Убить Койота

Позже Артур вспоминал, что именно в тот момент, когда Шона убили у него на глазах, он понял, что всё кончено. Даже после Блэкуотера он ещё не осознавал масштаб бедствия, даже после побега из Валентайна у него ещё была уверенность, что всё устаканится. Он двадцать три года прожил в банде, и ему было не привыкать терять людей: Аннабель, Лиам, Деннис, Сол (правда, Сол был предателем, так что он не в счёт), братья Калландеры, Дженни и ещё с полдюжины других. Каждый раз, когда кто-то погибал в перестрелке, от ран или от болезни, Артур испытывал боль, злость, тоску, желание отомстить или поскорее забыться. Но глядя на то, как умирает Шон, он ощутил такое бессилие, такое полное, беспросветное отчаяние, что у него потемнело в глазах. В буквальном смысле. Всё вокруг словно заволоклось чёрной нефтяной плёнкой, и яркий полдень сделался тусклым и чёрно-белым, как кошмары, которые снились ему последний месяц. Именно таким — чёрно-белым — и остался у него в памяти тот день. Ещё никогда в жизни он не участвовал в настолько жёсткой перестрелке. Ленни рассказывал ему, каким адом был побег из Блэкуотера в мае — сплошной град пуль, стрелки в каждом окне — но Артур, честно говоря, думал, что парень просто преувеличивает. А сейчас сам оказался в точно такой же ситуации. В мгновение ока городок превратился в поле боя; стреляли с каждой крыши, из каждого окна, из каждого закоулка между домами. Пули свистели не переставая, так что голову не поднять. Пригибаясь, прячась за телегами, отчаянно отстреливаясь, Артур и Майка наконец смогли отбить у нападавших один из бастионов — оружейный магазин — и, засев там, перестреляли тех Греев, которые ещё не успели понять, что удача им изменила, и сделать ноги. — Убегают! Убегают, паршивцы! — хохотал Майка, стреляя вслед двум людям, в панике бросившим ружья и бегущим к лошадям. Артур поверить не мог, что этот кретин смеётся. Ему самому хотелось кричать. И он кричал, ругался, повторял имя Шона, будто бы верил, что парнишка услышит его, отряхнётся, вытащит револьвер и присоединится к драке, а потом весело хлопнет Артура по плечу и рассмеётся: «Что, старик, испугался?» Наконец на залитое кровью крыльцо собственной тюрьмы упал шериф Грей, и в городе воцарилась тишина, в буквальном смысле мёртвая. В этой мёртвой тишине громко звякали шпоры Артура, Билла и Майки, которые подошли к убитому Шону. Артур посмотрел на него, и на миг в мир вернулись краски, глаза обожгло нестерпимым алым — а потом всё вокруг снова почернело. В голове звучали собственные слова, сказанные всего сутки назад: «А у Дона есть надоедливый младший брат... Шон! Да, точно, Шон! И этот брат попадёт в беду, и друзьям придётся его спасать». Никогда больше Артур не обнимет своего надоедливого младшего братца. Никогда не рассмеётся над его шутками. Никогда не будет притворно раздражаться на его бесконечные истории и искренне беспокоиться от того, что Шон где-то пропадает. Теперь парнишка пропал навсегда. Глупая, бессмысленная смерть... И почему молодёжь гибнет так нелепо и рано, а мерзкие подлецы и гады вроде Колма О’Дрисколла, Кэтрин Брейтуэйт и Джима Каллоуэя доживают до старости? Он ехал в лагерь один, сам не свой от горя, глядя на чёрную дорогу и на чёрное небо, на котором медленно клонилось к закату чёрное солнце. Вот и Клементс-Пойнт, вот луг, мимо которого они с Шоном ехали на телеге месяц назад, и Шон заигрывал с Карен. Скошенная трава уже отросла, и по ней двигались три фигуры. Билл — ему Артур поручил похоронить Шона — шёл самым первым, сердито размахивая кулаками. За ним тяжело брели Хавьер и Чарльз, закинув за плечи лопаты. Два месяца назад они спасли Шона от тюрьмы, а теперь выкопали для него могилу. Сквозь чёрную плёнку лица парней тоже казались мёртвыми и застывшими. В полном молчании все четверо приблизились к лагерю, и до ушей Артура долетел чей-то плач. Сперва он решил, что это Карен, но быстро понял, что ошибся. Сколько он знал Карен, та никогда не плакала. Даже после того, как О’Дрисколлы пытались изнасиловать её. Даже после того, как однажды поймала пулю на ограблении, и Суонсон только с третьей попытки смог вытащить её, искромсав Карен всё плечо. Плач всё нарастал, делался всё более злым и истеричным, и Артур вдруг понял, что это Эбигейл. Она часто рыдала так после побега Джона, и когда маленький Джек болел, тоже. Сквозь плач прорывались сдавленные крики: — Глаза бы мои вас не видели! Зовёте себя сильными мужчинами, а не можете защитить одного мальчика! Где мой сын? Где?! Клянусь, если эта старуха тронет его хоть пальцем, я устрою ей ад на земле! Артур остановился, сжимая поводья в руке. Позади него застучали быстрые шаги — Чарльз и Хавьер услышали крики Эбигейл, бросились бегом в лагерь. Но Артур их уже не увидел. Чёрная плёнка перед глазами не рассеялась. Она сделалась красной. Весть о том, что Брейтуэйты похитили маленького Джека, разнеслась по лагерю в мгновение ока. Большинство мужчин тут же похватали оружие и бросились к лошадям. Джон бежал в числе первых, Артур даже издалека видел ужас в его глазах, и бессильная ярость ширилась в его сердце, душила его изнутри. Только сегодня утром, прежде чем поехать в Роудс, Артур видел, как Джон напивается под деревом вместе с Хавьером, слышал, как Джон громко жалуется на то, что Эбигейл никак не может заткнуться, а когда Эбигейл начала громко звать его с другого конца лагеря, Джон подмигнул Хавьеру, прошептал: «Ты меня не видел» и, пьяно ухмыляясь, поплёлся к лесочку близ лагеря. Тогда Артур не обратил на это особого внимания — Джон ведёт себя как засранец и пьянствует с самого утра, ничего необычного. Но сейчас он едва подавил желание отвесить Джону хорошую затрещину за то, что не уследил за своим сыном, и что теперь строит из себя храброго спасителя. — Я убью их! — бушевал Джон на всём пути к усадьбе Брейтуэйтов. — Клянусь, я убью их всех! — Спокойно, Джон, говорить буду я, — урезонил его Датч. Однако всем было ясно, что разговорами ничего не поправишь. Пришпорив лошадей, бандиты скакали по дубовой аллее к усадьбе Брейтуэйтов, освещённой яркими огнями — их ждали. И встретили шквальным огнём. Пока Билл, Чарльз, Ленни и Хавьер прикрывали их, Артур, Хозия, Датч и Джон смогли пробиться в усадьбу. С каким-то диким, осатанелым наслаждением Артур ломал двери, крушил дорогую мебель, всаживал пули в любую лощёную рожу, которая только выглядывала ему навстречу. Для некоторых, впрочем, он быстрой смерти пожалел: молотил кулаками, разбивая лица до неузнаваемости, стрелял в