Убить Койота

Хавьер взял Чарльза за плечи и развернул его лицом к маленькому зеркалу, которое стояло в углу старого лодочного сарая. Сквозь щели между досками проникали лучи утреннего солнца, но в комнатке всё равно царил полумрак, и Чарльз сперва не узнал себя в незнакомце, который смотрел на него из мутного, треснувшего стекла. Незнакомец был одет в белую рубашку с жёстким воротничком, брюки и жилет из тёмно-зелёного сукна, плечи обтянул длинный сюртук из тонкой шерсти. — Твою-то мать, — проговорил Чарльз. Чрезвычайно довольный собой Хавьер похлопал его по плечу: — Тебе идёт изумрудный цвет. — Я выгляжу, как полный идиот. — Ты выглядишь, как настоящий джентльмен. — Это ещё хуже. Хавьер закатил глаза. — «Спасибо тебе большое, Хавьер! — иронично протянул он. — Спасибо, что нашёл единственный приличный костюм по моему размеру! У тебя глаз-алмаз, Хавьер!» — Спасибо, — усмехнулся Чарльз и потянулся к воротнику, чтобы расстегнуть его, но тут Хавьер хлопнул его по руке: — Ну-ка, стой. Тут не хватает яркого акцента. — Хорош уже. — Подожди и не вертись. Вообще-то, я хотел подарить это кому-то из девушек, но... Хавьер затянул вокруг его воротника алую гофрированную ленту и завязал её бантом, отошёл на шаг, оценивая дело своих рук, и довольно кивнул: — Прекрасно. Красный смотрится здесь просто идеально. «Видел бы меня сейчас Парящий Орёл», — подумал Чарльз, с отвращением бросая ещё один взгляд в зеркало. Он не стал больше ничего говорить, чтобы не обижать Хавьера, но подумал, что при первой же возможности от сюртука надо избавиться — двигаться и без того было неудобно. Хавьер тем временем сам подошёл к зеркалу, чтобы поправить что-то в собственной одежде. Вот уж кто выглядел по-настоящему отлично, строгий и в то же время роскошный чёрно-серый костюм, казалось, даже делал его выше ростом. — Радуйся, — бросил ему Хавьер. — Ради такого случая стоит принарядиться. Последнее ограбление! — В паре моих предыдущих банд тоже такое говорили. Обычно после этого начинался лютый ад. — Перестань! Мы облажались в Блэкуотере, но там Датч планировал всё в одиночку. А над этим планом они с Хозией работали вместе, как в старые добрые времена. Мы расколем этот банк, как орешек. Наслаждайся своим новым костюмом. Когда уедем на Таити, носить его не получится. Они вышли наружу и направились к коновязи, возле которой уже собрались все участники сегодняшнего ограбления. По дороге Хавьер помахал рукой Карен и Тилли, которые помогали Пирсону паковать в ящики и мешки продукты и кухонную утварь: сегодня после ограбления банда должна была покинуть Шейди-Белль — и Америку. При мысли об этом у Чарльза внутри расползлось холодное чувство печали. Кажется, только сейчас он начал действительно осознавать, что скоро навсегда потеряет свою родину, залитую кровью и слезами, отнятую у него ещё до рождения, но несмотря ни на что, бесконечно любимую. Он вспомнил, как несколько дней назад всё-таки вырвался в резервацию, чтобы повидаться с Пэйтой, Мато и Кимимелой, и девушка подарила ему страшную маску для ограбления. При виде этой маски Билл расхохотался, Хавьер скривился, а Майка заявил, что она больше годится смешить детей, чем пугать взрослых, но Чарльз не обратил на это внимание. Кимимела потратила на эту маску много сил и времени, и он был благодарен ей за это. У коновязи стояли две телеги, на облучке одной из них сидел Билл, на другой — Хозия и Эбигейл. Все остальные уже были в сёдлах. Хавьер пошёл к Боазу, а Чарльз вскарабкался рядом с Биллом, который ради ограбления переоделся в слишком короткий костюм, и, похоже, вылил на голову целую банку помады для волос, а вот вымыться забыл. Отвернувшись от него, Чарльз увидел Артура, и у него дрогнуло сердце. Артур надел дорогой костюм с красным шёлковым галстуком, который для какого-то дела приобрёл ему Трелони, его чисто вымытые русые волосы сверкали под солнцем. Артур посмотрел