший отвратительную вонь гниющей плоти, которая исходила от его изуродованного плеча. — Что это? Мёдом пахнет. — Да, это мёд. Он хорошо лечит заражённые раны. Давай снимем с него повязку? — теперь Артур узнал этот голос. Чарльз. Он едва не застонал от разочарования — ну зачем они все толпятся вокруг него, где же Датч, почему он не приходит? Тонкие пальчики Тилли начали разматывать бинт на плече, Артур завертелся на месте, застонал от боли. Потом к его плечу прикоснулась другая рука — широкая, тёплая, уверенная. От неё почему-то сразу стало спокойнее. Артур расслабился, позволяя тёплым пальцам покрывать края его раны мазью, пахнущей мёдом и какими-то травами. — Ты сам-то как, Чарльз? Ты тихий. В смысле, ещё более тихий, чем всегда. Чарльз долго не отвечал, и Артур уже начал дремать, когда вдруг услышал сдавленное, еле слышное: — Нормально. — Мне так не кажется, — твёрдо сказала Тилли. — Поговори со мной. Опять Чарльз долго не отвечал, только его руки смазывали кожу Артура, бережно касались его истёрзанных мышц. Наконец он негромко сказал: — Тебе надо отдохнуть, Тилли. Иди поспи. Я побуду с ним. — Ну, как хочешь, — юбка Тилли зашуршала, когда девушка поднялась на ноги и ушла. Артур почувствовал, как его рану вновь бинтуют, как чистая марля прикасается к его коже. Чарльз склонился над ним, длинные волосы коснулись его лица, и Артур ощутил свежий запах, похожий на запах свежескошенной травы... Чарльз дотронулся пальцами до его лба, проверяя температуру. Видимо, был не уверен в результате, потому что в следующую секунду он дотронулся до его лба уже не рукой, а губами. И в этот момент боль, так долго мучившая Артура, отступила. Он облегчённо вздохнул. Чарльз не понял этот вздох, и испуганно отпрянул, думая, что причинил раненому другу боль. Артур протестующе застонал, и услышал в ответ: — Прости. Прерывисто вздохнув, Чарльз продолжал: — Я должен был отправиться искать тебя. Прости, Артур. Я так виноват... — Да-а-а... — прохрипел Артур, не открывая глаз. Он хотел сказать: «Да хватит уже», но Чарльз понял его по-своему: — Датч? Он уехал по делам в Роудс. Но когда он вернётся, я приведу его к тебе. Артур едва услышал его. Голова закружилась, как будто он всё ещё висел вверх ногами, перед глазами плыли огненные пятна. Прежде чем окончательно погрузиться в кошмар, он успел схватить Чарльза за руку и прошептать: — Скажи ему, что это ловушка. Левое плечо горело невыносимо, но он потушил это пламя, запятнав свои руки кровью врагов. Выхватив нож у первого, которому он свернул шею, он вылез из подвала и тут же вонзил лезвие во второго, заглушив последний крик ударом кулака. Почти ничего не видя сквозь багровую пелену разорвавшихся сосудов, он скользил в темноте страшной кровавой тенью, расправляясь с теми, кто сторожил его, мстя за удары и насмешки, и в живых не осталось никого. Никого... Потом он скользкими от крови руками ломал ящик, в который запихнули его вещи и оружие, и слышал, как рядом ржёт и бьёт копытом его верный Вэлиант. — Давай, мальчик. Вези меня домой, — прохрипел Артур. — Домой... Хозия склонился над ним, поднёс ко рту ложку с травяным отваром. Каждую из этих июльских ночей, которые казались долгими и тёмными, как декабрьские, Артур постоянно бредил, иногда кричал, не приходил в сознание, но и не сопротивлялся, покорно позволял себя раздевать, мыть и перевязывать. Ох, сколько раз Хозия перевязывал ему раны, утирал кровь, смазывал лекарствами синяки — и не перечесть... А сколько раз он старался вылечить другие раны, скрытые глубоко под кожей, исцелить боль, которая прорывалась наружу слезами, злостью, пьянством, драками... Ложка за ложкой он заставил Артура допить лекарство до конца, и тот погрузился из бреда в сон, похожий на летаргию. Хозия оставил его и пошёл на берег озера. Уже наступила ночь. Белый шатёр Датча был наглухо застёгнут. Под навесами темнели фигуры спящих. Костёр теплился еле-еле. Хозии не хотелось спать. Он думал о том, что в следующий раз могут похитить кого-то ещё, даже маленького Джека, и его сердце болело от страха и горечи. Как далеко они сейчас от бескрайних земель Запада! Кажется, здесь сам воздух пахнет кровью и смертью... В раздумьях он вышел за границу лагеря и забрёл далеко в лес. И тут до его уха донеслась музыка. Кто-то играл на губной гармонике, старательно выводя весёлую и легкомысленную мелодию старой военной песенки «Варёный арахис», но дело шло плохо: мелодия сбивалась с ритма, весёлый посвист обрывался тоскливой жалобой, и наконец музыкант, сдавшись, перешёл на печальный блюз. Рваные, полные сдавленной злости звуки звенели над тёмной водой озера, и озеро отвечало им усталыми вздохами набегающих на берег волн. Хозия подошёл поближе, и Чарльз перестал играть, обернулся, пряча гармонику в карман: — Мистер Мэттьюс. Я вам помешал? — Нет, мистер Смит. Вы ушли далеко от лагеря. Здесь вас могли услышать только чайки. Можете играть. Но Чарльз только отвернулся к озеру, глядя на тёмное небо и спокойную воду. Он и Хозия молчали, но знали, что оба думают об одном и том же. Прошло уже две недели с тех пор, как полумёртвый Артур вернулся из плена о’Дрисколлов. Случившееся поразило и напугало всех. Они все рисковали, каждый пережил не одно ранение, но чтобы Артур, такой отважный, такой сильный, так дерзко игравший со смертью, оказался в таком состоянии? Вся банда погрузилась в напряжённое ожидание: ожидание выздоровления или ожидание смерти, чего угодно, лишь бы прекратилось это мучение, этот кошмар, от которого Артур никак не мог пробудиться. Но ожидание ожиданием, а жизнь продолжалась: людям нужно было есть, пить, лечиться, греться у костра. Лучшие воры банды — Ленни, Хавьер и Карен — теперь