живот, пригвождал ножом ладони к дорогому паркету и пинал сапогом по рёбрам, по почкам и по яйцам, слушая гнусавые вопли боли, снова и снова рыча один и тот же вопрос: где мальчик? В других комнатах слышались крики Хозии и Джона. Они искали Джека повсюду, переворачивали каждый стол, роняли каждый шкаф. Малыша нигде не было. А снаружи тем временем бушевала настоящая битва. Едва разделавшись с теми врагами, кто засел у главного входа, Чарльз и Хавьер услышали топот и ржание со стороны сада. Они побежали туда, краем глаза Чарльз увидел, как Ленни прячется за колоннами по северному фасаду, временами высовываясь и ловко, метко стреляя в скачущих Брейтуэйтов. Он сам несколько раз разрядил свой обрез, но больше сосредоточился на ближнем бою, с криком бросаясь на любого, кто слишком близко пробивался к дому. Было темно, и сад освещали только вспышки выстрелов, а потому в какой-то момент Чарльз не заметил подобравшегося к нему врага, который сильно ударил его по руке чем-то тупым — прикладом, наверное. Чарльз переложил томагавк в левую руку, развернулся — но нападавшего уже не было. Он ещё успел увидеть, как Хавьер прижимает одного из Брейтуэйтов к стене, вонзает ему нож в горло, а потом Ленни выбежал из-за колонны, махнул рукой, и Чарльз и Хавьер побежали за ним. Все окна и двери в усадьбе были открыты, и за ними бушевало пламя. При виде этого Чарльз обмер от страха, но тут увидел, что Артур и остальные живы — они столпились вокруг старой женщины, лежащей на земле. Та кричала и сыпала проклятьями, оскорбляя Датча и Хозию последними словами, но Хозия снова и снова спрашивал у неё холодным и твёрдым голосом: — Зачем вы украли мальчика, миссис Брейтуэйт? — Вы украли мою выпивку! Вы украли моих лошадей! Вы убили моих сыновей, проклятые янки! — ярилась старуха. Чарльз уже не раз видел, как бандиты жестоко расправляются с фермерами и их семьями, но сейчас, глядя на Кэтрин Брейтуэйт, ощущая на своих руках кровь её родных, он не чувствовал ни тени потрясения и страха, которые испытывал тогда. Только отвращение и жестокую радость. Эта гнусная тварь осмелилась захватить в заложники ребёнка, разлучить мать и сына, как когда-то с самим Чарльзом и его мамой поступили озверевшие от безнаказанности солдаты. Ей нет и не может быть прощения. И, кажется, Брейтуэйт уже сама это поняла — потому что в конце концов призналась, что её сыновья похитили Джека и увезли его в Сен-Дени, к человеку по имени Анджело Бронте. Сказав это, она вскочила на ноги и бросилась обратно в горящую усадьбу, и никто из бандитов не оглянулся ей вслед. Шагая в тень дубов, где их дожидались лошади, Чарльз почувствовал, как его берут за руку. Оглянувшись, он увидел Хавьера. Тот молча поднял ладонь, покрытую кровью. Чарльз покосился на свою правую руку. Рукав потемнел, с него срывались мелкие капли. Только увидев обгорелую дырочку у самого плеча, он понял, что тот тупой удар на самом деле был выстрелом. ...Снова, как после возвращения Артура из плена, лагерь погрузился в напряжённую тишину. Утреннее солнце заливало поляну прозрачным золотом, щебетали птицы, шелестели волны на берегу, но никто не беседовал, не смеялся за чашкой кофе, не спрашивал у Пирсона, скоро ли завтрак. Датч, Артур, Хозия и Джон сидели за столом, обсуждая случившееся так тихо, что никто не мог их услышать. В том числе и Чарльз, который сидел далеко от них, возле фургона Штрауса, и пытался не скулить от боли. Пуля засела неглубоко, и мисс Гримшоу вытащила её пинцетом быстро и ловко, но потом Штраус залил рану каким-то жутко обжигающим средством, и Чарльз до сих пор дышал прерывисто и тяжело, обхватив рукой перевязанное плечо. Судя по тому, как сердито хмурился и вполголоса ругался Ленни, которому Штраус промокал ссадины и синяки, ему тоже пришлось несладко. Чарльз невольно позавидовал Хавьеру: тот вышел из боя практически невредимым, и сразу же попал в руки Тилли, которая больше никого к нему не подпустила. Прямо сейчас девушка медленно, аккуратно перевязывала Хавьеру правую ладонь, на которой нож одного из Брейтуэйтов оставил глубокий порез. — Я в порядке, cerezita[1], — сказал он, улыбаясь. Тилли нахмурилась, затянула узелок марли: — Вот теперь в порядке. А мог бы подхватить заразу. — Не волнуйся. Вот увидишь, скоро мы вернём Джека, и я буду играть на гитаре всю ночь. И первую песню выберешь ты. — Правда? — Тилли подняла глаза, задумчиво улыбнулась и тихо попросила: — Тогда сыграй Cielito Lindo. Она мне очень нравится. — Всё, что скажешь, — ответил Хавьер, уже не улыбаясь. Пользуясь тем, что на них падает тень фургона, а мисс Гримшоу нет поблизости, он осторожно сжал пальчики Тилли в своей забинтованной ладони. Чарльз с трудом удержался от растроганной улыбки и быстро отвернулся. Как раз в это время Штраус выпрямился и сухо сказал: — Всё, мистер Саммерс, я с вами закончил. — Хвала Господу, — пробормотал Ленни. — Много у нас раненых? — У вас и мистера Моргана обширные кровоподтёки, у мистера Смита пулевое, у мистера Эскуэллы ножевое, — сухо ответил Штраус, собирая свои инструменты в чемоданчик. — Ну, и ещё мистер Уильямсон. — А что с мистером Уильямсоном? Пуля? — спросил Ленни. — Дробь? — спросил Чарльз. — Нож? — спросил Хавьер. Штраус окинул холодным взглядом полные надежды лица парней и невозмутимо ответил: — Мистер Уильямсон споткнулся об одного из поверженных врагов и подвернул ногу... Господа, перестаньте ухмыляться, или я вам всем дам касторки! Чарльз, Тилли, Ленни и Хавьер изо всех сил старались не смеяться, но тут не выдержали и хором прыснули. Не только из-за Билла, но и просто от того, что на них свалилось слишком много бед, и плакать и бояться сил уже не было. — Пойду посторожу подступы к лагерю, — подмигнул Ленни и застегнул рубашку. Чарльз поднялся на ноги и, придерживая рукой раненое плечо, пошёл к своей палатке. Но тут Ленни, не успев далеко отойти, резко вскрикнул: — Датч! У нас гости! Чарльз обернулся. По направлению к ним неторопливо и важно шагали двое типов в идеально отглаженных костюмах и шляпах-котелках. Краем глаза Чарльз заметил, как Артур вскакивает из-за стола, инстинктивно хватаясь за револьвер, и сразу понял, кто эти незнакомцы. Агенты Пинкертона. Те самые, которые подловили Артура во время рыбалки с Джеком полтора месяца назад. Законники нашли их. *** — И всё-таки, почему они уехали? — спросил Хавьер, мрачно глядя на солнечный зайчик, прыгающий на гравированной рукоятке револьвера. Он уже несколько раз пытался прокрутить револьвер на пальце, но раненая рука плохо