на Чарльза в ответ, усмехнулся уголком рта, немного нервно: как всегда, перед делом он отлично владел собой, но всё равно было видно, что немного волнуется. Как же он красив был в этот момент. Чарльз не мог поверить, что ещё недавно боялся лишний раз на него посмотреть, не говоря уж о прикосновениях; теперь он мечтал лишь об одном — снова разделить с ним ночь. Снять с него всю одежду, завязать глаза этим красным шёлковым галстуком и целовать и гладить везде, где захочет. — Джентльмены, — заговорил Хозия. — Сегодня мы ограбим наш последний банк, и через шесть недель окажемся в тропическом раю, где будем выращивать бананы до конца жизни. Идёмте, и возьмём большой куш! — Вот оно, ребята! — расхохотался Датч. — Наше последнее дело! — Где-то мы уже это слышали, — съязвил Джон. Датч тут же напустился на него: — Что с тобой происходит, Джон? Ты растерял свою храбрость? — Я пытаюсь трезво смотреть на вещи! — «Трезво»! Как я ненавижу это слово, оно убивает всё воображение, — фыркнул Датч. Тут ввязался Майка: — А как же деньги из Блэкуотера? Мы просто оставим их? — Забудь о них! Их не вернуть! Поехали, чёрт возьми! Чарльз правил повозкой, стараясь ехать не очень близко к Хозии и Эбигейл, но и не отставать. Чему он так и не научился, так это ездить с упряжкой. За его спиной Датч громко повторял план, который уже обсудили вчера: — Хозия и Эбигейл выманивают полицию, а мы спокойно и быстро заходим. Джон и Ленни берут на себя главный вход, Хавьер займётся боковым. Билл, Майка и Чарльз, контролируйте толпу. Мы с Артуром разбираемся с управляющим и хранилищем. Ясно? — Ясно! Да! Понятно! — вразнобой ответили все, и поехали в Сен-Дени. Проворачивать последнее дело. Спустя полчаса Чарльз остановил повозку на заднем дворе банка. Они с Биллом спрыгнули на землю и надели свои маски, а потом по узкому переулку добрались до главного входа. По дороге они прошли мимо Хавьера, который уже занял пост у бокового выхода. Он подмигнул Чарльзу сквозь прорези облупившейся маски из папье-маше. Выглядело это жутко. Едва они дошли до поворота, как раздался громкий взрыв, и полицейские отбежали от главного входа и кинулись в сторону здания на другом конце улицы, над которым поднимался дым. Где-то вдалеке весело расхохотался Датч: — Обожаю Хозию! Пошли! Бандиты ворвались в банк, и тихое помещение тут же наполнилось криками. Чарльз наставил обрез на какого-то белого джентльмена с длинными пушистыми усами, заставляя попятиться к дальней двери, Майка, Билл и Артур уже загнали туда других посетителей. Мужчины возмущались и ругались, а женщины кричали в ужасе. Прямо как на Вундед-Ни девять лет назад. Тогда солдаты обыскивали типи индейцев Миннеконжу Лакота в поисках спрятанного оружия, хватали попрятавшихся женщин, и над заснеженным ручьём разносились отчаянные крики, прерванные одним случайным выстрелом. И этот выстрел тут же повлёк за собой ружейные и пушечные залпы, которые не оставили в живых никого. Чарльз распалял себя этими воспоминаниями, вызывал в памяти самого себя, подростка, горько плачущего у костра, когда миннеконжу рассказали ему, что остатки его племени присоединились к ним два года назад и вскоре погибли от болезней; вспоминал, как поехал на разведку в день бойни и как отчаянно загонял коня, торопясь назад, туда, где звенели стрельба и крики; как смотрел в доброе мёртвое лицо вождя Большая Нога, который обещал принять Чарльза в племя; как читал в газетах лживые статьи, где бойню называли восстанием, жертв — бунтовщиками, убийц и насильников — защитниками родины. Все эти богатые изнеженные сволочи, которые собрались сегодня здесь, тоже наверняка ликовали, читая в газетах о великой победе американского оружия; их семьи сколотили своё состояние на хлопке, облитом кровью чёрных рабов, на пароходах, которые везли орды поселенцев на земли индейцев, на вырубленных под корень лесах и горах бизоньих