Убить Койота

— О-о, Берта, Берта! О Боже, что за крошка! О-о, Берта, Берта! О Боже, что за крошка! Не жди меня, Берта, найди себе другого, Не жди меня, Берта, найди себе другого! Мэри-Бет пела громко и звонко, ведя мелодию, а лёгкая хрипотца Карен отлично сочеталась с дерзким и рваным ритмом. Косить сено для лошадей начали ещё на заре, когда высокая трава была покрыта росой, и к тому времени, когда солнце поднялось высоко, девушки успели спеть и «Не плачь, Сюзанна», и «Три моряка», и «Дорогая Клементайн», а теперь перешли на негритянскую тюремную песню, так что Чарльз от неожиданности чуть не распорол себе ногу косой. Он не подозревал, что они и такое знают. На его губах появилась улыбка: он сам любил и слушать эту песню, и играть её, а работать под неё было одно удовольствие — размашистый ритм идеально подходил и для того, чтобы косить траву, и для того, чтобы подхватывать её вилами и укладывать на вешала для просушки. Справа от него Тилли, для работы сменившая юбку на широкие штаны, ловко орудовала косой и громко подпевала: — С тех пор, как мы расстались, живётся мне несладко. Работаю, как лошадь, с восхода до заката. Как выйду на свободу — тебя я позабуду. Как выйду на свободу — тебя искать не буду. Несмотря на то, что на часах было ещё утро, южное солнце уже начало нестерпимо печь. Девушки сбросили блузки, оставшись в нижних сорочках, Чарльз и Хавьер сняли рубашки, а Джон и Киран только рукава закатали, опасаясь кусачих слепней. Мимо них, поднимая красную пыль, проехал фургон, в котором позвякивали бутылки с самогоном. На облучке сидели Шон и Артур. Завидев Карен, Шон помахал рукой и запел громко и фальшиво: — О-о, Карен, детка, о боже, что за крошка! Карен и ухом не повела, так и продолжала петь, то нагибаясь за травой, так что сорочка без рукавов обнажала её ключицы, то поднимаясь и ловко закидывая траву на вешала. А вот Киран, который работал рядом, сбился с ритма и чуть не выронил вилы, так что Мэри-Бет одарила его весёлой сочувственной улыбкой. — Поехали, не мешай! — одёрнул Артур Шона, пихнув в плечо. А сам обернулся и прикоснулся к шляпе, улыбнулся уголком рта, глядя на Чарльза. Чарльз улыбнулся ему в ответ. Шея у Артура почти зажила, за неделю страшная чёрная полоса превратилась в цепь мелких розовых кровоподтёков. Артур уже отвернулся, а Чарльз почему-то всё продолжал стоять, опираясь на косу, и смотреть на его шею, на белую полоску нетронутой солнцем кожи под воротником, на русые волосы на затылке. Кажется, только пару дней назад мисс Гримшоу подстригала Артуру волосы, а они уже снова отросли, на затылке дрожат забавные русые завитки, потемневшие от пота... Кто-то хлопнул его по спине, так что Чарльз подскочил и обернулся. Тилли показала ему ладонь с маленьким кровавым пятнышком: — Слепень! — Спасибо, Тилли, — Чарльз быстро отвернулся, возвращаясь к работе, стараясь не думать о лукавом взгляде девушки, а сосредоточиться на том, чтобы не порезаться косой и не скосить ненароком вместе с травой губительный для лошадей красный тысячелистник. Слева от него звенел мелодичный голос Хавьера: Кто трудится на ферме — держись от тех подальше, У них в карманах ветер, у них в мозолях пальцы. А кто дорогу строит, тот станет славным мужем. Он цену деньгам знает, его семья не тужит. О-о, Берта, Берта! О Боже, что за крошка! О-о, Берта, Берта! О Боже, что за крошка! — Ладно, парни, хватит на сегодня! — крикнула Карен, закончив последний куплет. — Поздно уже косить, верно, О’Дрисколл? — Карен! — возмутилась Мэри-Бет, а Киран окончательно уронил вилы и смущённо проговорил: — Да, всё правильно, косить надо по росе, а не на солнцепёке... то есть... то есть никакой я не О’Дрисколл! — Да ладно, я же шучу! — Карен хлопнула его по лопатке — выше бы не дотянулась — и Киран пошатнулся. Чарльз отнёс косу к старой каменной изгороди, взял вместо неё вилы. Когда они закончили собирать скошенную траву, Карен заговорщически оглянулась и хлопнула в ладоши: — Кто хочет купаться? Давайте, мужики, соглашайтесь! Нас одних старушенция всё равно не отпустит, а вот если мы скажем, что просто за вами приглядываем... — Я всё слышала, мисс Джонс! — раздалось со стороны лагеря. Карен закатила глаза и первая побежала к полоске песка на берегу Железного озера, за ней Тилли. Чарльз оглянулся на Джона — тот продолжал механически косить, точно не слышал, что настало время отдыха. Чёрная рубашка прилипла к спине, волосы мокрые от пота, уши горят, как гроздья рябины. За время работы он не пел, не смеялся и не болтал, а траву резал с таким ожесточением, точно головы врагам рубил. Чарльз знал, что Джон боится воды и не умеет плавать, но чувствовал, что дело не только в этом. Вчера Джон и Артур опять повздорили. Выполняя план Датча по тому, чтобы ограбить две враждующие плантаторские семьи, они отправились в усадьбу Греев, где старый глава семейства попросил их увести и продать породистых лошадей Брейтуэйтов. Хавьер, который ездил вместе с Артуром и Джоном, в красках рассказал Чарльзу, как Артур перехитрил конюшего Брейтуэйтов («Этот гад обозвал меня гризером — до чего же приятно было разбить ему башку», мстительно добавил Хавьер), как они под градом пуль увели коней с усадьбы, и как знакомый продавец Грея заплатил им вчетверо меньше обещанной суммы. Разозлённый Артур накинулся на Джона, обвинив в неудаче дела именно его, и обозвал его «чёртовым идиотом» прямо при посторонних. Чарльз не знал, чью сторону занять. С одной стороны, Артур не прав: Джон не мог знать, что его обманут. Самого Чарльза уже столько раз обманывали скупщики дичи, шерифы, организаторы боёв, что он не мог не посочувствовать Джону. А с другой стороны, теперь, когда он узнал истинную причину раздора между двумя братьями, Джон сильно упал в его глазах. Сбежать из банды — это одно, он сам так делал не раз. Но оставить свою женщину одну с ребёнком... Он часто видел, как это делают индейцы. В племени ребёнок был частью семьи матери: именно мама занималась воспитанием, а если ребёнок был мальчиком, то когда он достигал семи лет, охоте и войне его обучали мамины братья или другие родственники-мужчины, и только в редких случаях — отец. Роль отца была небольшой и часто символической, да