слушалась, он раздражался сам и раздражал Чарльза, который сидел рядом с ним на крыльце старого дома, прислонившись здоровым плечом к нагретой солнцем деревянной колонне. Чарльз вздохнул: — Двенадцать. — Что — двенадцать? — Ты задавал этот вопрос двенадцать раз за вчера и за сегодня. Придумай что-нибудь поинтереснее, может, и отвечу. Хавьер недовольно засопел в ответ и снова принялся мучить револьвер. Чарльз прислонился к колонне виском. Кроме постоянно ноющей раны, у него ещё и разболелась голова — наверное, от духоты. А может, от усталости. В последние двое суток спал он исключительно урывками. Артур и Датч уехали в Сен-Дени, искать таинственного Анджело Бронте; сегодня утром, не выдержав постоянных слёз и упрёков Эбигейл, туда уехал и Джон. В их отсутствие Чарльз, Хавьер, Ленни и Хозия постоянно патрулировали периметр лагеря, и не напрасно. Ведь им снова пришлось переехать. На этот раз — на болота. В полуразвалившийся особняк под названием Шейди-Белль, который до этого оккупировала банда рейдеров Лемойна. Джон и Артур перебили небольшой отряд, засевший в усадьбе, но остальные разбойники быстро выяснили, что база потеряна, и шныряли поблизости, а один раз даже обстреляли дом — к счастью, никто не пострадал, даже курицы Пирсона не всполошились. Кажется, несчастные несушки уже ко всему привыкли. В отличие от Чарльза. — Почему? — снова спросил Хавьер. — Они застали нас врасплох. Могли перестрелять, как цыплят. Почему они просто наговорили Датчу угроз и уехали? — Может, потому, что их было только двое против двадцати человек, и в перестрелке они не продержались бы и минуты? — монотонно повторил Чарльз то, что уже отвечал Хавьеру несколько раз. Шесть, если быть точнее. Хавьер снова прокрутил револьвер в руке, не удержал, ствол громко брякнул о доски, и Чарльз стиснул зубы, борясь с приступом головной боли. — А почему их было только двое? Почему не двадцать? Не тридцать, не пятьдесят? Ты сам помнишь, сколько швали собралось в Блэкуотере, так почему... — Хавьер, я тебя сейчас стукну, — сказал Чарльз. Хавьер яростно посмотрел на него горящими глазами, покрасневшими от бессонных ночей, но ничего не сказал, только повернулся к Эбигейл, которая как раз вышла из-за угла дома. Шагала она быстро, с какой-то злостью вонзая в грязь каблуки стоптанных башмаков — верный знак, что она на взводе. Остановившись перед Чарльзом и Хавьером, Эбигейл уперла сжатые кулаки в бока, окинула парней взглядом злых заплаканных глаз: — Сидите? Ну, давайте, сидите и болтайте без дела! Мой сын! У них мой сын! — она всхлипнула, прижала ладонь к дрожащим губам, потом снова взмахнула кулаком: — Целая толпа мужиков, не можете за одним мальчиком уследить! — Эбигейл, нас с Чарльзом даже не было в лагере, — сказал Хавьер. — И мы не пьянствовали в салуне, а товарища хоронили. Не тебе одной плохо. Эбигейл немного покраснела, но тут же сорвалась снова: — Ну, сейчас-то вы здесь, хотя могли бы поехать в Сен-Дени, помочь... Хавьер вскочил на ноги, навис над Эбигейл: — Ты мне не указывай! У тебя уже есть мужчина, чтобы под каблук загонять! — Хавьер! — вмешался Чарльз, поднимаясь на ноги, но Хавьер продолжал бушевать: — Лучше бы, вместо того, чтобы ныть и беситься, взяла ружьё и постояла бы немного на страже! Ленни уже наверняка с ног валится! А Карен его заменить не может — сама видишь, в каком она состоянии! — Ты же знаешь, что я плохо стреляю, — сдавленно ответила Эбигейл. Хавьер презрительно скривился: — Знаю. Тебя в банду не за стрельбу взяли. — Хавьер! — угрожающе повысил голос Чарльз. Шагнул к Эбигейл, осторожно дотронулся кончиками пальцев до её плеча: — Послушай, Эбигейл, Артур не даст ребёнку пропасть. — Да хоть ты не лезь! — закричала Эбигейл, с силой хлопая его по руке. — Ты не представляешь, каково мне! Не представляешь! — Не представляю, — согласился Чарльз. Почему-то это расстроило Эбигейл сильнее, чем прямая агрессия. Она закрыла лицо руками и убежала, заливаясь слезами. — М-да-а-а, отхватил Джон себе счастье, — уничижительно бросил Хавьер, снова садясь на крыльцо. Чарльз спустился со ступенек: — Пойду проедусь. — Куда? Ты же ранен! И Ленни тебя сменил всего полчаса назад, а ну вернись! — Ночью в лесу костёр горел, посмотрю, не рейдеры ли это, — откликнулся Чарльз через плечо. — Гостей мы не ждём, согласен? Перед отъездом Чарльз ещё заглянул к Хозии, кратко объяснил, куда и зачем едет. Хозия молча кивнул. За последние два дня он сильно сдал. Держался хладнокровно и уверенно, как всегда, но глаза у него потухли, стали похожи на тусклые никелевые монеты. Чарльз не удержался, присел к нему на соседний ящик, бережно сжал его руку, очень хрупкую по сравнению с его собственными большими ладонями: — Мистер Мэттьюс, Артур справится. Вы же сами говорили: он самый сильный и упрямый из всех. Хозия посмотрел на Чарльза и слабо улыбнулся уголком рта. Похлопал его по руке: — Спасибо, сынок. Не задерживайся долго. Чарльз миновал границу усадьбы, краем глаза заметив Карен — девушка сидела в беседке и, судя по всему, крепко спала. Рядом под деревом плакала Эбигейл, а красный от смущения Киран, сам чуть не плача, снова и снова повторял ей, что он не виноват в похищении Джека, он действительно видел поблизости парочку странных типов, но просто не подумал, что кто-то решится на такое злодеяние. Чем закончится разговор, Чарльз слушать не стал. Он сел на Таиму и направил её через лес, по пути кивнув Ленни. Ехать пришлось недолго — уже скоро он нашёл кострище. Огонь разводили у стен разрушенной церкви, рядом с которой простиралось поле битвы времён Гражданской войны. Повинуясь какому-то внезапному озорному порыву, Чарльз взбежал по камням и упавшему наискосок потолку и поднялся повыше. Видно, когда-то здесь был чердак, или как там называется это помещение в церкви. В любом случае, сейчас здесь не было ничего, кроме обломков камней. Один из камней выглядел чуть менее пыльным, чем остальные. Чарльз приподнял его и обнаружил квадратную ямку, а в ямке чей-то схрон — бутылку виски, солёную говядину и пачку дорогих сигарет с яркой карточкой. Еду он запихал в сумку, а карточку бережно положил в нагрудный карман жилета. Артур их собирает. Ему будет приятно. Ещё в тайнике оказалась захватанная грязными пальцами брошюрка об опасности, что грозит белым американцам от еврейского правительства, которое дало неграм гражданские права, и на самом дне — старая, вытертая кобура с потускневшей нашивкой в виде знака, который Чарльз помнил и ненавидел с детства — двух скрещённых сабель. Вместо