черепов. Чарльз не собирался их убивать. Это было не нужно. Он хотел лишь заставить их почувствовать себя такими же беспомощными, ограбленными, напуганными, каким всю жизнь чувствовал себя. И посетители банка в ужасе пятились назад, глядя на то, как в прорезях маски горят страшные, жёлтые, звериные глаза. Когда все посетители были надёжно заперты в дальней комнате, Чарльз отступил к окну, выходившему на большую улицу. Он слышал, как Датч и Артур взламывают замки сейфов и как Датч радостно смеётся, запихивая в сумки деньги и золотые слитки. Но внезапно в этот смех вмешался крик Джона: — Беда! Законники! Джон и Ленни бросились внутрь банка, захлопнув за собой двери. Прижавшись к стене у окна, Чарльз в ужасе и замешательстве смотрел на то, как с другой стороны улицы прибегают агенты Пинкертона, как среди них появляются двое, которых он уже видел в Клементс-Пойнт — Милтон и Росс, как Милтон толкает вперёд Хозию, приставив револьвер к его голове: — Датч! Выходи! Всё кончено! Выходи немедленно! — Эбигейл! — в ужасе ахнул Джон, и Чарльз снова выглянул из окна, но не увидел Эбигейл нигде. А тем временем Датч кричал из окна: — Мистер Милтон, отпустите моего друга, иначе заложники погибнут! Заложники?.. Будто очнувшись, Чарльз повернулся к запертой двери, за которой после слов Датча зашелестели тихие испуганные крики и всхлипы. В тени у двери мелькнула какая-то тень, и Чарльз стиснул обрез дрожащей рукой, глядя в насмешливые жёлтые глаза. Что с ним такое? Что он натворил?! Сделался таким же, как те солдаты? Но тут тень растаяла, даже не успев обрести форму. Потому что снаружи прозвучал выстрел. Чарльз обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хозия падает на грязную мостовую. Его грудь была пробита пулей, кровь забрызгала дорогой серый костюм, пропитывала рубашку, ручьём лилась на брусчатку. — Нет! Нет! Чёрт возьми! — страшно закричал Артур. Зазвенело разбитое стекло, и один из пинкертонов, не успев убраться с линии огня, упал на дорогу следом за Хозией. Артур кричал, повторяя имя приёмного отца, и стрелял снова и снова, и каждая пуля попадала в цель, но врагов будто не становилось меньше, они всё наступали и наступали, стреляя по окнам и дверям банка, не давая подняться и отстреливаться. Чарльз один раз рискнул высунуться, и пуля тут же разорвала его маску, сбив с головы. — Эбигейл! Эбигейл! — надрывался Джон. — Хозия! Они убили Хозию! — кричал Ленни, и в его глазах звучали слёзы. — Он не двигается! — панически кричал Хавьер, и ему тут же в ответ заорал Майка: — Конечно, не двигается! Он мёртв! Хавьер! Он ведь должен был охранять боковой выход. Опираясь на локти, чувствуя, как осколки стекла цепляются за неудобный сюртук, но не царапают кожу (хоть какая-то польза от этого идиотского куска ткани), Чарльз подполз к Хавьеру, который спрятался за колонной, стиснув дрожащими руками револьвер, и прикоснулся к его ноге: — Хавьер, надо вернуться к заложникам. — Что?! — Выпустим их через боковой выход! Если ещё и невинные люди погибнут, нас точно повесят! — Нас перестреляют раньше! — рассердился Хавьер, но тут Датч громко закричал: — Уходим отсюда, парни! Артур, взорви эту стену, и сваливаем! — Ты же говорил, что вы не такие, как другие бандиты! — Чарльз стиснул ногу Хавьера, и тот грязно выругался по-испански, а потом прошипел: — Ох, ладно, чёрт бы тебя побрал. И пока Артур возился с динамитом, они перебежками добрались до двери, за которой звенели панические крики и плач. За спиной прогремел взрыв, от которого заложило уши, а с потолка сорвалась огромная люстра, едва не придавив Датча. Артур выбежал наружу и начал карабкаться по пожарной лестнице, чтобы перестрелять нападающих с высоты, а Датч закричал, приказывая всем остальным последовать за ним. Чарльз ударил прикладом в дверь и прорычал сбившимся за ней людям: — А ну назад! Отошли назад, я сказал! Когда они с Хавьером выбили двери