реже выезжали на дела, по большей части оставаясь в лагере и работая по хозяйству; Киран, напуганный пуще прочих, теперь вообще не покидал лагерь и постоянно работал, чтобы посильнее уставать и побыстрее засыпать, не мучаясь от кошмаров — о, Чарльз хорошо знал, каково это! Джон, не успев восстановиться после операции, рвался работать, воровать, мстить О’Дрисколлам, но Сэди руганью и угрозами заставила его остаться в лагере, а сама вместе с Чарльзом ездила по всем станциям и посёлкам в округе, расспрашивая чернокожих, не проезжал ли мимо доктор Рено. Но доктора нигде не было. Очевидно, он покинул штат Лемойн. Чарльз теперь каждый день вставал задолго до рассвета, быстро навещал Артура (ни одного слова, ни одного взгляда, только полумёртвое лицо и хриплое дыхание, и рука, которая не сжимала его руку в ответ) и уходил проверять ловушки для зверей и сети для рыбы, стрелял любую подходящую дичь — уток, кроликов, даже белок. Обычно с ним отправлялись Мэри-Бет, Карен или Сэди, вместе они свежевали добычу и готовили её на костре подальше от лагеря, чтобы меньше дров жечь в Клементс-Пойнт, чтобы дым не привлёк к ним внимание сейчас, когда вся эта история с двумя семьями зашла слишком далеко, когда О’Дрисколлы хотят схватить их и выдать властям, когда их лучший стрелок и сильнейший боец на грани жизни и смерти, а остальные стрелки и бойцы едва держатся на ногах от усталости. Затем девушки увозили еду в лагерь, а сам Чарльз, ругая себя за то, что попусту тратит время, мчался в Дьюберри-Крик, подходил к груде жёлтых костей, искал среди них чёрно-зелёные листики таопе пежута, заживляющего любые огнестрельные раны. Но кости оставались мёртвыми и бесплодными, зубастый череп усмехался Чарльзу в лицо, взгляд пустых глазниц обжигал ему спину, шипящий голос повторял в голове: ты виноват, ты виноват, ты виноват. — Как такое вообще могло произойти? — глухо спросил Чарльз. Этот вопрос в лагере задавали все: кто громко и возмущённо, кто тихо и нерешительно. Хозия тихо ответил: — Датч и Майка прождали его на условленном месте достаточно. — Но он не мог бы уехать, не предупредив! — К сожалению, мистер Смит, он вполне мог это сделать. И делал. Несколько лет назад у Артура... было непростое время. Он частенько срывался и покидал нас на несколько дней или недель. Иногда мог не вернуться с дела вместе со всеми. Просто делал свою часть работы, а сам не приезжал. Заявлялся в лагерь спустя пару недель и начинал громко требовать свою долю. Хозия замолчал, думая, не сказал ли он лишнего. Ему вспомнилось, как он тогда защищал Артура перед Датчем: молодой парень, кровь гуляет, ему тесно в лагере, душно от множества обязанностей. А сам прятал злость, мысленно ругал и отчитывал Артура, и в то же время ждал его и боялся за него. И какое глубокое потрясение он испытал, узнав, что всё это время Артур прятал от всех свою семью. Чарльз тоже молчал, раздумывая над тем, что услышал. Значит, раньше Артур часто уезжал, не предупредив... Может, он ездил к своей леди? Где же эта леди сейчас? А вдруг она ждёт Артура и не может дождаться, вдруг сердится на него и думает, что бросил? Ему стало тревожно и больно, и он не мог понять, почему. — Я должен был спросить у него поподробнее, куда он поедет и зачем, — проговорил он, обрушивая бессильную злость на самого себя. — Я должен был вытащить его. Мы все должны были! — Мистер Смит, — произнёс Хозия громче и твёрже, чем раньше. — Я знаю, что вы чувствуете, но не надо бросаться пустыми обвинениями. По-вашему, Артур раньше не попадал в беду? Мы все получили свою долю стали, свинца и тумаков. У нас у всех есть шрамы. Видели бы вы Тилли, когда она только попала к нам — худая, дикая, не давала никому прикоснуться к ней, даже чтобы царапины полечить. Брат Энтони Формана пытался изнасиловать её, и она его зарезала. А Хавьер? В день нашей встречи его шатало ветром, у него была цинга и он не мог говорить от того, что за день до того кто-то пытался вскрыть ему горло. Джона мы с Датчем вообще вытащили из петли. А Артура я лечил столько раз, что мог бы уже называть себя доктором медицины. Артур — самый сильный человек из всех, кого я знаю. Самый сильный и самый упрямый. Он выкарабкается. И хватит винить себя. Всё равно вы не сможете убедить меня в том, что ваша вина тяжелее моей. Хозия поднялся и ушёл обратно в лагерь. Чарльз долго смотрел ему вслед, даже когда он полностью скрылся в темноте, и листья прекратили шуршать под его ногами. *** Жаркий июль сменился таким же жарким августом, и обстановка и в самом лагере, и поблизости от него стала немного спокойнее. Артур наконец вырвался из плена бредовых кошмаров и начал идти на поправку, причём с каждым днём всё быстрее. Вскоре он уже с удовольствием ел рагу, которое Пирсон снова начал готовить прямо в лагере, и с не меньшим удовольствием ругал еду, подтрунивая над Пирсоном и подмигивая Чарльзу: дескать, совсем с охотой не справляешься без меня. Пирсон отвечал ему шутками и подкладывал добавки, а Чарльз только смущённо улыбался. Он радовался не меньше, чем Хавьер, который теперь снова играл на гитаре, чем Шон, который постоянно приходил к Артуру с очередной весёлой историей, или Джек, который рисовал для дяди Артура картинки. Просто Чарльз не знал, как выразить свою радость. Да и радость была какая-то странная. Взволнованная. Тревожная. От неё замирало сердце и слабели колени, и весь мир вокруг казался до боли ярким и до боли уязвимым. Он знал, что происходит. Узнал это сводящее с ума чувство, которое снова вернулось к нему. Что ж, раз Великий Дух снова подарил ему любовь, значит, так тому и быть. Он спрячет эту любовь в глубине сердца, и она будет освещать для него мир, но о ней никто не узнает. И в первую очередь — Артур. Артур его лучший друг, и у него есть женщина. Чарльз ни за что не рискнёт дружбой ради страсти. Он хорошо научился скрывать свои чувства. ...