и жена могла легко прогнать разгневавшего её мужа, просто выбросив его вещи из типи — ведь именно женщины возводили шалаши, и именно им принадлежало право на жилище. Но расставание родителей не играло роли в жизни ребёнка: он по-прежнему был любим, и любой взрослый из племени считал своим долгом заботиться о нём. А у белых и чёрных быть незаконнорожденным — это не просто трудности, это ужасное клеймо, позор, который обрушивается и на ребёнка, и на его мать. Не верилось, что Джон был готов из-за какой-то дурацкой обиды обречь сына своей женщины на такое. А может, Чарльз просто ему завидовал. Может, он просто вспоминал своих родителей, которые были вместе, несмотря на осуждение окружающих, которые любили друг друга и любили его. Может, он просто думал о том, что у него самого никогда не будет детей, потому что быть полукровкой — ещё хуже, чем быть незаконнорожденным, и ни одна женщина не захочет губить свою жизнь, выходя замуж за непонятно кого и рожая детей не с тем разрезом глаз и не с тем цветом кожи, обречённых на такие же бедствия, как и их отец. Он спустился на берег озера. Мэри-Бет и Киран сидели, погрузив ноги в горячий песок, и о чём-то тихо разговаривали. Карен, Тилли и Хавьер, раздевшись до белья, плескались в воде и хохотали. Чарльз снял сапоги и штаны, вошёл в воду и поплыл наискосок от берега, наслаждаясь тем, как вода холодит разгорячённую кожу и облегчает боль в местах укусов насекомых. Поплавав немного, он вернулся к берегу, туда, где над водой дрожала тень густых веток, усыпанных алыми вишнями. Тилли стояла в воде, которая доходила ей до груди, и пыталась дотянуться до ягод. Хавьер подплыл к ней, тихо сказал что-то и нырнул, подхватил Тилли и усадил её себе на плечи. Девушка тут же потянулась к веткам, но всё равно было слишком высоко. — Помочь? — Чарльз подплыл поближе к берегу, наклонил длинную толстую ветку, и Тилли тут же со смехом принялась срывать вишни, часть отправляя себе в рот, часть опуская вниз, и Хавьер тянулся губами к её ладони, слизывая ягоды языком. Чарльз замер, глядя на то, как солнце просвечивает сквозь тонкую мокрую ткань сорочки Тилли, как под ней проступают её напряжённые тёмные сосочки, как выбившиеся из косы пряди влажно липнут к блестящей коже; как Хавьер закрывает глаза и открывает тонкие розовые губы, собирая алые ягоды с ладони Тилли, как капли воды дрожат на его волосах, как его красивые длинные пальцы крепко держат девушку за бёдра. Чёрт возьми. Только сейчас Чарльз осознал, как же чертовски давно он не был ни с кем... Уже начал засматриваться на друзей, как ему не стыдно? Тилли протянула в его сторону горсть ягод: — Возьми, а то нечестно: ты помогаешь, но не ешь. — Спасибо, я не люблю вишни, — соврал Чарльз и отпустил ветку, чтобы поскорее уплыть. Он выбрался на берег, быстро оделся и вернулся на поляну. Пахло свежескошенной травой, звенели кузнечики. Джон по-прежнему работал, но теперь на лугу появился кое-кто ещё — со стороны лесочка, окружавшего лагерь, бежал маленький Джек. В первую секунду Чарльз не подумал, что что-то не так. Джек бежал к Джону справа, не со спины, Джон должен был его заметить. Джек подбежал ближе, крича: — Папа! Папа! Чарльз должен был закричать, но он почему-то не закричал, просто бросился вперёд со всех ног и, конечно же, не успел. Джон резко развернулся, и Джек застыл, как статуя. Среди запаха свежескошенной травы резко, как огонь, вспыхнул железный запах крови. — Джек!!! — раздался громкий истерический крик Эбигейл. Она подбежала одновременно с Чарльзом, рухнула на колени перед сыном, который всё так же стоял неподвижно, выставив вперёд правую ручку. На ладошке пламенел порез, алый, как вишня, в траву мерно капала кровь. Джон, белый, как мел, отшвырнул косу в сторону, хрипло закричал: — Я тебе не папа! Какого чёрта ты ко мне полез, видел же, что я занят! Конечно, его жестокие слова были продиктованы только смертельным испугом за ребёнка, а не злобой, но Эбигейл этого не поняла. Она вскочила на ноги, размахнулась и отвесила Джону звонкую затрещину, завизжала: — Ты, жалкий шотландский мешок с дерьмом!.. Подбежавшие Сэди и Карен, с белокурых волос которой до сих пор капала вода, склонились над Джеком, который уже понемногу выходил из шока и начал тихо плакать, а Чарльз удерживал Эбигейл, обхватив её сзади так крепко, что приподнял в воздух. И всё равно женщина сучила ногами, махала кулаками (несколько раз съездив Чарльзу по рукам и голове) и кричала на Джона не переставая, а Джон в ответ кричал на неё, пока Сэди не влепила обоим по хорошей пощёчине. — А ну успокоились! Мальчишка и то не истерит, в отличие от вас! Чарльз смог наконец поставить Эбигейл на землю, и та, плача, побежала вслед за Карен, которая несла Джека в лагерь. Джон тяжело дышал, его лицо по-прежнему было белым, он хрипло повторял снова и снова: — Да я его не видел! Я просто его не видел! — внезапно он покраснел от ярости и зло выпалил, махая рукой: — Сама виновата! Сто раз говорил ей, чтоб не смела внушать пацану, что он мой! Слушалась бы — ничего бы не случилось! Тупая су... — Замолчи, — жёстко одёрнула его Сэди. Чарльз продолжал молчать, глядя на скошенную траву, на которой блестели алые капельки. Проклятье. Ну почему он не закричал, не позвал Джека к себе? Злость на себя даже перевешивала злость на Эбигейл и Джона, чья безобразная свара наверняка ранила паренька намного глубже, чем какая-то коса. В голове у него стучала одна мысль: хорошо, что Артур этого не видел. И к этой мысли внезапно добавилось воспоминание о таком же хриплом, злом, неузнаваемом голосе, как у Джона сейчас. «Ты мне больше не сын!» Чарльз быстро помотал головой. Снова повернулся к Джону, который тяжело сел на изгородь. Его широкие плоские ладони, странно огромные по сравнению с худыми жилистыми предплечьями, мелко дрожали. Наверняка он думал, как теперь покажется в лагере... Сэди шагнула было к нему, но Чарльз приподнял руку, жестом прося её подождать, тихо подступил к Джону справа, поглядел на его правую щёку, изуродованную волчьими когтями. Потом резко махнул рукой. Джон не шелохнулся. Так и продолжал смотреть застывшим взглядом вниз. — Джон, — сказал Чарльз так спокойно и мягко, как