и направили оружие на толпу, перепуганные заложники начали отползать в стороны — они уже попадали на пол, спасаясь от пуль законников. Быстро закрыв за собой двери, Хавьер и Чарльз добежали до бокового выхода, сломали замок и Хавьер открыл дверь, ругаясь: — Пошли вон! Вон! Estúpida oveja![1] И быстро, пока эти мрази не убили вас всех, как нашего друга! Его голос срывался, по щекам текли слёзы, пока перепуганные, кричащие заложники, толкая его и друг друга, выбегали за двери. Последними выбежали Чарльз и Хавьер — вернуться обратно в главный зал они уже не могли, туда проникли законники. На пути в город Датч несколько раз напомнил, что в случае проблем нужно убегать, все встретятся в лагере, и сейчас Чарльз и Хавьер оказались на пока что пустом заднем дворе, где нервно переминались с ноги на ногу запряжённые в телеги лошади. Дело было нехитрое — разрубить постромки, вскочить на коней и сбежать. Но это означало бросить друзей на произвол судьбы, и потому, не сговариваясь, они побежали через двор, обогнули здание и быстро вскарабкались по пожарной лестнице. Никто из законников, которые бродили в главном зале среди клубов дыма и пыли, не заметил их. Едва они вскарабкались наверх, их оглушил голос Датча: — Артур, мы потеряли Джона. — Убит? — потрясённо выдохнул Артур. Хавьер пошатнулся и едва не рухнул с крыши. Датч тяжело помотал головой: — Схвачен. Я не мог ему помочь. Я велел ему бежать за мной, но он кинулся на улицу, искать эту свою женщину! — Нас всех схватят, если мы не уберёмся отсюда, — проговорил Артур. — Так, мы с Ленни попробуем уйти по тем крышам, а вы прикрывайте нас! — Наверху! — заорал кто-то внизу, и Хавьер тут же пришёл в себя, выстрелил в пинкертона, который уже начал карабкаться по лестнице. Чарльз побежал вслед за Артуром и Ленни, и ещё даже не успел ничего увидеть, как в уши вонзился крик Артура — страшный, мучительный, Чарльз даже не думал, что он способен так кричать: — НЕТ! ЛЕННИ!!! Чарльз выбежал из-за поворота крыши и увидел, как Артур стреляет в двух пинкертонов, подкарауливших их на пути, а потом падает на колени перед Ленни. Юноша бессильно лежал на крыше, его грудь была прострелена из дробовика, и Артур утирал кровь с его лица, звал его, пытался приподнять. Чарльз прикоснулся к его плечу, оглушённый болью, но Артур не посмотрел на него. — Бегите! — кричал Датч. — Бегите! И Чарльз побежал дальше, вместе со всеми ища путь по крышам. Артур вырвался вперёд, оторвал доску от заколоченного окна, и все один за другим пролезли в какую-то пустую пыльную комнату. Чарльз рухнул на единственный стул, пытаясь отдышаться, но Датч хлопнул его по плечу, и Чарльз грохнулся на пол, отполз в сторону, а Датч сел на его место. — Что нам теперь делать? — спросил Артур. Он сидел, прислонившись к стене, его красивый костюм был покрыт кровью и пылью. Датч покачал головой: — Я не знаю. Не знаю. — Они знали, что мы придём! — прорычал Артур, сам не свой от горя и гнева. — Прямо как в Блэкуотере, Майка! — Ни хера подобного! — прошипел Майка. — Я тут ни при чём! — В лагерь возвращаться нельзя, — пробормотал Датч. — Они будут следить за дорогами... Пожалуй, лучше всего сбежать по реке. Как стемнеет, проберёмся в доки, уплывём подальше и выждем пару недель, а потом заберём остальных. Чарльз чувствовал, как Хавьер рядом с ним мелко дрожит, и понимал его. Он сам думал о том, что если законники так быстро нашли их в банке, то наверняка так же быстро накроют Шейди-Белль. А там Тилли. Сэди. Мисс Гримшоу. Маленький Джек. Пирсон. Таима... Его девочка до сих пор не восстановилась после ранения. Как она протянет без него эти пару недель? А вдруг она испугается и убежит в лес, где её сцапает пума? А вдруг её поймает какой-нибудь фермер и продаст неизвестно куда? — Видимо, у нас нет выбора, — проговорил Артур. В его голосе больше не было гнева. Теперь там звучала только скорбь глубоко раненного