пистолета в кобуре лежала стопка денег. Подойдя к выбитому окну, Чарльз сел на подоконник и пересчитал деньги, потом сунул их в карман и посидел ещё немного, болтая ногами и глядя на заброшенное поле битвы, на заросшие бурьяном траншеи и ржавеющие пушки, на ворон, которые всё кружились и кружились над полем, будто и вправду надеясь склевать ещё одну крупицу мяса с давно иссохших костей. Над полем голубело небо, высокое и ясное, подёрнутое белыми перистыми облаками. Уже август. Ночью на небе снова будут сиять августовские звёзды, крупные, как вишни. В небе кружил сокол, высматривая добычу, потом резко сложил крылья и спикировал вниз. Чарльз проследил за его падением с улыбкой на губах: до чего же смелое создание, падает и не боится! Так чего бояться ему самому? Да, вокруг опасно, и каждый день как последний, но теперь, когда в его сердце снова поселилось это сладкое чувство падения и полёта, ему совсем не страшно. По крайней мере, за себя. А вот за Артура... Тут он услышал звон сбруи. Быстро слез с подоконника, лёг на крошащийся пол, выглянул сквозь дыру. Со стороны реки приблизился всадник, привязал коня к обломку стены и присел к погасшему кострищу. Чарльз тихо спустился вниз и выхватил свой обрез как раз в ту же секунду, как незнакомец круто развернулся к нему с оружием в руке. Это был невысокий мужчина с курчавыми каштановыми волосами и практически белой кожей. Квартерон. Или даже октарон. Впрочем, здесь, на юге, такие тонкости значения не имеют — любой, в чьих жилах течёт хоть капля африканской крови, считается чёрным. Одежда у него была запылённая, но не бедная — не лучший костюм для того, чтобы прятаться в развалинах. — Тебя банк прислал? — выпалил незнакомец. Чарльз пожал плечами: — А я похож на человека, который работает в банке? — Нет, но ты очень похож на человека, который будет кулаками выбивать долг, — отозвался незнакомец, но револьвер почему-то опустил. Чарльз подошёл поближе, наклонился к разгорающимся углям и зажёг сигарету: — Значит, вы прячетесь от коллекторов? Это вы разжигали костёр ночью? — Я, — кивнул мужчина, ставя на обугленный кирпич возле костра жестяной кофейник. — Кофе выпьешь? Раз уж пришёл. — Спасибо, не надо. Уходи отсюда. Раз уж на «ты». — А что, ты здесь сам намерен поселиться? — спросил незнакомец. Чарльз пожал плечами. Незнакомец прячется от банка. Уж не ему ли принадлежал клад на втором этаже? Книжонку мог и для отвода глаз положить. — Сегодня меня здесь уже не будет, — сообщил незнакомец, со злобой глядя в сторону. — На закате за мной придёт лодка, махну на Север, в Нью-Йорк. Давно пора было уезжать из этой помойки, да хотел напоследок денег заработать. Старый Тэвиш Грей обещал неплохо заплатить за то, что я подлатаю стены у «Банк оф Роудс». Но два дня назад его сынка-шерифа застрелили, а сам старик наложил на себя руки. Теперь всеми делами заправляет Скотт Грей. Нанял другого подрядчика. Белого, как извёстка, на которой тот экономит. А меня попёр. Ещё и я ему должен остался. Но платить мне нечем. Может подтереться своей распиской. Так ему и передай. — Я не работаю на Греев. И на банк тоже не работаю, — Чарльз стряхнул пепел с сигареты, глядя в глаза незнакомцу. — Говоришь, они тебя обманули? — Обули, как дурачка. Одна радость — не меня одного. Семейка Грей держит весь город в кулаке. У Скотта таких расписок — хоть потолок оклеивай. Проще сказать, кто в городе ему не должен. Такому дай волю — с собственной родни три шкуры сдерёт. — Да, беда. Но иногда в жизни случается удача. Может быть, твоя расписка пропадёт из банка. Допустим, кто-то украдёт её. Разорвёт. Сожжёт, — Чарльз снова поднёс сигарету к губам, неторопливо затянулся, давая незнакомцу время подумать. И незнакомец думал, недоверие в его карих глазах сменялось хитринкой: — Тогда, я думаю, этот кто-то должен подождать ещё две недели. За это время новый подрядчик успеет достроить стену. Этот кто-то должен сломать её. Но придётся поторопиться. — Сложно, — невозмутимо сказал Чарльз. — Сложно, долго и опасно. Кто-то должен знать, что рискует своей жизнью не только ради клочка бумаги. Кто-то должен получить план банка, и точно видеть, где находится шкаф с документами и все сейфы. — А вот за это, — незнакомец ухмыльнулся, — кое-кому придётся заплатить. Не моргнув глазом, Чарльз вытащил из кармана пачку денег и положил её на камень. Незнакомец явно не ожидал этого. Будто не веря, прикоснулся к пачке, потом быстро сгрёб её за пазуху. Чарльз мысленно вздохнул с облегчением. Значит, это был не его схрон. Незнакомец вытащил из сумки свёрнутый листок плотной бумаги, сунул его Чарльзу: — Вот план. Надеюсь, кто-то сможет неплохо подзаработать. — Надеюсь, кто-то сможет хорошо устроиться в Нью-Йорке, — сказал Чарльз и ушёл, напоследок прикоснувшись к шляпе, и незнакомец улыбнулся ему в ответ. Подъезжая к Роудсу, Чарльз почувствовал, как нарастает тревога. Он не видел смерть Шона, но ведь он уже приезжал сюда с Артуром. Нельзя никому попасться на глаза: у него слишком приметная внешность. К счастью, банк находился в самом конце улицы, и совсем рядом начинался лес. Заняв пост за деревьями, Чарльз понаблюдал за рабочими, которые клали новые кирпичные стены медленно-медленно, изнывая от жары, оживившись лишь когда появился хозяин банка — Скотт Грей, крепкий краснолицый детина, важный и крикливый. Чарльз наблюдал за ним и думал о Шоне. Он не участвовал в перестрелке вместе с Артуром. Не смог отомстить за Шона, смог лишь его похоронить. Он отомстит теперь. Украдёт у Скотта Грея все его деньги и все его расписки. Окончательно отнимет у его семьи власть над этим городком, и сделает это под покровом ночи, как и полагается коварному краснокожему варвару. Пока он сидел в засаде, наступил вечер, и плечо разнылось так, что впору деревья зубами грызть. Вместо того чтобы вернуться в Шейди-Белль, Чарльз поехал в Дьюберри-Крик. Глупо тратить таопе пежута на такой пустяк, как рана в плече, но поискать надо — мало ли сколько впереди будет ран... Склонившись над освещёнными закатом костями, он вдруг услышал насмешливый голос: — Всё ещё веришь в сказки стариков, Чарльз? Парящий Орёл спешился и подошёл к Чарльзу, глядя на него со смесью интереса и раздражения. Чарльз выпрямился: — Парящий Орёл. Что ты здесь делаешь? — Это земля моего народа, подло отнятая у нас, — холодно ответил тот. — Я имею право передвигаться по ней. — Хорошо. — Я сегодня был в Сен-Дени, — всё так же надменно продолжал Парящий Орёл. — Мой отец всё ещё там, должен скоро приехать на поезде