Стояла душная ночь, такая тихая, как будто даже сверчкам было лень стрекотать в такую жару. Артур отошёл подальше от лагеря, разделся и выкупался в тёплой воде, немного поплавал, разминая мышцы левого плеча. Пуля оставила там глубокий, уродливый шрам, левая рука ослабла и время от времени ныла, но он был рад уже тому, что выкарабкался с того света живым. Чуть более уродливым, но это можно пережить. По сравнению с тем, что было три с половиной недели назад, он чувствовал себя просто превосходно, и его уже начала раздражать забота Хозии и мисс Гримшоу, их упорное нежелание отпускать его из лагеря даже на короткие прогулки верхом. Так он совсем ездить разучится! Чёрт побери, он взрослый мужик, пусть лучше за пацаном следят, чтобы снова не навернулся на ровном месте! А вот возьмёт и уедет. Как раньше, бросит часовому: «Вернусь через пару дней», и пустится вскачь по бескрайним лугам, наслаждаясь ветром, бьющим в лицо, пока запах выжженной солнцем травы не истребит вонь сырого подвала, которая намертво въелась в его кости, пока бескрайнее голубое небо не изгонит из памяти чёрного койота, который преследовал его в кошмарах каждую ночь. Воспоминания о том, как он выбирался из плена, до сих пор были смутными и несвязными; но Артур и не хотел вспоминать. Тошно и мерзко было думать о том, что он оказался беспомощен и беззащитен. Ему хотелось снова почувствовать себя живым, сильным и взрослым. Не больной развалиной, с которой носятся все вокруг, а защитником и добытчиком, каким был раньше. Шагая по пляжу в сторону лагеря, чувствуя, как песок проседает под сапогами, Артур вдруг остановился, с улыбкой глядя на кривое дерево, нависшее над водой. Два дня назад они пришли сюда с Чарльзом, и Артур натягивал лук, проверяя, как восстанавливаются его мышцы, а Чарльз внимательно следил за ним, одобрительно кивая или поправляя, но поправляя только словами. Ни разу не прикоснулся к нему даже пальцем. Очевидно, решил, что после всего случившегося Артура лучше не трогать, не напоминать лишний раз об унижениях плена. Но Артуру как раз хотелось, чтобы Чарльз к нему прикоснулся. Хотелось, чтобы эти тёплые ладони стёрли воспоминания о чужих липких руках. Хотелось той же нежной близости, которую они разделили как раз перед тем, как всё случилось... Но просить об этом было как-то неловко, а сам Чарльз явно не горел желанием. Вообще в последнее время он как будто избегал Артура. Вот и сейчас пропал куда-то — подойдя к лагерю, Артур окинул взглядом лошадей, дремлющих на краю поляны, и не обнаружил среди них Таимы. Он нахмурился, но подойдя к своему тенту, улыбнулся. На сундуке лежала свёрнутая куртка из бизоньей кожи. Чарльз не подарил её открыто: просто оставил у постели, как обычно оставлял пучок новеньких стрел или бутылочку с лекарством для лошади. Артур провёл рукой по мягкой плотной коже, перебирая бахрому. Ему приходилось носить разную одежду, и хорошую, и плохую; бывало, что Хозия и Датч наряжали его в дорогие костюмы и парчовые жилеты, когда это было нужно для дела. Но сейчас ему казалось, что эта куртка, с её яркой и в то же время строгой вышивкой из бисера и звериных зубов — самая красивая вещь, которая когда-либо у него была. Артур оглянулся на озеро. Небо было светлым, но плечо по-прежнему ныло, прямо как три дня назад, когда на Клементс-Пойнт обрушилась гроза. Возможно, сегодня снова будет непогода. Артур подумал — и надел куртку поверх рубашки. Когда спустя полдня он пересёк границу большого города Сен-Дени, солнце ярко сияло на гладкой коже и маленьких бусинах. Какой-то уличный мальчишка насмешливо крикнул Артуру: — Красивый костюм, мистер! — Боже, какая красота! Красота-то какая неописуемая! — подхватили его приятели, издевательски хохоча. Один даже подхватил с грязной дороги комок лошадиного навоза, собираясь бросить им в Артура, но Артур только посмотрел на пацана, и тот побледнел так сильно, что это было заметно даже сквозь толстый слой грязи. Шпана мгновенно убралась, очевидно, дразнить кого-то в другом месте, а Артур поехал дальше. Сен-Дени шумел вокруг него: пыхтели фабрики, звенели трамваи, кашляли, болтали и ругались бедно одетые рабочие, бредущие по грязным улочкам на окраине. Правильно сказала Сэди — большой гадюшник. Но Артур всё равно был в хорошем настроении. Он жив, он почти здоров, у него свободный день. И на его плечах — самая красивая куртка в мире, чёрт побери! Отличный день для того, чтобы напомнить о себе мистеру Левину и мистеру Каллоуэю, если, конечно, они всё ещё здесь. Побродив немного в доках, он выяснил, что странный вспыльчивый старикашка, постоянно размахивающий револьвером, живёт в каюте на большом круизном пароходе «Гранд Корриган». Сказав, что явился в гости к мистеру Каллоуэю, Артур поднялся по лестнице на верхнюю палубу, и тут же столкнулся с Теодором Левином. — Мой друг! Мой безымянный друг! — воскликнул Левин, улыбаясь, и Артур невольно улыбнулся в ответ. Кажется, писатель и в самом деле был рад его видеть. Это как же глубоко у него в печёнках засел Парнишка Каллоуэй, что бедолага рад встрече с таким, как Артур... Пожав ему руку мягкой ладонью, Левин взволнованно спросил: — Ну, как вы справились? — А вы как думаете? — Думаю, вы услышали отличные байки о старых временах, и теперь поделитесь со мной, — ответил Левин, глядя на него с такой светлой и наивной надеждой, что Артуру даже стало неловко. — Ну... получилось немного по-другому. Видите ли, я перестрелял кучу народу, — Артур протянул ему фотографии убитых Эрнандеса, Грейнджера