сердца. Датч зло сверкнул глазами: — Видимо, так. А теперь, вы все — успокойтесь! Ему бы самому кто так сказал. Он весь горел, паника сквозила в его глазах, сжатых кулаках, каждом движении. Все остальные были не просто спокойны — оглушены. Даже Майка в кои-то веки не рисовался, не бравировал, не хвастался, что всё решит и всех спасёт. Чарльз мог смотреть только на Артура, который сидел у противоположной стены, уронив голову на руки. Меньше чем за час Артур потерял двух людей, которых любил всем сердцем. Хозию, заменившего ему отца. Ленни, который был ему как сын. И Чарльз не смог этого предотвратить. Хотя всего несколько дней назад сказал Артуру, что любит его, что готов идти за ним хоть на край света. Что толку от этих слов, если прямо сейчас его Артур страдает от неутешного горя? Чарльз сжал кулаки. Он должен был сделать хоть что-нибудь. Он должен сделать хоть что-нибудь прямо сейчас. Но прямо сейчас ему оставалось только одно. Ждать. ...С наступлением ночи в городе стало тише, но не безопаснее. По мокрым от дождя улицам шли патрули пинкертонов и полицейских. Прячась в тени, держа оружие наготове, остатки банды перебежками продвигались к докам. Впереди двигались Артур и Датч, за ними — Майка и Билл, а Чарльз и Хавьер прикрывали отступление. Никто не разговаривал, только Датч отдавал короткие приказы: «направо», «бегом», «стойте». На разговоры не было ни времени, ни сил; не оставалось сил даже вспоминать о случившемся, гадать, в какой момент всё пошло не так, беспокоиться за Эбигейл и Джона. В голове у Чарльза остался один дикий первобытный инстинкт: просто выбраться, выбраться живым. И спасти тех, кто рядом. Даже Майку и Билла. Сейчас бессмысленно вспоминать старые свары, сейчас они все — просто стая побитых псов, которым нужно держаться вместе. А дождь всё шёл и шёл — серый, холодный, горький. Совсем осенний. Прямо как три месяца назад, когда они с Хавьером вот так же крались по спящему Блэкуотеру плечом к плечу, смеясь над плакатами о розыске, потешаясь над законниками. Тогда тоже позади была катастрофа, но почему-то они не теряли надежды, и дождливая ночь казалась светлой. А сейчас к ногам будто привязаны тяжёлые гири, и смерть так близка, что у самого горла чувствуются её холодные когти, и впереди ждёт только новая боль и новые потери. До доков им удалось добраться без приключений, но потом удача им изменила. Затаившись у сложенных мешков, Датч мрачно смотрел вперёд, на освещённый фонарём пятачок у пристани. Всего десять-двенадцать ярдов до свободы, но на этом коротком расстоянии стояли шестеро в штатском, а где-то позади уже шлёпали по лужам шаги, мелькали среди штабелей и ящиков пятна жёлтого света и звучали тихие голоса. Вот-вот их загонят в угол, как напуганных портовых крыс. — Чёрт! — прошипел Майка. — Что нам делать? — Я думаю, — огрызнулся Датч. — Подождите. Чарльз прижался к мешкам напротив Датча, глядя на шесть силуэтов под светом фонаря. Даже не прячутся, уроды. Знают, что загнанные крысы далеко не убегут. — Они поджидают нас, — проговорил он. Датч нервно дёрнул плечом, поудобнее перехватывая тяжелую сумку с деньгами: — Может быть да, может быть нет. — Ну, не просто же так они там стоят! — Не надо паниковать раньше времени, — отозвался Датч тихим, назидательным тоном. Прямо как тогда, когда рассуждал о наивности и самонадеянности, когда обвинял Чарльза в том, что тот действует у него за спиной. Чарльз велел себе успокоиться, и вместе со спокойствием пришла решимость. Решение оказалось очень простым и ясным, и единственно правильным. — Я разберусь с ними, — сказал он. Артур напрягся, высунулся из тени Датча, собираясь что-то сказать, но Чарльз не дал ему времени, продолжил: — Убрать всех без шума я не смогу. Так что когда они погонятся за мной, идите вперёд. — Что такое ты говоришь? — заговорил Датч всё так же назидательно, с обидной снисходительностью, но