на станцию Эмеральд, а дальше мы вместе вернёмся в резервацию. Он думает, что может решить болтовнёй вопрос, который надо решить оружием, — в его голосе прозвучала горечь и злоба, и Чарльз не знал, как на это реагировать: — Хорошо. А со мной-то ты зачем разговариваешь? — Я рад, что встретил тебя, — отозвался Парящий Орёл таким голосом, что сразу было ясно: ни черта он не рад. — Я кое-что знаю о тебе, Чарльз Смит. — Откуда знаешь фамилию? — спокойно спросил Чарльз. — Два месяца назад мы поймали браконьера на нашей земле. Пьяного и напуганного. Он рассказал нам о жестоком бандите, не то чёрном, не то индейце, со шрамом в виде молнии на лице. Этот бандит пришёл в ярость из-за убитых бизонов и застрелил его друга из дробовика. Потом я встретил тебя. Потом узнал от своих людей, которые ездили в Блэкуотер, что тебя разыскивают за ограбление. А потом уже вспомнил, что и раньше слышал твоё имя. Тебя знают много людей. Ты многим помогал. И ты чтишь традиции, хоть ты и не один из нас. — Рад слышать, — сказал Чарльз так же холодно и отстранённо, как говорил с ним Парящий Орёл, гадая, что сыну вождя понадобилось от того, кто не один из них. Парящий Орёл замолчал, его лицо дрогнуло, в красивых глазах, отливающих пурпуром в свете фиолетовых сумерек, мелькнуло что-то болезненное, мучительное, как глубокая рана. Что-то гнетёт его. Грызёт изнутри. И Чарльз вдруг ощутил сочувствие. — Армия уже забрала у нас наши земли, забрала наше прошлое, — с хорошо скрытой болью произнёс Парящий Орёл. — Теперь она забрала будущее. Детей. Тринадцать мальчиков из нашей резервации были насильно увезены в Ван Хорн. Там их посадят на корабль и отвезут вверх по реке, отправят в какую-то мерзкую рекрутскую школу. Отец запретил мне посылать людей для их спасения. Сказал, что он уладит вопрос миром. И он прав, — добавил он со злостью. — Если армия заподозрит, что мы в этом замешаны, у них появится ещё один повод нас угнетать. Но по голосу было ясно, что на самом деле ему не терпится броситься спасать детей племени. Должно быть, ему кажется это ужасно унизительным — просить о помощи известного преступника, лишь бы не бросить тень на племя. Чарльз начал вспоминать, сколько раз он бросался на помощь другим индейцам, и как холодно они выпроваживали его прочь, как только работа была сделана. У него тоже была гордость. Он тоже не хотел унижаться. Но там тринадцать детей. Они, конечно, не такие малыши, как четырёхлетний Джек. Раз их везут в школу, значит, им лет по десять-одиннадцать. По меркам индейцев — почти взрослые, годика через три пора проходить инициацию. И всё же — дети. Напуганные, одинокие. Такие же, каким был он сам когда-то. Чарльз поднял голову и посмотрел в глаза Парящего Орла. Столько всего было в этих глазах — и гордость, и смущение, и пренебрежение, и едва заметная надежда. — Когда уходит корабль? — спросил Чарльз. *** Под кронами старых деревьев, окружавших Шейди-Белль, звенела гитара и гремел смех. Почти двадцать голосов невпопад, но весело и бойко, вторили мелодичному голосу Хавьера: Ay, ay, ay, ay, Canta y no llores, Porque cantando se alegran, Cielito lindo, los corazones Артур пел вместе со всеми, не обращая внимания на небольшой кашель, который начался сегодня утром — наверное, он простудился в ту дождливую ночь на болоте. Ничего страшного, через пару дней всё пройдёт. Это полная ерунда по сравнению с тем, что они потеряли Шона. И с тем, что они всё-таки смогли вернуть маленького Джека. Сколько тревог обрушились на него за эти два дня, сколько ужасов он вспомнил, и ещё больше — придумал. Как больно было вновь ощутить это кошмарное чувство — осознание, что твой ребёнок в опасности, и бессилие что-либо сделать. Выворачивающая, убийственная боль. Такого врагу не пожелаешь. Сейчас, вспоминая, как Кэтрин Брейтуэйт бежала обратно в горящий дом, где огонь уже охватил трупы её детей, он даже чувствовал что-то вроде жалости. Он посмотрел на Джона и Эбигейл, которые сидели бок о бок на бревне у костра. Эбигейл сияла от счастья, обнимая Джека, а Джон... Джон улыбался тоже. Артур вспомнил, как они вдвоём выполняли поручение этого скользкого подозрительного типа, Анджело Бронте, в обмен на возвращение Джека, и как Джон неуверенно пробормотал: «Бедный малыш, я не был ему хорошим отцом». Как радостно мальчик выбежал ему навстречу из особняка Бронте, и как Джон обнял его, чего не делал раньше ни разу. Кажется, до Джона всё-таки дошло, что он имел и что мог потерять. Что ж, тем лучше. От Джона его взгляд переместился к Мэри-Бет, танцующей на краю круга, освещённого костром, к Сьюзан и Тилли, которые подпевали Хавьеру, к Датчу, который подносил сигару к улыбающимся губам. А потом к Чарльзу, который весь вечер тихонько сидел за столом, улыбаясь, но не подпевая. И отвернуться от него Артур уже был не в силах. Как стрелка компаса дрожит и мечется, но потом указывает прямо на сияющую Полярную звезду, и больше уже не колеблется. Проклятье, как же Артур по нему скучал. Всего пару дней не видел, а уже соскучился. Они так и не смогли поговорить обо всём, что случилось. Может, сейчас самое время? Артур допил своё пиво и подошёл к столу, чтобы положить пустую бутылку в ящик. Новую брать не стал — сегодня он не станет надираться, как после возвращения Шона. Пока все отвернулись к Хавьеру, звонко распевая последний припев, Артур осторожно прикоснулся к плечу Чарльза, смахнул с него растрёпанные волосы, погладил кончиками пальцев плотный бинт: — Когда все разойдутся, зайди ко мне, — тихо сказал он. Чарльз посмотрел на него с улыбкой и кивнул. И сердце Артура дрогнуло от радости. В этот момент он окончательно понял: очередное испытание осталось позади, он снова дома. Песня следовала за песней, а потом гитарный перезвон прервал гром, и в кронах деревьев зашумел неистовый августовский ливень. Девушки со смехом кинулись в беседку; позади всех бежала Тилли, накинув на голову куртку Хавьера и таща за руку его самого, и он послушно бежал вслед за ней, смеясь и прижимая другой рукой гитару к груди. Джон, Эбигейл и Джек уже давно ушли в дом; Артур слышал, как Джон сбивчиво и неловко предлагает Эбигейл и малышу переехать в его комнату, и внутренне порадовался: дурак взрослеет прямо-таки на глазах. Дождь шумел, не умолкая, и Артур ушёл в дом, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, в комнату, которую ему выделила Сьюзан. Пока он был в городе, мисс Гримшоу и остальные уже успели перетаскать сюда все его вещи: койку, сундук с одеждой, таз и зеркало для бритья. Артур