и Миднайта, и живой и весёлой Чёрной Белль. Левин посмотрел на них со смесью ужаса и восторга: — Скажите, сэр... а кто-нибудь заметил, что это были вы? — Заметил? Я думаю, те, кого я застрелил, точно заметили, — усмехнулся Артур. Левин быстро оглянулся на открытую дверь каюты: — Просто... просто, может быть, вы согласитесь... что я напишу, что он сделал это... — Да как хотите, мне всё равно, — махнул рукой Артур. Левин благодарно улыбнулся, запихал фотографии во внутренний карман, а потом метнулся в каюту и вернулся с толстой тетрадью в руках. Открыл тетрадь на развороте и показал Артуру: — Вот... Что скажете? Артур взял тетрадку в руки. Почерк у Левина был совсем не такой, как у него: в своё время Датч потратил кучу нервов, обучая его каллиграфии, а Левин писал не так легко и размашисто, а убористо, чёткими печатными буквами, так что и в самом деле казалось, что держишь в руках страницу из настоящей книги: «Ещё недавно бескрайняя прерия была исполнена жизни и движения, но теперь лишь ветер шумел над травой, истоптанной и залитой алой кровью. Тут и там среди травы чернели трупы бизонов. При жизни они были исполнены силы и величия, но сейчас их вид не внушал ничего, кроме печали и тоски. Много ужасных вещей повидал бесстрашный Дон Холлоран, но сейчас даже его мужественное сердце исполнилось скорби, а на зорких глазах заблестели скупые мужские слёзы. Он посмотрел на своего друга. Одинокий Волк...» «Господи Боже, какое нелепое имя, — подумал Артур, но вслух не сказал, только продолжил читать: «Одинокий Волк побледнел, как мертвец. Вскинул он свои руки к небу и закричал: — О, великое Солнце! Взгляни, как жестоко отняли жизни у этих невинных созданий! О, духи предков! Дайте мне сил покарать бесчестных убийц! Клянусь, если не отомщу — пусть вовеки мне не снять ни одного скальпа! — Да, скверное дело, — так ответил ему Дон Холлоран. Потому что он был настоящим мужчиной, и убивал лишь по необходимости, а не ради тщеславия или забавы. И таким же был его благородный друг. Одинокий Волк окинул прерию соколиным взором и махнул рукой: — О бледнолицый брат мой! Я вижу дым, и я говорю: мы поедем и выясним, кто развёл костёр на этом кровавом поле! — Веди, партнёр, — ответил Дон Холлоран, и двое героев поскакали навстречу судьбе...» — Ну что ж, неплохо-неплохо, — сказал Артур, пролистав ещё несколько страниц. — Только... мрачновато как-то, партнёр. Жизнь и так тяжёлая, а у парней, смотрю, совсем никаких радостей нет. Пусть, например, Одинокий Волк играет на гармонике разные весёлые песенки. А у Дона есть надоедливый младший брат... Шон! Да, точно, Шон! И этот брат попадёт в беду, и друзьям придётся его спасать. А поможет им в этом мексиканский революционер. — Боже, это же гениально! Дайте-ка! — Теодор выхватил тетрадку у него из рук, быстро пролистал до пустой страницы и начал строчить, как сумасшедший, так что Артур только улыбнулся. Но тут позади раздались тяжёлые шаги и хриплый голос: — Не так быстро! Оба обернулись. В дверях стоял Каллоуэй, растрёпанный, грязный и пьяный в стельку. И, что хуже всего, в руке у него был револьвер, заряженный и со взведённым курком. — Смеётесь над стариком? — прорычал он, направляя пляшущее дуло то на Артура, то на Левина. Оба подняли руки вверх, но тут Каллоуэй опустил револьвер и всхлипнул: — Да... Смейтесь-смейтесь... Я стар! Ахиллес не состарился, Цезарь не состарился, а Парнишка Джим Каллоуэй... всего лишь жалкая, полудохлая развалина! — Да всё нормально, — шагнул к нему Артур. — Вы не жалкий. Просто грустный. И пьяный. И вонючий, — пробормотал он, отшатнувшись от волны перегара. Каллоуэй тут же разъярился снова: — Ах ты так, мальчишка?! Я убью тебя! Убью вас обоих! — Не надо, — успокаивающе сказал Артур, беря его револьвер и опуская вниз, подталкивая Каллоуэя обратно в каюту. — Я — легенда! — взревел Каллоуэй, Артур закивал: — Допустим. Но нас-то за что убивать? Докажите, что вы легенда! Убейте кого-нибудь позначительнее! Есть кто на примете? Каллоуэй рухнул в кресло, его мутные глаза на миг прояснились: — Ну... Я всегда ненавидел Тощего Гранта. Он убил моего кузена. Сейчас он маршал в Аннесбурге... — Отлично, будет вам Тощий Грант, — Артур вышел из каюты, на пороге бросив через плечо: — Увидимся на берегу Камассы близ Аннесбурга, там, где водопад. Красивое место для дуэли, увидите — сразу оцените. ...Место и в самом деле оказалось красивым. И тихим. Здесь не было никакого постороннего шума — ни ржания лошадей, ни скрипа колёс дилижансов, ни стука поездов по рельсам. Только шум водопада среди поросших кудрявыми деревьями скалистых берегов, да мелодичное пение птиц... да ещё эхо от выстрела, тающее среди скал. — Вот же срань! — закричал Теодор Левин, в панике отшатываясь назад. Артур опустил револьвер, глядя на два трупа. Вот лежит лицом вниз пополневший с годами Тощий Грант, которого Артур часом раньше спас от преступников и, не слушая ругань и нравоучения, отвёз старого маршала на встречу с его давним врагом. А вот и седой, морщинистый Парнишка Джим Каллоуэй, который за отказ от дуэли пальнул Гранту в спину, а затем в истерике вызвал на дуэль самого Артура. — Да уж, срань, — согласился Артур. — Чёрт! Я не хотел его убивать! Мистер Левин, не держите зла. Он вызвал меня на дуэль, вы сами видели! — Что вы, друг мой! — Левин пришёл в себя и ткнул пальцем в мёртвого Гранта: — Это не вы убили Каллоуэя, а он! Застрелил нашего бедного друга Каллоуэя, сразу после того, как тот смертельно ранил самого Гранта за то, что тот когда-то застрелил его кузена! Артур даже рот открыл. Сочинить такую складную историю буквально за полминуты! Жаль, нельзя познакомить Левина с Хозией — им явно было бы