Чарльз не слушал его. Он смотрел на Артура, на его встревоженное лицо, побледневшее от горя, но всё такое же красивое, как в день их встречи. Как в прекрасное утро, когда они проснулись вместе. Смотрел и старался выразить взглядом всю свою любовь, вину и нежность. — Вы меня слышали. Идите, — спокойно сказал Чарльз и вышел из-за штабеля. Те шестеро вели себя спокойно и не таились. Ну, и он повёл себя так же. Легким, пружинистым шагом, точно просто гуляя, он зашагал прямо в освещённый круг под фонарём. — Что за черт? — нахмурился один из незнакомцев, заметив Чарльза. Остальные тоже замерли, вглядываясь в его лицо, и Чарльз нахально подмигнул им, а потом кинулся бежать в тёмный проход между сложенных штабелей такелажа. — Минуточку! — заорали у него за спиной. — Эй, приятель, постой-ка! Стой! Чарльз бежал всё быстрее, ноги в неудобных ботинках скользили по лужам, но падать сейчас было никак нельзя. На бегу он сбросил осточертевший изодранный сюртук и швырнул его прямо в лицо одному из преследователей. Перед ним открылась пустая железная дорога, рельсы мутно блестели под дождём. Преследовали уже подняли шум и свист, и сейчас Чарльз увидел, что справа, из поезда, выскакивают двое полицейских, бегут ему наперерез. Не сбавляя шага, он перебежал через рельсы, и тут услышал то, что ждал — выстрел. У кого-то из преследователей сдали нервы. Пуля громко звякнула о рельсы, а Чарльз побежал дальше, промчался под аркой вокзала и наискосок через пустую, серую от дождя площадь. С одного из балконов послышался окрик, стрелок вскочил, приставляя к плечу винтовку, и Чарльз едва успел спрятаться за тумбой с афишами, а потом побежал дальше, в узкие переулки рабочего квартала. Бежал, как его отец много лет назад убегал через хлопковое поле, сжимая в руках винтовку солдата-северянина, стреляя в любой попавшийся на пути мундир — серый или синий; как бежали предки его матери, способные загнать насмерть оленя. До свободы совсем немного. Вот впереди уже мелькнули блестящие от дождя доски моста через дельту Камассы. Но тут Чарльз резко остановился. Мост охраняли. Ну конечно, его охраняли. И полицейские уже заметили, как из темноты выскакивает длинноволосый темнокожий мужчина, один из тех, кого видели в банке. Они закричали и начали стрелять, и Чарльз бросился обратно, петляя по звенящим от криков переулкам, уходя всё глубже в самую клоаку Сен-Дени. Здесь под ногами бегали крысы, здесь к тёмному небу уходили глухие стены, здесь с висящего на верёвках белья срывались за воротник холодные капли. Чарльз начинал уставать. Ярость и страх, ещё недавно придававшие ему сил, теперь повисали мёртвым грузом на плечах. Ему нужно было отдохнуть, хотя бы пару минут. Он прислонился к стене, совершенно не заботясь о том, что пачкает белую рубашку, устало сгрёб рукой мокрые волосы, выбившиеся из хвоста и упавшие на лицо. Опустил голову и замер, увидев в грязи отпечатки лап. Те же самые отпечатки, которые он нашёл в песке возле фермы Брайанс-Гарден. Слишком маленькие для волка, слишком большие для койота. Чувствуя, как по спине пробегает холодок, не связанный с каплями дождя, Чарльз проследил взглядом за цепочкой отпечатков. Они обрывались у кирпичной стены, в которую были вколочены ржавые скобы. Позади снова послышались шаги, в арке на дальнем конце улицы замелькал свет. Выбирать не приходилось, и Чарльз вскарабкался по скобам наверх, на плоскую крышу, тихо прокрался к большому окну-фонарю, прячась от стрелков, которые могли подстерегать его на крышах соседних домов. И тут до его ушей донёсся далёкий низкий гудок, от которого у Чарльза замерло сердце. Гудок доносился со стороны реки, и сквозь серую дождливую пелену Чарльз увидел мерцание корабельного фонаря. Кажется, Датч и остальные только что отплыли. Внизу, на улицах, стучали шаги, усталые раздражённые голоса спрашивали, куда подевался чёрный выродок, но Чарльз ничего