провёл рукой по отросшей щетине, сел на кровать. Снаружи постепенно стихали голоса и смех. В соседней комнате тихо разговаривали о чём-то Эбигейл и Джон; дальше по коридору слышались голоса Датча и Молли, и судя по тому, каким резким и плаксивым сделался голос мисс О’Ши, и каким напряжённым — голос Датча, разговор у них явно был более непростой, чем у другой пары. На первом этаже слышался скрип половиц: девушки бродили по комнатам, укладывались спать на продавленных диванах и старых матрасах, наверняка и парням выделили комнатку — все спальники и палатки снаружи вымокли до нитки. И чем тише становились все эти звуки, чем громче становился шум утихающего дождя, тем громче стучала кровь в висках Артура. Артур то мерял шагами свою комнату, то замирал на месте, сжимая кулаки. Как всегда, он не смог усидеть на месте от волнения — хотя с чего ему волноваться? Что он ждёт от этого разговора? Ну, расскажет Чарльзу про то, как прошла спасательная операция, спросит, как он себя чувствует после ранения — вот, собственно, и всё. Но даже такой разговор могут услышать сквозь эти тонкие стены. Ох, не надо было звать Чарльза сюда. Надо было уехать куда-нибудь, или хотя бы уйти на край лагеря, где их точно никто не подслушает... кроме, разве что, аллигаторов, которые наверняка очень голодны. Артур постарался сосредоточиться на мыслях о гигантских клыках и злобных глазах, и это его, как ни странно, успокоило. Он сделал глубокий вдох, не обращая внимания на слабую боль в груди, немного расстегнул воротник, посмотрел в окно, отметив, что дождь почти стих, и тут позади бесшумно отворилась дверь. Артур быстро развернулся. Чарльз шагнул в комнату, плотно закрыл дверь за собой и повернулся к Артуру. Свет лампы на подоконнике отражался в его глазах, губы слегка дрогнули, и было видно, что он с трудом сдерживает волнение. — Ты как поднялся? — осипшим голосом спросил Артур. — Лестница скрипучая, а я ничего не услышал. — Я запомнил, какие ступеньки скрипят. Чтобы не разбудить тебя, когда снова сюда пойду. — Чего? — Артур почувствовал, что у него горят щёки. В смысле, не разбудить? Чего это он собрался делать в его комнате, пока Артур спит? Чарльз кивнул в сторону стола, на котором были разложены патроны и стрелы, и Артур перевёл дыхание, но румянец никуда не делся: его палатка или комната уже много лет служат арсеналом банды, пора бы уж запомнить... — Ах. Ну да, — выдохнул он смешок. Не отрывая от него глаз, улыбаясь мягкой улыбкой, Чарльз шагнул вперёд, так что теперь они стояли совсем близко, только руку протянуть, а вот на это-то у них как раз не хватало духу. Артур глухо кашлянул, провёл по лицу непослушной рукой, собираясь заговорить и сам не зная, что он хочет сказать, но тут Чарльз заговорил первым: — Мне надо уехать. — Что? — Артур тряхнул головой, внимательно посмотрел на него: — Куда? — Помнишь, мы видели индейцев на переправе? Я недавно познакомился с одним из них. Это сын вождя, Парящий Орёл. — Парящий Орёл? Я с ним знаком. Видел его сегодня днём в городе. Его и его отца. Узнали меня по плакатам, поручили мне кое-какое дело, заплатить обещали. — Какое дело? — нахмурился Чарльз. — Не знаю пока. Парящий Орёл сказал, что встретит меня во Внутренних Землях завтра. Кажется, им здорово нужна помощь. — Меня он тоже попросил о помощи. Солдаты увезли мальчишек из его племени. Их хотят запихнуть в одну из этих рекрутских школ, или вроде того. Чарльз говорил тихо и сдержанно, как всегда, но как-то очень уж быстро, точно боялся, что Артур начнёт его отговаривать — и, откровенно говоря, Артур уже собирался начать это делать. Не стоит связываться с армией, тем более в одиночку. Но что-то заставило его выслушать Чарльза до конца. — Я проберусь туда ночью, и отправлю их домой. Быстро и чисто. Никто не поймёт, что случилось. Никто не подумает, что это связано с вами. — Хочешь, я поеду с тобой? — Нет, — опять как-то очень быстро ответил Чарльз. — Я думаю, что для меня это важнее, чем для тебя. Я справлюсь один. — Ну... — Артур пожал плечами, стараясь игнорировать тревожное стеснение в груди. — Ну, как скажешь. — И вот ещё что, — Чарльз ещё понизил голос, хотя, казалось бы, куда уж ниже. — Пообещай, что никому не скажешь. Вдруг Датчу не понравится, что я полез в это дело. Честное слово, Артур, я не оставлю следов. Вам ничто не угрожает. Я уже много раз портил жизнь военным, — его глаза зловеще блеснули в лунном свете, но тут же снова смягчились, обсидиан опять сделался бархатом. Глядя в эти завораживающие глаза, Артур проговорил: — Конечно. Просто будь осторожен. — Буду, — Чарльз опять слегка улыбнулся. — Я вернусь очень быстро. Ты не успеешь сказать «Солёные потроха». — Солёные потроха. — Ну... не настолько быстро. — Ладно, — Артур усмехнулся, покачал головой, глядя ему в глаза. — Не буду тебя задерживать. Ты достаточно спасал мою шкуру, брат. Чарльз замер, точно не расслышав. Его глаза затуманились, потом снова сделались ясными, блестящими. — Брат, — тихо повторил он, на миг сжал губы, точно пробуя это слово на вкус, неуверенно улыбнулся. — Никто меня так не называл. Ты серьёзно? — Чертовски серьёзно, — глухо сказал Артур, протянул руку и погладил пальцем бровь Чарльза, пересечённую коротеньким белым шрамом. И вдруг Чарльз бросился к нему и обнял его так крепко, что если бы не рана в плече — точно поднял бы в воздух. — Ну-ну, — хрипло сказал Артур, хлопая его по спине, стараясь скрыть совсем не дружескую дрожь в своём голосе. — Ты больно-то не радуйся, вот начну тебя шпынять, как Марстона — ещё пожалеешь, что побратались. — Никогда не пожалею, — счастливо выдохнул Чарльз у него над ухом, и хотя его дыхание было горячим, у Артура по шее побежали мурашки. — Спасибо. Он отстранился, отступил на шаг, и как бы сильно Артур ни был взбудоражен его видом, его близостью, его теплом, которое он всё ещё ощущал всем своим телом, он смог услышать сквозь сладкий туман в голове скрип старой лестницы. Кто-то поднимался в комнату. Не отрывая от Артура восторженного взгляда, Чарльз протянул руку в сторону, вслепую зашарил по верстаку, схватил пучок стрел, смахнул несколько коробок с патронами, которые загрохотали по полу, и эхо разнеслось по всему дому. — Тихо там! — Эй, у меня ребёнок спит! — Морган, угомонись! — О-о-о, мешают спать пожилому человеку... Голоса Хозии, Эбигейл, Джона и Дядюшки прозвучали для Артура совсем глухо, так же как и грохот коробок, и скрип ступенек, который всё приближался. Держа стрелы перед собой как доказательство того, что у него была