интересно вместе. Левин был так рад наконец-то отделаться от старика Каллоуэя, что был совсем не против, чтобы Артур забрал себе на память револьвер старого стрелка. Попросив его прислать отчисления от продаж новой книги на имя Тацита Килгора, Артур помахал ему рукой, и они расстались с наилучшими пожеланиями. Долгий летний день подошёл к концу, закат догорал, и с востока наползали тёмные тучи. Вот и непогода, которую Артур предчувствовал ещё ночью. Разминая разболевшееся плечо, он ехал по направлению к Клементс-Пойнт, уже догадываясь, что не успеет туда до грозы. Кажется, на болотах вблизи Сен-Дени было несколько заброшенных хижин, он заметил, когда утром ехал в город. Не думая ни о чём дурном, насвистывая песенку про печальную судьбу банды Джека Холла, Артур свернул на узкую тропку среди высоких кипарисов и поехал через болото. На душе у него был праздник. Если не считать смерти старого стрелка (которую тот, по скромному мнению Артура, всё-таки заслужил), день прошёл отлично. Он наконец остудил голову, пережил захватывающее приключение, будет о чём рассказать у костра. Чтоб Карен смеялась, Шон отпускал шуточки, Ленни слушал затаив дыхание, а Чарльз ловил каждое слово, глядя на него сияющими глазами... Впереди, в сгущающихся сумерках, появилась какая-то тень. Артур остановился, прислушался. На болотах было тихо — ещё один верный признак близкой бури — и он отчётливо услышал тихие голоса с густым южным акцентом: — Думаешь, проедет вовремя? — Должен. Корнуолл не хочет, чтобы его завод простаивал просто так, а если не заплатить рабочим вовремя, они снова устроят стачку... — Это как-то... неправильно. Я думал, мы будем бороться за свободу Юга! — Это и есть борьба! Корнуолл — жадный отвратительный янки, и мы отберём у него деньги для нашего великого дела. Артур усмехнулся. Вот оно что: рейдеры Лемойна решили ограбить Левита Корнуолла. Что ж, ему совсем не жалко фабриканта, особенно после того, как тот натравил пинкертонов на Артура и маленького Джека. В другое время он бы вмешался и сам ограбил бы и дилижанс, и других грабителей, но сейчас он слишком устал. Пусть их враги сами режут друг друга, удачнее не придумаешь. Так что он свернул с большой дороги, на которой устроили засаду, и поехал по узкой тропе, надеясь, что она не будет слишком сильно петлять. Гроза обрушилась на него уже через несколько минут. В мгновение ока тропа превратилась в реку грязи, в которой вязли копыта Вэлианта. С высоких кипарисов по сторонам дороги, с толстых лиан и мангровых корней, с полей шляпы Артура текли потоки воды. Над головой сверкали молнии. Артур попытался зажечь свой фонарь, и когда порывы ветра погасили четвёртую по счёту спичку, выругался и сунул фонарь обратно в сумку. Вот невезение! Ему становилось всё более не по себе, в памяти начали всплывать слухи о загадочных убийцах, промышляющих на болотах по ночам — «Ночной народ», так их называли местные жители. Проехав ещё немного по еле заметной тропе, он вдруг увидел впереди огонёк. Свет исходил от одной из тех убогих лачуг, что Артур приметил утром. Он свернул с тропы и подъехал поближе, изумляясь, что в этой убогой развалюхе действительно кто-то живёт. Но это было так — завидев Артура, с крыльца поднялся незнакомец. — Здравствуй друг, — протянул он каким-то странным, будто пьяным голосом. — Продрог под дождём? Хочешь зайти? — Ну... — Артур неуютно повёл плечами под новой курткой, но почему-то спешился. Наверное, просто стало жаль Вэлианта, усталого после целого дня езды. А незнакомец тем временем продолжал: — Тебе нужен друг? Я могу быть твоим другом... Как тебя зовут? — Артур. — А-а-арту-у-ур, — протянул тип, ухмыляясь и показывая кривые зубы и бледные дёсны. — А меня зовут Сонни. Ты голоден? Заходи. У меня есть еда. Артур ещё раз посмотрел на Сонни. Из одежды на нём был только джинсовый комбинезон, без рубашки. Он был очень худой, причём видно, что похудел недавно и резко — кожа обвисла на боках и под челюстью. Пьёт, наверное, не просыхая. А может, и чего покрепче принимает. Красть у такого наверняка нечего, но Артур всё же поднялся по скрипучему крыльцу, вошёл в единственную комнату дома. М-да. Здесь и в самом деле нечем поживиться. Удар обрушился ему на затылок. *** Сквозь туман перед глазами и боль в голове проступила острая, наполняющая холодной паникой мысль: что-то не так. Артур тяжело приподнял голову, заморгал глазами, чтобы зрение прояснилось, и с отвращением увидел длинную, бледную физиономию Сонни, склонившегося над ним с глумливой ухмылкой. Артур попытался пошевелиться и с ужасом понял, что не может. Мешала не только боль в затылке, усиливавшаяся при каждом движении — его руки были заведены наверх, за голову, и прикованы к стене. Он мысленно обругал свою тупость. И угораздило же его повернуться к этому типу спиной! Но кто же мог подумать, что такой жалкий человечишка способен одним ударом вырубить здорового сильного мужика? В любом случае, прямо сейчас здоровый сильный мужик лежал на грязной кровати, а жалкий человечишка нависал над ним и, ухмыляясь, бормотал: — Ты боролся, но ты проиграл! Но это была хорошая возня, да, хорошая возня, мой питомец... у Сонни будет весёлый вечер... — его грязная, пахнущая чем-то кислым ладонь погладила Артура по щеке, и его едва не вывернуло от отвращения. Сонни склонился над ним, расстегнул его ремень, тот с грохотом упал на пол. Артура охватил странный ступор. Он будто снова оказался в подвале наедине с Колмом, и его плечо начала жечь мучительная боль, голова закружилась. Как в кошмарном сне, он застыл неподвижно, пока Сонни стягивал с него штаны. Он хотел пнуть его, но не мог пошевелиться. Хотел закричать, но из горла вырвался только жалкий