только мог сейчас. — Джон, ты не видишь. Джон дёрнулся и резко выпрямился, повернулся к Чарльзу: — Не лезь! Я прекрасно вижу! Чарльз протянул к нему руку: — Позволь мне взглянуть. Просто взглянуть. Пожалуйста. Джон тихо выругался, но поднялся на ноги. Чарльз шагнул к нему вплотную, глядя в глаза. Он помнил, что после того, как Артур и Хавьер спасли Джона в горах, тот носил повязку на правом глазу. Теперь этот глаз казался немного мутноватым, в то время как левый по-прежнему блестел холодной сероватой зеленью. — Нужно отвезти тебя к врачу. — Нет времени. И денег. — Доктор Рено ещё должен быть в Роудсе. — Какой ещё доктор Рено? — нахмурилась Сэди. Точно, они же не слышали рассказ Артура. Чарльз подобрал брошенную косу и убрал её к остальным: — Артур ему помог. Хороший врач. Он должен быть в цветном квартале. Джон, иди за своей лошадью, я провожу. Джон поворчал, но в итоге согласился. Сэди заявила, что поедет с ними. Прежде, чем встретиться с обоими на дороге, Чарльз заскочил в лагерь. Маленький Джек лежал под тентом рядом с мамой, окровавленный бинт на его ручке казался болезненно ярким. Эбигейл сидела, прижав к коленям сжатые кулаки, глядя с испуганной злостью на любого, кто только приближался. К тому времени, как они добрались до Роудса, солнце уже было почти в зените, и жара стояла ужасная. Ржавая жесть на крышах цветного квартала сверкала так, что было больно смотреть, в воздухе повисла красная пыль, которая резала нос при каждом вдохе. Довольно быстро Чарльз разыскал фургон с большой деревянной ступкой и пестиком на крыше, и постучал в дверь. Доктор Рено, к счастью, был внутри. В тесном пространстве фургона едва помещались койка, откидной столик и зубоврачебное кресло, на котором сидела чернокожая девочка лет восьми с тощими косичками и заплаканным личиком. Рено склонился над ранкой у неё на запястье, вытащил что-то пинцетом, затем промокнул ранку ватой: — Вот и всё, мисс Делайла. В следующий раз будьте осторожнее с пчёлами. Он сунул девочке конфету, она улыбнулась сквозь слёзы и выбежала из фургона. Чарльз посторонился, пропуская внутрь Сэди и Джона, и шагнул к доктору: — Здравствуйте, доктор Рено. Вы меня, наверное, не помните, но три года назад вы мне очень помогли... — Не помню, сэр, — прохладно ответил Рено. — У меня было очень много пациентов за эти три года. Чем именно я помог вам? — Зубы мудрости. Рено взял лампу со стола: — Ну-ка, подойдите поближе. И откройте рот. Чарльз застенчиво покосился на Сэди и Джона и шагнул вперёд, открыл рот, немного наклонился, чтобы мистеру Рено было удобнее. Доктор сунул ему в рот блестящую ложечку и тут же закивал: — А-а-а, мистер Смит! Рад вас видеть. Как ваши дела, как Таима поживает? — Хорошо, шпашибо. — Всё ещё охотой занимаетесь? — Ага. — А поединками? — А-а. — Хорошо. На что жалуетесь? — Я ж дружьями... Рено наконец вытащил ложку у него изо рта, посмотрел на Сэди и Джона, будто только что их увидев: — Доброе утро, господа! Прошу прощения, но белый доктор принимает на улице... — Если бы нас интересовал белый доктор, мы бы пришли к белому доктору, — перебила его Сэди. — Нам нужна помощь, и срочно. Чарльз умоляюще посмотрел на доктора Рено: — На днях вам помог один мой друг, Артур Морган. Может быть, вы согласитесь помочь? Я знаю, вы обещали Артуру бесплатную помощь, но я — не он, и я хорошо вам заплачу. — Господа, вы не понимаете, — сказал Рено всё так же спокойно, но в глубине его больших карих глаз мелькнул страх. — Если кто-то узнает, что чёрный доктор принимает белого пациента, у меня будут проблемы пострашнее, чем украденный фургон. Чарльз бросил быстрый взгляд на Сэди, и та храбро кивнула. — Мы будем защищать вас, пока вы не уедете, — сказал Чарльз. — Даю вам слово. Рено опустил голову, раздумывая, потом кивнул: — Садитесь, мистер... — Марстон, — буркнул Джон, плюхаясь на кресло. Рено начал светить ему в глаз лампой, оттягивать веко. Хмуро покачал головой, но так, чтобы Джон не видел. Затем закатал рукава и начал обрабатывать руки спиртом: — Вы очень вовремя пришли ко мне, мистер Марстон. На таких ранних сроках катаракта полностью излечима. Но мне нужно ваше согласие на хирургическое вмешательство. Он взял иглу, и Джон в ужасе дёрнулся. Чарльз и Сэди надавили ему на плечи, не давая встать. — Да ладно тебе, Джон, будь мужиком! — подбодрила его Сэди. — Волков не боялся, а иголочки боишься? Девочки вон такими иголками каждый день орудуют, и ничего! — Прежде, чем я приступлю, я должен получить ваше согласие, — настойчиво повторил Рено. — И договориться об оплате. — Сколько стоит операция? — спросил Чарльз. — Ради вашего друга мистера Моргана я сделаю скидку. Шестьдесят долларов. Много... Чарльз порадовался, что успел захватить остатки денег, которые получил на ограблении поезда. Джон закусил губу, глядя на иголку, а потом быстро кивнул, и Рено сделал ему укол морфия. Джон обмяк на кресле, Рено специальным зажимом открыл ему веки правого глаза, а затем аккуратно проткнул оболочку тонкой иглой, выпуская жидкость катаракты наружу. Сэди и Чарльз смотрели на это со смесью страха и интереса. Когда доктор убрал зажим и наложил Джону повязку, а Сэди и Чарльз отвели его на кушетку, в окно фургона уже лился золотистый свет. Время пролетело совсем незаметно... Чарльз отсчитал шестьдесят долларов, и Сэди сказала: — Поезжай домой, а я останусь и посторожу дока. — Хорошо, — кивнул Чарльз. — Спасибо вам, мистер Рено! — Минуточку, — громко сказал мистер Рено. — А вас, мистер Смит, я попрошу остаться. Присаживайтесь. Сэди прыснула, глядя на то, как Чарльз буквально сереет при виде Рено, который показывает пальцем на кресло. — Доктор, — проговорил он севшим голосом. — Доктор, а можно... не надо? — К сожалению, надо. — Мне почти не больно! — Зато потом будет больно. Мне очень жаль, но если не удалить зубы мудрости сейчас, в будущем они доставят вам много проблем. — Но... вы же удалили их! — Я удалил только два. — А сколько их вообще?! — Четыре, друг мой. Присаживайтесь. — У меня больше нет денег! — взмолился Чарльз, но Рено ловко пихнул его к креслу: — Это за счёт заведения. Передавайте привет вашему другу мистеру Моргану. К сожалению, в морфии я весьма ограничен. Но вам