уважительная причина заглянуть к Артуру, Чарльз всё так же, спиной вперёд, отошёл к двери, ещё раз улыбнулся Артуру на прощание и покинул комнату. Артур кинулся на кровать, отвернулся к стене и старательно засопел. Кто бы ни сюда ни шёл — ему сейчас не до разговоров. За спиной заскрипела дверь, затрещали половицы под тяжёлыми шагами, комнату наполнил запах перегара — ну, конечно, Билл. — Спишь, Морган? Артур не ответил. Он едва слышал, как Билл роется среди патронов и уходит, как снаружи совсем затихает шум дождя. Он закрыл глаза, снова вспоминая короткое радостное объятие, и в сердце разворачивалась сладкая боль. Ох, почему они с Чарльзом не встретились раньше? Почему Артур не воспитывал его с юности, как воспитывал Джона, Шона, Ленни? Тогда слово «брат» было бы искренним. Тогда, глядя на Чарльза, он бы видел перед собой юнца, которого надо оберегать и учить, а не взрослого мужчину, которого можно желать и любить. Тогда он бы чувствовал себя рядом с ним взрослым, а не тешил себя мыслью, что он всё ещё молод. Десять лет... Умом Артур понимал, что между ними слишком большая разница в возрасте, что ещё не так давно Чарльз был совсем пацаном, как Ленни или бедный Шон... но сердце и тело этого понимать не желали. В чувствах, которые он к нему испытывал, не было ничего братского или отцовского. Только мужское, взрослое, ревнивое. И всё это должно быть забыто, похоронено под надёжной плитой с надписью «Брат». А тем временем Чарльз летел к коновязи, как на крыльях. Он совершенно забыл о боли, об усталости, о тревоге. Он буквально ног под собой не чувствовал от счастья. Брат. Брат... Мог ли он подумать год назад, что одно короткое слово может сделать его таким счастливым? Но это было так. Как мало нужно для счастья! Он чувствовал себя таким сильным и живым, что дух захватывало. Артур его любит. Пусть и не так, как Чарльз любит его, но любит, иначе не назвал бы его этим чудесным словом, не просил бы его: «Возвращайся поскорее». О, теперь он точно вернётся поскорее! Если бы Артур попросил его вернуться обратно в лагерь, неся в руках голову Колма О’Дрисколла, Чарльз бы согласился без колебаний. Горы бы свернул, если бы Артур его попросил. Сияя от счастья, он прошёл мимо костра, возле которого присели погреться и обсохнуть Джон, Ленни и Хавьер, и даже не заметил, как они смотрят ему вслед, открыв рты. — Чего это с ним? — спросил Джон, не заметив, что у него изо рта выпала сигарета. — Он что... улыбается? — недоверчиво прищурился Ленни. — Да нет, по-моему, у него просто снова зубы разболелись, — успокоил их Хавьер. А сам быстро вскочил и поторопился догнать Чарльза, пока тот не уехал. — Куда это ты собрался? — спросил Хавьер. Чарльз седлал Таиму и продолжал улыбаться своим мыслям. Он даже не услышал вопрос Хавьера — в голове у него всё ещё клубился волшебный туман и звучал такой близкий, родной голос, повторяющий невероятное слово: «Брат». — Эй! — повысил голос Хавьер, и только тут Чарльз обернулся к нему: — Что?.. Прости, я задумался. — Вижу. Куда едешь? — Да так. Одно важное дело. — М-м-м, — протянул Хавьер и сунул руку в карман: — Вот тебе на дорожку. — Что это? — Чарльз приподнял брови, глядя на маленькую консервную банку. — Соус чили. Из самой Мексики, едва нашёл. Но тебе он нужнее. — Зачем? — Затем, чтобы стереть эту ухмылку с твоего лица! Искришь, как бикфордов шнур! Но при этом сам Хавьер сиял такой довольной ухмылкой, что Чарльз не смог удержаться от улыбки. Помахав Хавьеру рукой, он вскочил в седло и пустил Таиму через лес медленной рысью. *** Торговый пост Ван Хорн был грязным, захудалым городишкой, в котором не было ни шерифа, ни маршала, ни полиции. Городом правили бандиты и контрабандисты, у которых, очевидно, существовал какой-то мутный договор с правительством штата; Чарльз в это не вникал. Его интересовало только то, что ему нужно сделать прямо сейчас. Уже снова наступила ночь, и с реки Ланнахаси наползал густой бледный туман. Поблизости от доков, где вперемешку с новыми судами ржавели и рассыпались старые, темнело длинное строение — такелажный склад. Возле склада тихо ржали привязанные лошади — длинноногие верховые кентуккийской породы, все как на подбор гнедые с белыми чулочками. У армейских какое-то странное стремление сделать своих людей одинаковыми: обрядить в одну и ту же одежду, дать одно и то же оружие, посадить на лошадей одной и той же масти. Не то что индейские боевые отряды, где у каждого воина свой цвет раскраса и одежды, чтобы сразу было видно, какие подвиги он совершил, и лошадей выбирают не по масти, а по резвости и смелости. Прямо сейчас шестеро солдат сторожили подступы к сараю. Больше охранников не было — видно, отправились в доки встречать корабль. Тихо и осторожно Чарльз подобрался поближе к сараю, вскарабкался на низенькую пристройку, заглянул в маленькое окно. Ему показалось, что он снова вернулся в Клементс-Пойнт, когда он услышал мягкий шум, похожий на шелест набегающих на берег волн. Тринадцать мальчиков, от девяти до четырнадцати лет, лежали и сидели на голом полу, обхватив колени руками или закрыв лица ладонями. Наверняка за время пути мальчики ни разу не показали солдатам своего страха, но сейчас, оказавшись одни в темноте, они больше не могли сдерживать панику и горе. Жизнь в резервации не сахар, но дом есть дом, и дети тихо, сдавленно плакали, и звук их всхлипов и вздохов походил на мягкий шум волн. Целое озеро слёз... Чарльз тихонько засвистел, и мальчики встрепенулись, самый старший быстро поднялся и подошёл к окну. Его глаза загорелись радостью, он обернулся к остальным, прошептал: — Это следопыт! Друг Мато! — Следопыт! — прошептали несколько голосов. Чарльз прижал палец к губам, подманил мальчика поближе и прошептал ему несколько слов на лакотском. Затем тихо соскользнул с пристройки, и как раз вовремя — к нему приближался один из часовых. Чарльз обхватил его за шею и давил, пока не задушил, потом оттащил в тень под стеной, и отправился за следующей добычей. Из-за стен сарая слышался тихий скрип и стук — мальчики выполняли его поручение. Чарльз бросил в тень у двери последнего человека, которого придушил, снял с его пояса ключи и отпер висячий замок на двери сарая. Дети один за другим выбежали наружу, пригибаясь, прячась в тени, не производя никакого шума — молодцы, настоящие маленькие охотники! Двое старшеньких тут же кинулись к запряжённой двумя лошадьми телеге, в которой их привезли сюда. А Чарльз тем временем принялся за последний, самый мрачный этап своей работы. В