полузадушенный стон. Ни разу с тех пор, как в детстве его избивал пьяный отец, Артур не чувствовал себя таким беспомощным. Мысленно он осыпал своё тело проклятиями, требовал от него, чтобы оно шевелилось, сопротивлялось, но всё было бесполезно — его словно сковал паралич. — Ты будешь хорошим, мой питомец? — ворковал Сонни, гладя Артура по животу липкими пальцами. — Ты будешь послушным? Внезапно дверь за спиной Сонни дрогнула и заскрипела, открываясь. Он вздрогнул, обернулся и завопил, но крик тут же оборвался — Сонни застыл на полу с искажённым лицом, в его черепе торчал томагавк. Над ним стоял Чарльз, мокрый насквозь; джинсы заляпаны грязью до колен, с волос и рубашки ручьями стекает вода, на лице — отвращение и потрясение. Он нагнулся, наступил на тощую шею трупа и с силой выдернул томагавк, прорычав при этом: — Ёбаная мразь! У Артура вырвался истерический смешок. Он раньше никогда не слышал от Чарльза таких грязных слов. Его пределом было «Сукин сын!» или «Ублюдок!». Чёрт возьми, даже тех браконьеров, которые расстреляли бизонов, он при встрече назвал дураками. Правда, потом он застрелил одного из них, но всё же... Оцепенение наконец-то спало с Артура, и он хрипло расхохотался, дрожа всем телом и заливаясь слезами. Он смеялся и смеялся, никак не мог остановиться, но внутри у него всё горело от отвращения и стыда. Боже, он лежит здесь, на этой отвратительной кровати, со спущенными штанами — что Чарльз о нём подумает? Чарльз дважды ударил обухом топора по ржавым наручникам, и они сломались. Опираясь на дрожащие руки, Артур склонился с кровати, и его вырвало на пол. Кровь стучала у него в висках, на глазах выступили слёзы. Чарльз опустился рядом с ним на одно колено, вытирая ему лицо банданой: — Это нормально, Артур. Всё в порядке. Я держу тебя, я держу тебя... Его голос был тихим и нежным, хоть и немного дрожал. Артур не мог смотреть ему в глаза. Он чувствовал себя грязным, опозоренным, и просто невероятно глупым. Надо же было так попасться. — Я рядом, — тихо сказал Чарльз, беря его за руку. — Он... он ранил тебя? — Только по башке врезал, — хрипло отозвался Артур. — Ты это... иди, я сейчас. Пока Чарльз тащил тело прочь из хижины, Артур дрожащими руками застегнул штаны, подхватил с пола сумку и револьверы, накинул свою новую красивую куртку, которую Сонни снял с него, прежде чем приковать, и нетвёрдым шагом вышел на крыльцо. Чарльз уже возвращался обратно, вытирая томагавк пучком травы: — Поехали отсюда. — Да, поехали, — пробормотал в ответ Артур, взбираясь на своего коня. Он не знал, куда Чарльз выбросил тело Сонни, но надеялся, что аллигаторы доберутся до него быстро. Дождь уже прекратился, и над болотами повисла густая влажная дымка. Она немного рассеивалась лишь на берегу реки Камасса. Таима и Вэлиант тяжело шагали через мост, их заляпанные грязью копыта глухо стучали по влажному дереву. Тучи рассеялись, и тяжёлая, наполненная илом вода жирно блестела в лунном свете. Чарльз покосился на Артура и вдруг остановил Таиму: — Артур, у тебя руки в крови. — Что? — Артур перевёл взгляд на исцарапанные запястья. — Ерунда. — Могла попасть ржавчина. Надо промыть и перевязать. Давай остановимся? Нам всё равно не добраться до Клементс-Пойнт до утра. У Артура не было сил спорить. Они заехали в маленький лес, привязали лошадей к деревьям, быстро почистили их, чтобы болотная грязь не засохла на шерсти, и развели костёр. Усевшись на одеяло, Артур закатал рукава рубашки. Запястья успели опухнуть и покраснеть, на перепачканной грязью и ржавчиной коже багровели свежие ссадины. Чарльз, который раздувал огонь на сырых дровах, покосился на него с тревогой в глазах. — Ты дрожишь, — тихо сказал он. — На, возьми. Он протянул ему фляжку с водой, потом бутылку виски. Запрокинув голову, Артур жадно глотал алкоголь: ему хотелось как можно скорее опьянеть и забыть о том, что произошло. Но Чарльз не дал ему осушить бутылку, отобрал раньше, чем Артур добрался до половины. Он встал перед ним на колени, промыл ему ранки водой, потом промокнул их смоченным в виски платком. Его движения были аккуратными и бережными, как будто он боялся навредить Артуру. — Я помню, тебе не нравится, когда тебя трогают, — проговорил он очень тихо, почти шёпотом. — Я уже скоро. — Всё нормально, — отозвался Артур хрипловатым от алкоголя голосом. Голова у него снова начала кружиться. То ли от алкоголя, то ли от чего другого, но онемение его души постепенно проходило, и его охватил глухой гнев. Внезапно он пожалел, что не сам убил Сонни. Но тут он заметил, что руки Чарльза дрожат, совсем немного, но дрожат, и гнев быстро утих, сменившись тревогой. Артур никогда не видел, чтобы у Чарльза дрожали руки. Он ведь охотник, у него должна быть твёрдая рука. Ему вдруг стало неловко, что он так напугал своего друга. — Как ты меня нашёл? — спросил Артур, глядя на то, как он перевязывает его левое запястье лоскутком чистой льняной ткани. — Я искал олеандр, — отозвался Чарльз. — Редкий цветок. Очень красивый, но смертельно опасный. Я хотел сделать отравленные стрелы. — Собрался охотиться на людей? — неуклюже пошутил Артур. Чарльз шмыгнул носом и тихо продолжил: — Я весь день искал эти чёртовы цветы, пока не начался дождь. И когда я ехал по тропе, то увидел ту хижину. И Вэлианта. — Ты пришёл очень вовремя, — пробормотал Артур. — Спасибо. — Рад помочь, — Чарльз завязал аккуратный узел, проследив, чтобы повязка не оказалась слишком тугой, и принялся за другую руку. Затем сел на одеяло позади Артура, наклонил ему голову, разглядывая затылок: — Просто шишка. Через день уже её не будет. Ты как себя чувствуешь? — Нормально. Только спать хочется. — Так бывает, когда получаешь по голове. Всё