повезло: у меня есть при себе совершенно новое средство анестезии, не такое сильное, но куда более безопасное. И я окажу вам честь его опробовать. Чарльз с ужасом посмотрел на баллон с длинной трубкой, пытаясь сообразить, куда эту трубку будут вставлять. Сэди поспешно встала рядом и похлопала его по запястью: — Всё нормально. Я буду держать тебя за руку, если хочешь. Чарльз посмотрел на неё. Сэди совершенно не прятала широкую довольную улыбку. Наверняка потом у костра будет в красках описывать, как храбрый мистер Смит пищал, как напуганный котёнок. Чарльз сжал её тонкие пальцы и повернулся к доктору Рено. Тот слабо улыбнулся уголком рта: — Не переживайте так. Ведите себя хорошо, и тоже получите конфету. А теперь... — доктор поднёс трубку к его носу: — А теперь, мистер, вдохните медленно и глубоко... *** В ту ночь небо Лемойна озарилось золотым огнём, а по улицам Роудса плыл пьянящий запах табака. Это горели табачные плантации семьи Грей. Артур и Шон отвезли туда самогон и весь день прятались в сарае, а ночью облили поля спиртным и подожгли. Всё это по приказу старой Кэтрин Брейтуэйт. Чем дальше, тем приказы от глав двух семей становились более жестокими и подлыми, а Артуру всё больше казалось, что вместо того, чтобы обмануть обе семьи, банда становится их послушной и безвольной игрушкой. Сбежав с горящих полей, они с Шоном вернулись в лагерь на берегу озера. Артур соскочил с украденной лошади, навестил своего Вэлианта, а затем вслед за Шоном отправился к костру. И почти сразу заметил кое-что странное. Запах. Как бы сильно его одежда и волосы не пропитались духом самогона и табака, Артур всё равно почувствовал, что вместо тяжёлого духа переваренного мяса и овощей над лагерем витает совершенно восхитительный аромат самого настоящего барбекю. И тут же к нему подлетел Пирсон и сунул ему в руку тарелку: — Мистер Морган! Мистер Морган, мы вас заждались! Артур не успел ничего сказать, как его толкнули к костру и буквально силой усадили... не на бревно, а на складной стул. Тут же на ящик рядом плюхнулся Ленни — улыбка до ушей, в руках две бутылки пива: — Глотнёшь? Весь вечер в ручье держал, холодное! Артур разинул рот, не зная, как реагировать на такую заботу, и тут рядом зазвучала гитара. Мерно перебирая струны, Хавьер взглянул на него из-под длинных ресниц: — Ты говорил, тебе нравится эта песня, правда? На бревно сели Мэри-Бет и Карен, начали громко подпевать Хавьеру. Артур жевал пересушенное, но вполне неплохое мясо, и лихорадочно соображал, что не так. Кинул взгляд на костёр — рядом лежит горка наколотых дров. Взглянул в сторону своей палатки — на койке стопка постиранной и высушенной одежды. Оглянулся к коновязи — там суетился Киран, вычищая копыта Вэлианту. Всё было слишком хорошо. Это напрягало. — Так, а где пацан? — громко спросил Артур. — Спит! — хором ответили все, кто собрались у костра. — Так чего ж вы шумите? — нахмурился Артур. — Что происходит? Что случилось, пока меня не было? Стало тихо. Ленни кашлянул и взял Артура за плечо: — Артур... Ты только не злись. Мальчик бежал по берегу и упал, поцарапался о камень. Мы не уследили. — Все мы, — добавила Карен. — А Джона вообще не было в лагере, — сообщила Тилли. — Он уехал... — В Роудс! — подсказала Мэри-Бет. — В Аннесбург! — одновременно с ней сказал Хавьер. Снова стало тихо, ещё тише, чем раньше. Нахмурив брови, Артур медленно поднялся на ноги: — Что этот ушлёпок натворил опять?! — Отлично, ребята, — протянула Карен, окидывая Мэри-Бет и Хавьера насмешливым взглядом. И тут со стороны въезда раздался громкий треск, будто что-то тяжёлое упало в кусты, а потом испуганный вопль Кирана: — А-а-а! Мистер Смит! Все обернулись, чтобы увидеть светлые очертания Таимы. В кустах рядом с ней шевелилось что-то большое и темное, в чём Артур даже несмотря на темноту и расстояние признал копну растрёпанных чёрных волос. — Мистер Смит, вы в порядке? — испуганно спросил Киран. Из кустов тут же высунулся кулак с поднятым большим пальцем, а потом вслед за кулаком поднялся и сам Чарльз и нетвёрдым шагом направился к центру лагеря. — Я в порядке, Киран! — весело ответил он. — Всё просто отлично! Артур бы так не сказал. Левая щека у Чарльза немного припухла и на ней расплылся зловещий синяк, правда, почему-то это не мешало ему улыбаться. Шатаясь, он подошёл к столу Пирсона, схватил из ящика бутылку с виски, с силой хлопнул по донышку ладонью, и из бутылки тут же со свистом вылетела пробка. Ленни, Шон и Хавьер тоже засвистели, квадратными глазами глядя на то, как Чарльз, который и пиво-то пил с осторожностью, сейчас подносит бутылку к губам, задирает голову и хлещет виски прямо из горла, глоток за глотком, не останавливаясь. Допив до конца, Чарльз уронил бутылку в траву, икнул и громко, весело сказал: — Доктор сказал, можно! Голос у него оставался всё таким же красивым, но говорил он звонко, растягивая гласные, и намного громче, чем обычно, и звучало это странно. Артур быстро поставил тарелку на землю, подошёл к Чарльзу, который радостно улыбнулся ему: — О, Артур! — Где ты был? — В Роудсе. Д-доктор Рено... передавал тебе привет. — Зачем ты к доктору ездил?! Чарльз оглянулся по сторонам, чуть не хлестнув Артура по лицу волосами, затем наклонился и прошептал так громко, что его наверняка услышали на другом берегу, в Блэкуотере: — У Джона глаз болит. Но ты никому не говори! Ик! Я полсотни долларов заплатил... — Обалдеть, — громко сказал Ленни. А Шон выразился куда более ёмко и лаконично. Артур сердито скрипнул зубами: — Где он? — Да не переживай, — Чарльз хлопнул его по плечу так же, как недавно хлопал бутылкой, и будь на месте Артура кто-то поменьше — уже растянулся бы на земле. — Миссис Адлер за ним приглядывает. Она хорошая! Артур нервно огляделся на ближайший тент. Эбигейл решила ненадолго оставить свой наблюдательный пост рядом с сыном, и не услышала этого. К счастью. Или к несчастью — потому что маленький Джек, разбуженный всей суматохой, вскочил и побежал к Чарльзу, махая забинтованной ручкой: — Дядя Чарльз! Где папа? — Джек! — радостно воскликнул Чарльз и начал копаться в карманах. — Артур, подержи! Артур машинально подставил ладони, и Чарльз начал неловко заталкивать в них