сарае мальчики соорудили стол из пары досок и ящиков, и Чарльз подтащил к этому столу мёртвых солдат. Кого-то бросил на пол, кого-то усадил на ящик, опустив головой на «стол». Разбросал по доске и по полу карты и покерные фишки, которые сегодня днём стянул в магазинчике в соседнем городе Аннесбург. Поставил две открытые бутылки виски, а третью разбил о голову одного из солдат, и вложил отломанное горлышко в руку его соседу. А потом вытащил из кобуры этого соседа револьвер. Когда затрещали выстрелы, мальчики, как было условлено, завизжали — дружно, громко, старательно. Так, чтобы разбудить весь Ван Хорн, дремлющий в тумане чуть дальше на юг. Чарльз потратил ещё немного времени, чтобы вложить в руки мёртвым солдатам их же револьверы. Он не испытывал ни малейшей жалости. Сволочи, похищающие детей, её не заслуживают. Им повезло уже, что они умерли, не приходя в сознание, что он не устроил им более лютую смерть. Со стороны Ван Хорна уже слышался топот коней — сюда скакали всадники, узнать, что за стрельбу устроили солдаты. Чарльз вскочил на облучок телеги, хлестнул лошадей, свистнул Таиме и помчал телегу по дороге на северо-запад, уходя прочь от Ван Хорна. Дети продолжали старательно вопить, несколько из них побросали на землю свои старые мокасины, обрывки бахромы с рубашек, тесёмки из распущенных волос. Скоро всадники доберутся до сарая, увидят солдат, перестрелявших друг друга из-за карточной игры, и обнаружат, что дети в панике убежали. Чарльз был уверен, что бандиты не станут заморачиваться поисками маленьких индейцев: выкупа с их родителей не дождёшься... а если и будут искать с какими-то более мрачными целями — не найдут. Он не допустит. Лошади бешено мчались по тёмной дороге через Роанок-Ридж. Это были мрачные и жуткие места, даже днём здесь душу охватывал гнетущий страх, а уж ночью он перерастал в настоящий ужас. Дети сидели тихо, крепко прижимаясь друг к другу на ухабах. У Чарльза дико колотилось сердце. Он замедлил лошадей лишь после переправы через Камассу, когда над лесом забрезжил туманный рассвет. Чтобы немного успокоить детей, Чарльз протянул им коробочку леденцов, которую купил в том же магазинчике, из которого украл карты, и мальчики заулыбались — в резервации таких сладостей не было, там и обычная кукурузная лепёшка считалась лакомством. Уже совсем рассвело, когда они добрались до Внутренних земель. Здесь Чарльз расседлал лошадей, а телегу оставил на обочине, и дальше они с детьми пошли пешком, чтобы оставлять поменьше следов. Дети послушно следовали за ним, двое самых маленьких и уставших доверчиво схватили его за руки, точно не подозревая, что эти руки запятнаны кровью. Петляя по светлому лиственному лесу, Чарльз наконец вывел свой маленький отряд на склон холма, где среди травы напряжённо застыл отряд конных индейцев. На миг дети замерли, потом с радостными криками помчались навстречу, и Чарльз тоже не смог удержаться от улыбки, когда двое мальчиков потянули его за собой. Индейцы спешились, побежали к ребятам навстречу так же, как Эбигейл недавно бежала к Джеку. Один из них радостно помахал Чарльзу рукой, на его симпатичном круглом лице сияла улыбка. — Мато! — обрадовался Чарльз. — Ты выздоровел? — Конечно, месяц же прошёл! — Мато явно хотел сказать что-то ещё, но тут подошёл Парящий Орёл. Он посмотрел на Чарльза без улыбки, но и без прежнего высокомерия, слегка наклонил голову: — Благодарю тебя за помощь. Прости, но заплатить нам нечем. Думаю, ты будешь доволен узнать, что я заплатил твоему другу. Тому белому, который стоял рядом с тобой на переправе. — Артуру Моргану? Он сказал, что окажет тебе какую-то услугу во Внутренних Землях. — Да, — холодно сказал Парящий Орёл. — Он выкрал для меня кое-какие бумаги с нефтяного прииска. Но я тоже оказал ему услугу. Если бы я вовремя не пришёл на помощь, ты бы не увидел своего друга живым. — Спасибо, — сказал Чарльз, надеясь, что Парящий Орёл не заметит, как его напугали эти слова. Мато выразительно посмотрел на сына вождя, точно намекая на что-то, и Парящий Орёл сжал побелевшие губы, прежде чем выпалить: — Мы устроим праздник в честь возвращения детей. Поехали с нами. — Простите, но я не могу, — сказал Чарльз со всем уважением. — Мне нужно ехать. И вы тоже уезжайте отсюда поскорее. — Что, отправляешься обратно? — спросил Парящий Орёл, не стараясь скрыть холод в своём голосе. — К этому васичуну? Чарльз напрягся, чувствуя, как глухое возмущение зарождается в его сердце. Ему было хорошо знакомо это ругательство. «Васичун» в переводе с лакотского означает «алчный», «рабовладелец» — так индейцы-сиу называли белых, отнявших их земли и свободу, превративших гордый народ в нищих изгнанников. Сам Чарльз несколько раз в сердцах произносил это слово, но это было давно. И сейчас он почувствовал, как его щёки горят, как горели, бывало, от слов «ниггер» или «дикарь». — Конечно, — сухо сказал он, глядя в глаза Парящего Орла. — Все белые алчны, все чёрные тупы, все индейцы злы. Тебе самому-то не надоело жить в мире, где цвет кожи определяет, кто ты есть? Раньше он бы никогда не осмелился проявить такое неуважение к сыну вождя при его людях. Но сейчас, глядя на то, как замерли Пэйта, Мато и остальные, как побледнели щёки Парящего Орла, он ощутил гордость. Он всё сделал правильно. Артур — его брат, и Чарльз никому не позволит оскорблять его. — Ты назвал меня расистом? — холодно спросил Парящий Орёл, выпрямляясь, его взгляд был пронзителен, как стрела. Чарльз не менее решительно посмотрел на него в ответ: — Да. — Они это начали! — А ты это продолжаешь! — Чарльз сжал кулаки. — Я не хочу, чтобы обо мне судили по цвету кожи. И сам этого не делаю! А тот, кого ты назвал этим злым словом — мой брат! — Брат? — сквозь зубы переспросил Парящий Орёл. Чарльз продолжал смотреть ему в глаза: — Да. Он мой брат. Дети притихли, с испугом глядя на то, как храбрый дядя-следопыт, который вытащил их из беды и угостил леденцами, теперь сверлит злым взглядом сына вождя. Парящий Орёл зло усмехнулся: — Что ж, в таком случае возвращайся к своему брату. Ты — не один из нас, и я больше не стану просить тебя о помощи! — Как скажешь. Таима возмущённо фыркнула, когда хозяин вновь запрыгнул ей на спину, не дав толком отдохнуть, но Чарльз сунул ей кусочек сахара, и она поскакала прочь. На пути он услышал громкие голоса и обернулся. Отбежав на пару шагов от взрослых, дети махали руками и кричали, их звонкие голоса далеко разносились над прерией, сверкающей от утренней росы: — Спасибо! Прощай, следопыт! Прощай!