нормально, Артур. Хочешь спать — спи. Я побуду с тобой. Его пальцы продолжали мягко ощупывать шишку на голове и синяк вокруг неё, и Артур закрыл глаза, чувствуя, как от каждого касания тёплых пальцев ужас и стыд понемногу отпускают его. Он фыркнул, хотя ему было совсем не смешно: — Это ж надо, а. Второй раз за месяц меня вырубают и раздевают... Не рассказывай никому, ладно? — За кого ты меня принимаешь? — серьёзно спросил Чарльз. — За того, у кого достаточно ума, чтобы с ним ничего подобного не случалось. Чарльз перестал гладить его по затылку, придвинулся ближе, совсем близко, так что Артур чувствовал исходящий от него жар. Он наклонился так, что практически положил Артуру голову на плечо, взял Артура за руку и поднял её, поднося к своим волосам. Артур задержал дыхание, голова закружилась ещё сильнее. Он так желал прикоснуться к его волосам, боялся даже думать о том, чтобы попросить об этом — а теперь Чарльз сам предлагает ему это? Но внезапное радостное волнение было смешано с тревогой: рука Чарльза всё ещё дрожала, и так же дрогнул его голос: — Иногда мне кажется, что со мной уже всё случилось, и не единожды. Опустив голову Артуру на плечо, он прижал его ладонь к своим волосам. Они были мокрые, скользкие, и совершенно потрясающие. На секунду Артур потерялся в ощущениях, в груди разлилось блаженное тепло. Но потом его пальцы погрузились глубже, прикоснулись к коже головы и наткнулись на длинный тонкий шрам, не заметный под волосами. — Я всегда считал себя хорошим следопытом, — заговорил Чарльз сдавленным голосом, — пока меня самого не выследили. Артур почувствовал, что его пальцы сами собой дрогнули, скользнули по корням волос Чарльза, чуть не сжавшись в кулак. Он слегка повернул голову, прикасаясь щекой к виску Чарльза: — Охотники за головами? — Охотники за скальпами. — Что? Разве они ещё остались? — Да. Они напали на меня, пока я спал. Двое держали, третий накинул мне лассо на шею и душил, пока я не ослабел. Потом связали мне руки и достали ножи. Артур замер. Тёплое чувство в груди исчезло. На смену ему пришла холодная ярость. — Для них было бы лучше, если бы они задушили меня до смерти, — продолжал Чарльз тихо и монотонно. — Но их главарю нравилось снимать скальпы с живых людей. Он сам это сказал. Он много говорил. Стоял рядом со мной, точил нож, и рассказывал, как он выследил меня, как выслеживал других. Говорил, что он учёный. Что волосы цветных больше похожи на шерсть, чем на нормальные человеческие волосы, и что он хочет доказать всем вокруг, что цветные должны снова стать рабами. Второй смеялся. Весело, как ребёнок. Третий... третий щупал себя сквозь штаны, незаметно, чтоб дружки не видели, но я это заметил. И я... я просто сидел на полу, привязанный к собственной грёбаной кровати. Даже пошевелиться не мог. Даже закричать. Как будто... знаешь, когда целишься в оленя и свистишь ему, чтобы он поднял голову и подставил шею под стрелу? Олень смотрит на тебя, и по его глазам видно, что он знает, что ты пришёл убить его. Он ещё может убежать... но в это мгновение он замирает и становится беззащитным. И я был, как этот олень. Их главный сказал: «Кричи сколько хочешь, здесь дикие места, всё равно никто не придёт». Потом начал резать, и от боли я пришёл в себя. Рванулся так сильно, что разорвал верёвку, и отобрал у него нож. Чарльз усмехнулся, и наконец-то его голос перестал быть монотонным. В нём прозвучало глухое опасное рычание: — Это были дикие места. Они кричали очень громко. Никто не пришёл. — Грязные ублюдки, — выдохнул Артур. — У них была сумка, доверху набитая... — голос Чарльза дрогнул, он замолчал. Артур сидел, как окаменев, думая над тем, что услышал. Он вспоминал, что случилось там, на кукурузном поле, когда они поехали выручать Трелони из неприятностей. Как Чарльз спас его, как стаскивал верёвку с его шеи и уговаривал дышать. А каково было ему, когда убийцы долгие минуты душили его, выдавливая по капле силы из его тела, когда он слышал издевательский смех, чувствовал пальцы, нагло оттягивающие волосы, и знал, что на помощь никто не придёт? — Когда это случилось? — хрипло спросил он. — Прошлой осенью. За день до того, как я присоединился к вам. В общем... я именно потому и присоединился. Мне было страшно, очень страшно. Как будто это была последняя капля. Прошлой осенью... Артур вспомнил, каким Чарльз был тогда. Затравленный взгляд, синяки на лице и шее, повязка на голове. Ему стало стыдно, когда он вспомнил те времена, и как он вместе с девушками посмеивался над молчаливым и угрюмым новичком. Как часто он видел Чарльза, одиноко застывшего у костра, смотрящего в никуда широко открытыми глазами. Как однажды, в ответ на слова Ленни: «Странный какой-то этот Чарльз, всё время молчит», фыркнул: «Сказать нечего, вот и молчит». Он вспомнил, как они с Чарльзом впервые по-настоящему разговорились во время охоты в снегах возле Колтера, и тот сказал, что больше не хочет жить один и бояться, что кто-то убьёт его во сне. Чарльз замолчал, всё так же сидя позади него, опустив голову ему на плечо. Артур только сейчас понял, что всё ещё прижимает пальцы к его голове, более того — двигает ими, поглаживает шрам, чувствуя, как кожу щекочут гладкие жёсткие пряди. «Остановись!» — захлебнулся в панике его внутренний голос. Но останавливаться не хотелось. Хотелось обнять друга, успокоить его, хотя что его успокаивать — он, кажется, уже справился сам, а если и не справился, нипочём не покажет. Но тут Чарльз выпрямился, внимательно посмотрел ему в глаза: — Это был ужасный случай. Но далеко не первый. Я был один долго, очень долго. Всё, что может произойти с одиноким человеком... с одиноким ребёнком... всё это произошло со