содержимое своих карманов: кисет с табаком, трубку, расчёску, кубики сахара... Наконец он радостно протянул вперёд ладонь с двумя крепкими белыми зубами: — Вот, смотри, Джек! У тебя когда-нибудь такие же вырастут! Малыш с ужасом посмотрел на зубы, а Чарльз тем временем спрятал их обратно в карман, вытащил завёрнутый в бумажку леденец и довольно длинный коготь (да бездонные у него эти карманы, что ли?!) и сунул их Джеку: — Доктор дал мне конфету, но я не хочу. А это — коготь медведя! — Медведя?! — мальчик изумлённо уставился на коготь, обхватил его пальчиками. — Ты сам его убил?! Чарльз яро закивал, и волосы упали ему на лицо: — А то! Невоспитанный был медведь! В черничнике надо есть чернику, а не мужика, который её собирает! Шон и Карен прыснули от смеха. — Бери-бери, — Чарльз потрепал Джека по волосам, куда бережнее, чем недавно прикасался к Артуру. — В честь твоего первого — ик! — боевого ранения... Твой папа любит тебя, Джек... и твой дядя Артур тоже... и я... Джек радостно улыбнулся, обнял Чарльза за ногу, и со всех ног кинулся к вернувшейся маме, показывать ей трофеи. И вовремя — Чарльз пошатнулся и едва не упал. Артур и Ленни подхватили его и подтащили к костру, где он тут же рухнул на ящик, тихо смеясь. — Чёрт, Чарльз, а тебе идёт быть пьяным! — язвительно рассмеялся Хавьер. Чарльз приподнял голову и громко сказал: — Я не пьяный! Это новое средство анас... анис... я не помню, — жалобно закончил он и, вздохнув, еле слышно пробормотал: — Я не такой, как мой отец... — Не такой, не такой, — проворчал Артур, лихорадочно соображая, что делать. Ему уже приходилось приводить в чувство пьяных людей, но Чарльз, судя по всему, смешал лекарство с виски, и окунать его головой в озеро — не вариант. Да и жалко. Ещё заразу какую подхватит. Тут, к несчастью, взгляд Чарльза упал на корзинку с вишней, которую держала на коленях Тилли, и он умоляюще потянулся: — Можно мне немножко? — Ты же говорил, не любишь, — удивилась девушка, но Чарльз опять помотал головой: — Нет, я очень вишню люблю! И тебя люблю! Но только как сестру, — добавил он, выразительно покосившись на покрасневшего от возмущения Хавьера. Тилли напряжённо замерла. — Да-а-а, надо узнать, чем тебя так торкнуло, — хохотнул Шон, и Чарльз весело рассмеялся ему в ответ: — Тебя, Шон, я тоже люблю! Знаешь, а мне кажется, Джон будет не против, если ты поспишь в его палатке, он до самого утра не вернётся! Артур закрыл глаза. Хуже всего в этой ситуации было то, что Чарльз не подтрунивал — он звучал очень искренне. Ему было хорошо... пока. Сейчас никто не воспринимает его пьяный лепет всерьёз, а вот утром он не будет знать, куда деваться от стыда. Шон, Карен и Ленни громко хохотали, Тилли и Хавьер хранили смущённое молчание, а Артур закинул руку Чарльза себе на плечи, обхватил его за талию и прохрипел: — Пойдём-ка, тебе пора спать... Провожаемые звонким смехом, они вышли за территорию лагеря, и тут Чарльз повернулся к нему и тихо, доверительно сообщил: — А тебя, Артур — ик! — я больше всех люблю. — Понятно, — Артур усадил его к дереву, и Чарльз тут же закрыл глаза, уронил голову на плечо. Быстро вытащив из своей сумки сложенную палатку, Артур начал разворачивать полотнище, втыкать в землю колышки. Над озером уже брезжил рассвет — короткая летняя ночь заканчивалась, и заря на востоке встречалась с до сих пор не погасшим заревом на севере. Артур подошёл к Чарльзу, чтобы отвести его в палатку, но тот уже сам, не открывая глаз, подполз поближе, довольно ловко снял сапоги и джинсы, но никак не мог сладить с пуговицами рубахи, и Артур сжалился над ним, помог раздеться. Чарльз покорно отвёл руки назад, чтобы Артур мог спустить рубашку с его плеч, при этом устало наклонил голову ему на плечо, и губ Артура коснулись растрёпанные волосы. Они пахли свежескошенной травой. Дрожащей рукой Артур подтолкнул его в плечо, помогая улечься на спальный мешок, и, конечно, в голову сразу полезло воспоминание о том, как сегодня утром Чарльз косил траву, как яркое солнце золотом горело на его крепких плечах и гладкой безволосой груди. Это воспоминание мучило Артура весь день, и теперь с новой силой принялось терзать его. Он застыл, глядя на то, как Чарльз сворачивается клубком на спальнике, поворачиваясь на бок — разумеется, именно на тот бок, на который ему, с удалёнными зубами, ложиться было нельзя. Тихо чертыхаясь, Артур начал переворачивать его в другую сторону, Чарльз недовольно замычал, но покорился. Надо полежать с ним, пока не заснёт глубоким сном, чтоб не вертелся. Он сбросил сапоги, застегнул палатку изнутри, убеждая себя в том, что ничего необычного не происходит — не в первый же раз они делят палатку! Но обычно они всегда поворачивались друг к другу спинами. А теперь Артур лёг позади него, прижавшись грудью к спине, и осторожно обхватил его руками, так что Чарльз с тихим вздохом положил голову ему на руку. Артур замер, слушая, как вокруг стрекочут сверчки, как шумят волны Железного озера, как по скошенному лугу тихо пробегает какой-то мелкий зверь — кролик или белка. Чарльз тихо сопел в его объятиях, и как бы сильно Артуру не хотелось в этот момент сорвать с него не только рубашку, но и тонкие хлопковые кальсоны, гладить его безволосую кожу, трогать, трогать, трогать — он продолжал лежать неподвижно. Уткнувшись лицом в волнистые волосы, мягко мурлыкая что-то успокаивающее и убаюкивающее, Артур вдыхал его запахи — свежескошенная трава, лекарство, пот, виски, кровь, нагретый солнцем песок — и думал, что испытывал по отношению к нему много чувств. Интерес, восхищение, раздражение, ревность, страсть. Но сейчас, впервые за всё время знакомства, он почувствовал нежность. *** Проснувшись, Чарльз почувствовал во рту железный вкус крови. Он тут же потянулся в сторону, вяло надеясь, что найдёт свою сумку на ощупь — глаза открываться не хотели совершенно. Сумка оказалась рядом, он нащупал в ней плоскую бутылочку с лекарством от доктора Рено, сделал один глоток, и рот обожгло холодным вкусом мяты. Чарльз попытался открыть глаза, по ним тут же резанул яркий свет, и он со стоном свернулся на спальном мешке, зажимая глаза ладонями, а его бессвязные мысли постепенно оформлялись в один вопрос: что вчера было?! Он помнил, как доктор Рено усадил его на зубоврачебное кресло и велел ему медленно вдохнуть. А потом — ничего. Абсолютно. Но явно что-то же было, раз он проснулся здесь, в палатке, да ещё и в палатке, которую поставили в лесу, подальше от солнцепёка и яркого света... Ещё минута потребовалась, чтобы осознать, что палатка принадлежит Артуру. И вот тут ему стало неловко по-настоящему. Потому что снаружи послышались шаги и шуршание. Чарльз каким-то чудом успел накинуть на плечи рубашку и даже застегнуть несколько нижних пуговиц, чтобы его обычная утренняя проблема не слишком бросалась в глаза. Он даже успел немного пригладить растрёпанные волосы... ну, по крайней мере, попытался, — когда в палатку залез Артур. На нём была светло-серая рубашка в полоску, которая очень нравилась Чарльзу, и старые тёмно-серые джинсы, вытертые на коленях чуть не до дыр. Он был гладко выбрит, так что был хорошо виден короткий розовый шрам на подбородке, отросшие русые пряди падали на брови и глаза. В руке он сжимал несколько ярких жёлтых цветов. — О, ты проснулся, — сказал Артур, окинув его придирчивым взглядом, прежде чем устроить цветы в кармане палатки. Чарльз приподнял брови: — Уже приносишь мне цветы? Я, вроде бы, ещё жив. Артур сердито нахмурился: — Это пижма, олух ты пустоголовый. Сам же мне рассказывал, что она мух отгоняет. — Я просто шучу, — Чарльз попытался улыбнуться, и левая щека отозвалась болью. Артур прикоснулся к его щеке пальцами, очень бережно, но Чарльз быстро отвернулся: — Я в порядке. Просто... что было ночью? — Ты выдул бутылку виски. Залпом, — объяснил Артур. Этого оказалось достаточно. Чарльз застонал и закрыл лицо руками. Артур положил ладонь ему на плечо: — Да ладно тебе. Сам же видел, нас всех иногда накрывает. — Уйди, Артур. Уйди и дай мне спокойно умереть. Артур тихо рассмеялся. Это был глухой, гортанный смех, похожий на рокот грозы. Чарльз очень любил этот смех, но сейчас он заставил его внутренне сжаться от стыда и неловкости. Что он говорил? Что он делал? Буянил и наводил на всех страх, а потом плакал пьяными слезами, как его отец? — Со мной это бывает очень редко, — шепнул он. — Я не такой, как мой отец. — Верю, друг, — сказал Артур хрипловатым ласковым голосом, почти таким же, как тот, которым он разговаривал с Вэлиантом. — Слушай... мне надо уехать на пару часов. Так, провернуть одно дельце с Датчем и Майкой. Ничего серьёзного. — Хорошо, — пробормотал Чарльз, отворачиваясь. Ему не хотелось смотреть на Артура... то есть, конечно, хотелось, но неприятно было думать о том, какой он сейчас — растрёпанный, с опухшей щекой, помятый и полуголый после пьяного сна. О том, какой он жалкий перед этими весёлыми, искрящимися глазами цвета воды на Которра-Спрингс. — Тебе палатка нужна? — Нет. Я сегодня вернусь к ночи. Просто, как тебе станет лучше, положи её мне на койку, хорошо? — Хорошо, — повторил Чарльз, всё ещё не глядя на него. Артур ещё раз потрепал его по плечу и вылез, оставив его одного. Чарльз снова упал на спину, потрогал кончиками пальцев опухшую щеку там, где её коснулись пальцы Артура. Когда-то его сердила заботливость Артура, но теперь при мысли о ней в груди разливалось нежное тепло. И сейчас это тепло разрасталось, превращаясь в обжигающий жар, в огонь, который не давал ему снова провалиться в пропахший лекарствами сон. Улыбаясь одним уголком рта, щурясь на пятна света и тени, пляшущие по пологу, он думал о человеке, который раз за разом проявляет к нему такую бескорыстную заботу, так решительно защищает его, который ни разу не посмеялся над ним, который искренне просил у него прощения после ссоры, в то время как любой другой белый и не подумал бы унижаться перед цветным. Артур так добр к нему. Нужно отблагодарить его. Но как? Чарльз сердито нахмурился и прижал ко лбу сжатый кулак. Ну конечно! За всеми треволнениями последних дней он совершенно забыл об уговоре с Мато! А между тем уже прошло достаточно времени после того, как он отдал ему только что сшитую куртку. Наверняка Мато уже не единожды приезжал на место встречи, ожидая, когда Чарльз появится и привезёт еду и патроны, так нужные в резервации! Чёрт, неловко-то как... А может, поехать прямо сейчас? Чувствует он себя нормально. В прошлый раз, когда мистер Рено удалил ему зубы, он уже через три дня смог снова выйти на ринг. Проиграл, правда, но всё равно таков был уговор. А сейчас ничего сложного — туда и обратно, делов на день-полтора. Мысль о том, как обрадуется Артур, получив новую красивую куртку, придала Чарльзу сил. Он оделся, причесался, собрал палатку и пошёл обратно в лагерь. К счастью, Артур оказался прав. Никто не обратил особого внимания на товарища, которого мучают похмелье и совесть, а несколько взглядов, которые Чарльз поймал по пути к тенту Артура, были не насмешливыми, а скорее сочувственными. Кажется, коллектив окончательно его принял. Немного воспряв духом, Чарльз свернул свой спальный мешок, взял все оставшиеся деньги и пошёл к Таиме. Лошадь втянула ноздрями воздух и презрительно фыркнула. — Ой, не начинай. Я помню, как тебя однажды унесло с перебродившей тыквы, — сказал он, щёлкнув кобылу по бархатному носу. Когда взобрался в седло, закружилась голова, но он справился с собой и неторопливо поехал в сторону Роудса. Сперва Чарльз сходил к оружейному магазину, хозяин которого передал ему две коробки патронов для револьвера через зарешёченное окошко в задней стене, изо всех сил стараясь не дотронуться случайно до руки цветного. В бакалейный магазин он даже заглядывать не стал, а вместо этого поехал прямиком в цветной квартал. Фургончика доктора Рено уже не было. Значит, Сэди и Джон поехали обратно в лагерь. Чарльз купил у чёрных фермеров бутыль кукурузного масла, оплетённую соломой, муку и свежие бобы, и неторопливо поехал на северо-запад, обратно во Внутренние Земли. Он всё ещё был слаб, и быстрая езда выматывала его, но всё лучше, чем валяться без дела в палатке. Когда он пересёк границу Лемойна, сразу же стало легче, а уж когда он перешёл брод возле водопада, и путь ему освещали яркие звёзды, ему стало совсем хорошо. Как же здорово на севере! Как он мог жить без этого чистого горного воздуха, пахнущего