толком не слышал. Отвернувшись от порта, он взглянул в окно-фонарь, и увидел там такое, что ему было уже не до того, чтобы подслушивать чужие разговоры. Сквозь мокрое стекло было видно просторное помещение с выложенным плиткой полом. Под самым окном стояли два железных стола. А на столах лежали тела Хозии и Ленни. Обнажённые, окоченевшие, с выставленными напоказ ранами. Человек в твидовом костюме и белой шапочке поковырялся в кровавой ране на груди Хозии, вытащил пулю и бросил её в тазик. Потом взял блестящий ножик и распорол Хозии кожу на груди, животе и под ключицами. Отогнул её в стороны, открыв блестящие кровавые мышцы и ребра. Сказал что-то двум типам в костюмах и котелках, что стояли в углу комнаты — очевидно, Милтону и Россу, их лиц Чарльз не видел. Стекло запотело под его дыханием, и он очнулся, отодвинулся назад. Ужас перед тем, что он увидел, смело волной гнева. Ублюдки! Мало им было того, что убили, теперь ещё и издеваются над телами! Нужно запомнить это место и при первой же возможности выкрасть Хозию и Ленни отсюда. Но сперва надо убраться самому. Он спустился по тем же скобам, добежал до поворота, и тут же напоролся на двух полицейских. Те испугались не меньше, чем он, и не успели даже направить на него пистолеты, как Чарльз сорвал с плеч жилет, накинул его на голову одному врагу и вонзил в его бок нож. Второй тихо вскрикнул, взвёл курок, но Чарльз вырвал у него пистолет и начал бить рукояткой по голове, снова и снова, мстя за Хозию, Ленни, Джона, Артура. Когда пронизанное кровавыми и жёлтыми лучами буйство отхлынуло, он остановился, глядя на два тела у его ног, на кровь, алыми пятнами пропитавшую белые рукава рубашки. Хавьер был прав. Красный цвет смотрелся здесь просто идеально. *** Остаток ночи Чарльз провёл на кладбище, свернувшись клубком среди двух мокрых надгробий, время от времени позволяя себе отпить немного виски из фляжки убитого полицейского. Этот вкус напомнил ему о том, что произошло двенадцать лет назад, когда в одном скверном городке его прямо на улице схватили помощники шерифа, обвинив его в том, что он пьян и должен проспаться в участке. Он много слышал о таких случаях: одиноких индейцев, даже совершенно трезвых, обвиняли в пьянстве и дебошах, увозили за город, били и отнимали всё ценное, а потом бросали за много миль от ближайшего дома. Женщинам и подросткам, конечно, приходилось ещё хуже. В тот раз Чарльза спасло только то, что законники сами были здорово пьяны: хоть они и смогли утащить его за город, поколотить и даже облапать, всё же ему удалось сбежать. Правда, одного из них он тогда убил. Его первое убийство человека, в неполные пятнадцать лет. На рассвете он выбрался из города с северной стороны, где к Сен-Дени примыкало большое ранчо. Чарльз убрал волосы под кепку, которую нашёл на кладбище, и никто из заспанных ковбоев и работников не обратил внимания на цветного оборванца в драных штанах и серой от грязи рубашке. Когда город, тающий в ядовито-жёлтой дымке, остался позади, Чарльз услышал впереди стук копыт, насторожился, но из тумана вышла Таима. Её тёмные глаза были грустными и усталыми. Бросив осточертевшую кепку в грязь, Чарльз подбежал к лошади и обнял её за шею. Таима устало вздохнула, всем своим видом показывая, как ей надоело постоянно вытаскивать хозяина из беды, наклонилась и пожевала его карман, но там не было ни сухариков, ни сахара, так что она снова вздохнула, не скрывая своего разочарования. Вскарабкавшись ей на спину, Чарльз прошептал: — Поедем домой, чикала[2]. В Шейди-Белль к нему сразу же кинулась Тилли, схватила его за руку, в глазах горел немой вопрос. Чарльз сказал ей, что когда в последний раз видел Хавьера, тот был жив и невредим, и что он сделал всё, чтобы Хавьер и остальные смогли сбежать. Тилли покачала головой, пряча слёзы, и повела его в дом. Эбигейл сидела за столом, горько рыдая. Мисс Гримшоу гладила её по