мной. Беда может случиться с каждым. Ты можешь быть умным и сильным, можешь точно знать, что делать, чтобы не попасть в беду, но рано или поздно всегда случается что-то плохое. Такова жизнь. Главное, что прямо сейчас всё позади, — он положил руку на плечо Артура и ободряюще его сжал. — Тебе паршиво, я знаю, но не ругай себя. Не всегда получается быть сильным. Иногда быть живым — это уже достижение, понимаешь? Артур кивнул, и Чарльз улыбнулся уголком рта, попытался отодвинуться и убрать руку с плеча Артура, но тот не дал ему это сделать, твёрдо взял за запястье: — Но ты винил себя. — Что? — Я вспомнил, что когда я сбежал от Колма, ты как-то пришёл ко мне, принёс мазь. И говорил, что должен был отправиться искать меня. Что ты виноват передо мной. Чарльз еле заметно вздрогнул, его губы сжались. — Я не знал, что ты слышишь, — выдохнул он. — Но... это так. Я действительно был виноват. Мы все были виноваты. Мы должны были искать тебя, должны были понять, что что-то случилось. Артур втянул воздух сквозь сжатые зубы, стиснул запястье Чарльза левой рукой, правой обхватил за шею, прижав ладонь к мокрым волосам на затылке, не давая отвернуться: — Так, приятель, послушай-ка меня. Колм только этого и ждал. Если бы ты, если бы кто угодно поехал за мной, его головорезы схватили бы вас и выдали властям. Ни в чём ты не виноват. Я, конечно, люблю, когда обо мне заботятся, но не настолько. Думаешь, меня никогда не хватали? Думаешь, это мой первый побег? Хватит смотреть на меня так, будто я до сих пор лежу при смерти. Меня не так-то просто убить. Я выкарабкался. И я не хочу вспоминать о том, что было в той хижине, до тех пор, пока не найду Колма о’Дрисколла. А уж тогда, поверь, я вспомню всё. И этот гад тоже вспомнит. Это будет последнее, что он вспомнит перед смертью. Чарльз улыбнулся. Сперва его улыбка была дрожащей и грустной, но потом сделалась широкой, озорной, радостной: — Ты и вправду выздоровел. Я... я скучал по тебе. Он был слишком близко. Пламя костра танцевало в его храбрых тёмных глазах, мокрые волосы блестели, как сталь. Артуру отчаянно захотелось его поцеловать, но нельзя. Нельзя, чёрт возьми. Он может мечтать о нём, сколько хочет, но если откроет свои чувства, возврата назад не будет, и рано или поздно об этом узнают остальные. Так что вместо того, чтобы прикоснуться губами к губам, Артур прижался лбом к его лбу, мокрому и тёплому, ласково надавил ладонью на затылок, погладил большим пальцем мочку уха. Чарльз закрыл глаза и обхватил его руками, сперва осторожно и мягко, потом крепче. Артур обнял его в ответ, глядя через его плечо на то, как в небе тают тучи, как снова начинают сиять звёзды. — Давай-ка поставим палатку, — шепнул он. — Не хочется снова попасть под дождь. *** — Отличная шкурка, пастушок, — издевательски осклабился Майка. — Просто загляденье. Очередной подарочек от краснокожего, а? — Заткнись, — бросил ему Артур. Ему было жарко. Скрывая повязки на запястьях, он надел перчатки и отогнул манжеты на новой куртке. Колокол в церкви Роудса отзвякал двенадцать раз. Над головой нависло небо, бледное, как жесть; солнце плавилось в нём, как яйцо на сковородке, и городок затих, вымер от жары. — Лучше объясни, что мы здесь забыли? — Ну, — Майка похлопал по плечу Билла, махнул рукой Шону, — мы встретим парочку Греев в салуне. Они поручат нам одну работёнку. Что-то охранять, я в детали не вникал, но на месте выясним. — Зачем вообще мы им помогаем? — сквозь зубы спросил Артур, шагая по пыльной улице вслед за Майкой, Биллом и Шоном. — После того, как они надули нас с теми лошадьми, я с ними никакого дела иметь не хочу! — Видишь ли, Артур, есть вещи поважнее твоих желаний, — протянул Майка сладким издевательским голосом. — Например, деньги. Они нам заплатят, и заплатят хорошо. Датч сказал, мы будем с ними работать, пока не доберёмся до золота. Он уверен, что они где-то прячут порядочный запас... — Мы можем им доверять? — спросил Шон, а Артур недовольно фыркнул: — А мы можем доверять вообще кому-либо? — Хватит сомневаться, Морган, — вмешался Билл. — Они сказали, с теми лошадьми просто ошибочка вышла. Торговец чего-то напутал, а сам старикан Грей тут ни при чём. — А поля? — Артур мог бы поклясться, что голос Шона прозвучал очень нервно. Дьявол, даже Шон, который всегда со щенячьей радостью кидался в любую авантюру, какой бы глупой и опасной она ни была, и тот понимает, что дело зашло слишком далеко. А эти двое будто проспали последние полтора месяца, будто не замечают этой мёртвой зловещей тишины. Особенно Майка — маслится, как только что изжаренная лепёшка, так и сочится самодовольством: — Давай, Магуайр, открой свою варежку пошире, тебя ещё не все услышали! Они не знают, что это вы с Морганом сожгли поля. Знали бы — нас бы на пушечный выстрел не подпустили к этому дерьмовому городку. — Да, они думают, это дело рук Брейтуэйтов, — добавил Билл. Артур только головой покачал: — Нас втянули в эту старую грызню, но не мы пользуемся ситуацией, а эти две семейки пользуются нами, как хотят! — Говорят, Кэтрин Брейтуэйт... — заговорил Билл, но тут Артур остановился: — Подождите. Тут что-то не так. — Ты только сейчас заметил? — ехидно переспросил Шон, оборачиваясь к нему. — А я говорил с самого начала... Его голова взорвалась кровавым облаком. Артур застыл на месте, глядя, как Шон открывает рот в немом крике, как безвольно падает на землю, точно срубленное деревце. Тишина вокруг исчезла — Артур смотрел на то, как Шон дёргается в последних конвульсиях, заливая песок багровой кровью, и в его ушах барабанным боем отдавался стук сердца. Сквозь этот стук он едва слышал эхо выстрела, тающее на пыльных улицах Роудса. А потом начался кромешный ад.