смолой и мхом? Остановившись в лесу на другом берегу, Чарльз освободил Таиму от сумок и вытянулся прямо на густой траве, мечтательно глядя в небо. Уже завтра он вернётся и принесёт Артуру подарок. До чего же здорово, что те трое не убили его полгода назад. До чего же здорово быть живым... *** Лес сгорел ещё весной. Была тому виной молния первой грозы, или непотушенный костёр, или что-то ещё — сейчас это не имело значения. Значение имел мёртвый шорох пепла, скрип обугленных ветвей, короткий хруст, когда под лапу попадались хрупкие обгорелые косточки бурундуков и ежей... Койот шёл через лес медленно, его острые уши ловили каждый звук, его жёлтые глаза замечали любую тень. Артур застонал и открыл глаза. Боль. Боль повсюду. Режет руки и ноги. Пульсирует в голове. Нестерпимым огнём жжёт левое плечо. Весь дрожа, не в силах толком дышать, он вяло хлопал ресницами, но зрение никак не прояснялось. Он мог разглядеть очертания тёмных бревенчатых стен, лестницы... но всё остальное тонуло во тьме. Но тут над лестницей открылась дверь, и ступеньки заскрипели под сапогами, виски пронзило болью от звона шпор. Артур широко открыл глаза, глядя на склонившуюся над ним тощую фигуру и мерзкое, изрытое морщинами лицо, которое совсем недавно разглядывал через оптический прицел винтовки. Колм О’Дрисколл. И тут Артур вспомнил всё. Вспомнил, как поутру тихо ушёл от спящего Чарльза, как вернулся в лагерь и тут же был втянут в разговор между Датчем, Пирсоном и Майкой. Как Майка заявил, что О’Дрисколлы зовут их на переговоры. Как Артур замер на скале, глядя сквозь оптический прицел на то, как Датч стоит перед своим давним врагом. Как внезапно его оглушили торопливые шаги и он обернулся, и его тут же ударили прикладом по голове. Артур пошевелил руками, но в них тут же впилась верёвка, а движение отдалось болью в левом плече. Он висел вниз головой, прикованный за ноги, руки были связаны — правда, не за спиной, но он всё равно мало что мог сделать. — Артур Морган, — ухмыльнулся Колм. — Как рана? Точно в ответ на эти слова, в плече вспыхнула жаркая боль. Артур зажмурился, вспомнив, как четверо О’Дрисколлов колотили его, связанного, как один из них, решив, что этого мало, приставил к его плечу ружьё и выстрелил. Скрипнув зубами, Артур прохрипел: — Да я её почти не чувствую. — Почувствуешь ещё, — прошипел Колм, наклоняясь. В руках он держал тарелку с какой-то едой, и сейчас наклонился, тыкая рану Артура вилкой, так что тот зарычал от боли, попытался отпихнуть Колма связанными руками, но, конечно, ничего не получилось. — Гниёт, — хищно сказал Колм. — Плохи твои дела, Артур... С тихим звяканьем положив вилку на стол возле стены, Колм выпил соус из тарелки, вытер губы засаленным рукавом белой рубашки и провёл рукой по животу Артура, от промежности и ниже, по линии застёжки нательного комбинезона: — Такой славный стрелок, Артур. Всегда был таким. И почему до сих пор работаешь со стариком Датчем? Мог бы давно уже перейти ко мне... может, ещё не поздно, а? Артур сердито дёргался, пытаясь отодвинуться от этих липких рук, ощупывающих его бёдра и живот. — Отпусти меня, Колм, или у тебя будут серьёзные проблемы, — прорычал он. Колм только рассмеялся в ответ: — Нет, сынок, проблемы будут только у тебя. И у Датча. Видишь ли, мы устроили эту встречу ради тебя. Теперь, когда ты у нас, я помариную Датча пару деньков, чтобы соскучился по тебе как следует. А потом отправлю ему весточку, распишу, где ты, и как хорошо проводишь время в гостях. Он явится сюда, и вся ваша свора вместе с ним. Мы вас повяжем и сдадим властям. А сами уедем подальше. Как тебе такой план, а? — Отпусти меня, дерьма кусок! Колм присел перед ним на корточки, погладил липкой рукой по лицу: — Дерзкий мальчишка. Жаль, у меня сейчас дела. Мы с ребятами собираемся остановить один поезд в окрестностях Строберри. Не могу упустить такую добычу. Но завтра я вернусь. Ох, я до сих пор помню ту бабёнку Датча — Аннабель, верно? Мягкие сиськи, роскошные кудри, губки сладкие, как мёд — ух, до чего славно мне было драть её и слышать, как она верещит и зовёт на помощь... Он схватил Артура за волосы, и тот попытался плюнуть в Колма, но во рту совсем пересохло, и получилось лишь снова заскрежетать зубами. Колм издал презрительный смешок: — Интересно, когда я вернусь и навещу тебя, ты будешь так же вопить и звать своего папочку Датча? — Пошёл ты... Колм расхохотался, выпрямился и вытащил револьвер, перехватил его за ствол: — Артур! О, Артур! Я скучал по тебе! Размахнувшись, он несколько раз ударил Артура рукояткой револьвера по животу и рёбрам, и от каждого удара Артур рычал от боли, а потом повис, всхлипывая и хрипя. Колм ушёл. И вскоре Артур снова потерял сознание. *** Утром, доехав до Которра-Спрингс, Чарльз не обнаружил там Мато. Вместо него его дожидалась девочка-подросток лет четырнадцати. Крепенькая, невысокая, круглолицая, очень похожая на Мато, только лицо не весёлое и дружелюбное, а суровое, смуглые тонкие губы крепко сжаты. Увидев Чарльза, девочка бросила на него строгий взгляд: — Ты Чарльз? — Да, — он спешился. — А ты... — Кимимела, — буркнула девочка, поднимаясь с земли, на которой сидела, скрестив ноги, и спрятала в складки накидки незаконченный ловец снов. Кимимела... милое имя. Означает «бабочка». А «Мато» — «медведь». Удивительное сочетание имён. Девочка подошла к Чарльзу и протянула ему свёрток: — Возьми. Я сделала всё, как ты передал брату. Чарльз окинул взглядом красивую бахрому на плечевых швах и на клапанах нагрудных карманов, на тонкую бисерную тесьму над пришитой бахромой. Он сам попросил использовать именно эти цвета. Жёлтый — знак упорства и решительности в достижении своей цели; чёрный — знак земли, в которую утекает кровь убитых врагов, цвет, предвещающий победу и славу; и синий — знак неба и воды, силы и спокойствия, мудрости и сдержанности. Артур очень вспыльчив, и иногда это мешает ему увидеть истинное положение дел. Может, этот цвет поможет ему смотреть на всё более ясными глазами. Среди бисерных вставок белели пришитые зубы — зубы оленя, в память об их первой охоте, и зубы бизона, в память о том, как они восстановили справедливость вместе. — Это прекрасная работа, Кимимела, — сказал Чарльз, улыбаясь. — Ты очень талантливая. Я принёс вам плату, давай навьючим всё на твою лошадь. Кстати, как брат? Почему он не приехал с тобой? Девочка не отвечала. Только стояла молча, опустив глаза и сжав кулаки. Чарльз испугался. Он что, напугал её? Не проявил должной тактичности и уважения к её искусству? Чем-нибудь обидел? Ему стало ещё хуже, когда Кимимела всхлипнула, и на землю закапали слёзы. — Он... пропал, — прошептала она. — Приехал сюда вчера... не вернулся. Я ждала ночь... сегодня прискакала на лошади, нашла твою куртку... а его самого нет! Она сердито утёрла слёзы кулачками. Чарльз испуганно посмотрел на неё, потом на горы. Что же могло случиться с Мато? — Кимимела, — сказал он очень спокойно. — Мы найдём твоего брата. Я умею читать следы. Но мне нужна будет твоя помощь. Здесь водятся дикие звери, так что прикрывай меня, — он вытащил из кобуры обрез. — Здесь заряд дроби. Это отпугнёт даже медведя. Но будь осторожна, держи крепко, чтобы не было больно от отдачи. Девушка кивнула и взяла оружие, которое тяжело повисло в её тонких пальцах, пальцах вышивальщицы, не воительницы. Чарльз снял с плеч лук и пошёл в сторону леса. Спустя два часа поисков, во время которых ему становилось всё хуже и хуже, и он всё чаще сплёвывал на землю кровь, они нашли первый след — разорванный окровавленный мокасин, украшенный яркой бисерной вышивкой. Кимимела испуганно застонала, а Чарльз выпрямился и оглядел лес напряжённым взглядом. Ох, как плохо. Как плохо... Тихо, осторожно они продвигались дальше, Чарльз ориентировался по поломанным веткам, следам крови на земле и деревьях. Во мху виднелись следы обуви — не мокасин, а сапог для верховой езды. Людей в сапогах было четверо. Мато сопротивлялся. Его ударили головой о дерево — к пятну крови прилипли длинные волоски. Рассматривая их, Чарльз услышал тихий стон, а потом заметил и еле видный дымок, поднимающийся среди замшелых валунов. Они подобрались поближе. Мато лежал связанный на земле возле костра. Его ноги были босы и жутко обожжены, почерневшая кожа сползала с красной воспалённой плоти. Вокруг него храпели четверо типов в длинных чёрных плащах и зелёных галстуках. Парни Колма О’Дрисколла. — Кимимела, отвернись, — спокойно сказал Чарльз и обогнул валун. В первую очередь он связал всех четверых и примотал их верёвками друг к другу, а потом подошёл к Мато. Тот слабо улыбнулся: — Здравствуй, следопыт... Чарльз быстро освободил его от верёвок, окинул взглядом его ноги. Ожоги были совсем свежие, и был шанс, что инфекция ещё не успела их поразить и проникнуть глубоко. С помощью Кимимелы, которая была бледна и тиха, но больше не плакала, он смазал ноги Мато лечебной мазью и перевязал бинтами, дал ему выпить лекарства доктора Рено. Затем свистом подозвал Таиму и подошёл к О’Дрисколлам, которые уже пришли в себя и теперь тупо хлопали глазами и мычали сквозь кляпы что-то нехорошее. Когда Чарльз перерезал горло первому, остальные взвыли, начали отчаянно дёргаться, но он точно так же убил всех остальных, потом поднял Мато на руки и усадил на Таиму. Кимимела тем временем вскочила на свою лошадь. — Показывай путь в резервацию, — попросил Чарльз, прежде чем поморщиться и снова сплюнуть кровь. Его охватили слабость и жар, боль в щеке становилась всё сильнее, но гораздо хуже было от мысли, что он мог бы опоздать, мог бы не найти Мато и обречь его на ужасную смерть... Резервация, куда они приехали ещё два часа спустя, была, наверное, самой нищей, которую Чарльз когда-либо видел. Типи были латаные и штопаные, выбежавшие навстречу люди — измождённые и худые, у нескольких лица были изуродованы сифилисом и проказой. Двое парней, выглядевших чуть поздоровее прочих, бережно понесли Мато в сторону единственного деревянного дома чуть выше по холму; парень улыбался и отпускал шуточки, не показывая, как ему больно. Другие индейцы провожали Чарльза настороженными, но не враждебными взглядами, пока он относил сумку с продуктами и патронами в типи Кимимелы. Здесь было всего два одеяла — для девочки и её брата, родителей у них не было. Выйдя из типи, Чарльз столкнулся с Парящим Орлом. Сын вождя окинул его надменным взглядом, прежде чем коротко, церемонно поклониться: — Моего отца здесь нет, но я расскажу ему о случившемся. Спасибо тебе за помощь. — Так бы любой поступил, — вежливо ответил Чарльз, но почему-то Парящий Орёл густо покраснел и посмотрел на него с откровенной яростью. Не сказав больше ни слова, он развернулся и ушёл сквозь толпу. Чарльз тоже ушёл к коновязи, чувствуя, что у него горят уши. Вот зараза! Злится, что какой-то, как он выразился, хасапа вмешивается в их дела! Чарльз уже хотел залезть обратно на лошадь, но тут его взяли за плечо. Он обернулся и увидел Пэйту. Парень благодарно улыбнулся ему: — Он просто расстроен, что сам не смог защитить одного из своих людей. Не держи на него зла. Приезжай как-нибудь ещё! И Чарльз улыбнулся ему в ответ. Улыбка ещё часто возвращалась на его лицо, пока он ехал в Клементс-Пойнт. День клонился к вечеру, и вот он уже был на подступах к лагерю. Наклонившись, чтобы сплюнуть кровь изо рта, он вдруг замер. На дороге уже была кровь. Цепочка кровавых капель, ведущих прямо на тропку через лес... Чарльза пронзила паника. В голове зашумело. Забыв об осторожности, он погнал Таиму вперёд, пролетел через лес и соскочил на землю. В лагере было тихо. Люди молча сидели у костров и столов, никто не разговаривал, не смеялся, не пел. На негнущихся ногах Чарльз дошёл до тента Артура. Заметив его, Хозия быстро приподнялся, накрыл простынёй лежащее на койке тело, но Чарльз уже успел увидеть всё. Избитое, побагровевшее лицо, следы верёвок на руках, и огромную, страшную, чёрную дыру в левом плече. Он не слышал ничего из того, что тихим голосом говорил Хозия. Не обращал внимания на то, как настойчиво тянет его за руку мисс Гримшоу. В его голове разворачивался отчаянный крик бешенства, ярости и горя. Пока он тратил время, помогая полузнакомым людям, помогая этому высокомерному сыну вождя, какие-то выродки зверски мучили Артура! Его Артура! Только сейчас он понял, что до сих пор прижимает к себе новую куртку. И внезапно ему безумно захотелось её порвать.