плечам; удивительная заботливость для неё. В углу тихонько плакала Мэри-Бет, прижимая к губам платок. На втором этаже гремели по трухлявому полу каблуки — Молли металась по их с Датчем спальне, как запертая в клетке рысь. Лица Пирсона и Штрауса казались в неровном свете бледными и неживыми. Как в Колтере, невольно вспомнил Чарльз. Единственное отличие от Колтера — Сэди. Тогда она постоянно плакала, а сейчас, кажется, единственная из всех сохраняла присутствие духа. — Нужно уходить, — коротко сказала она. — Мы оставим им весточку, где нас найти, но оставаться нельзя, или всех перебьют. Чарльз, есть идеи, где спрятаться? — Я видел одну деревушку на болотах. Там околачивается Ночной Народ. Мы могли бы укрыться там на время, но сперва надо избавиться от этих типов. — Отлично. Готовься, поедем вдвоём, — спокойно сказала Сэди. — Мистер Смит, — сдавленно сказала мисс Гримшоу. — Если вас не затруднит, поднимитесь в комнату мистера Моргана, соберите в ящик наши боеприпасы. — Конечно, — Чарльз выпил воды из кружки, которую ему поднесла Карен. Кружка дрожала в её пальцах, и не прекратила дрожать в его руке. Он поднялся наверх осторожно, не наступая на скрипучие ступеньки, как будто там, наверху, кто-то крепко спал, и не хотелось тревожить его сон. Комната Артура выглядела так же, как всегда. Верстак с патронами и стрелами, приоткрытый сундук с одеждой, пришпиленные к стене фотографии, узкая койка. И маленький столик в углу, на котором стоял таз с водой и маленькое зеркало. Чарльз подошёл поближе и посмотрел на себя. Вчера утром, глядя в зеркало, он увидел незнакомца. Сейчас — снова самого себя. Взгляд убийцы, заляпанные бурой кровью руки. Здесь, в этой комнате, Артур когда-то назвал его братом. Сейчас он стоял здесь один, и его пальцы сами собой схватили бритву. Прежде, чем Чарльз успел сообразить, что делает, он сжал в кулаке волосы на виске и полоснул по ним бритвой, и длинные спутанные пряди остались в его кулаке. Почему-то от этого стало легче. ...Когда спустя полчаса он спустился вниз, таща ящик с патронами, и поставил его на телегу, сырой ветер холодил его выбритые виски. Девушки изумлённо посмотрели на его новую причёску, но ничего не сказали. Погрузив все патроны и все вещи Артура, Чарльз добрался до края лагеря, где его ждала Сэди. Она протянула ему винтовку: — Готов? — Да. — Тогда веди. И они вдвоём поскакали прочь из Шейди-Белль. *** На остров Гуарма спустилась ночь. Джунгли превратились в переплетение длинных извилистых теней, среди которых слышались резкие крики ночных хищников, и эти крики смешивались с тихими криками Хавьера. Он лежал на расстеленном мешке под крышей полуразрушенного дома и бредил, то жалобно зовя на помощь, то ругаясь, то всхлипывая. Артур хотел бы помочь ему, да не знал, как. Он и сам был плох, его мучили лихорадка и кашель. Мечта Датча о тропическом острове обернулась кошмаром. Кошмаром, наполненным кровью и пороховым дымом. После того, как шторм погубил их корабль и всё, награбленное в Сен-Дени, оказалось на дне моря, их выбросило на этот остров, которым правил отвратительный тиран Альберто Фуссар. Его люди тут же схватили Датча и остальных и потащили в крепость, но по дороге, с помощью местных бунтовщиков, почти всем удалось сбежать. Кроме Хавьера. Раненый, он не мог бежать, и его захватили в плен. Только сегодня Артуру и Датчу удалось наконец вызволить его, и теперь они засели здесь, в этой развалюхе, ожидая, когда мятежники придут и скажут, что делать. А до того Артур сидел, прислонившись к каменной стене, боролся с приступами кашля, и слушал, что говорит Датч: — Знаешь, Артур, оглядываясь на всё, что произошло в последние месяцы и недели, я всё чаще думаю: а что, если для кого-то всё это было частью плана? — О чём ты толкуешь? — Законники знали, что мы придём в банк. — Датч, нам сейчас не до того, чтобы искать крысу. Посмотри на нас! Мы застряли в этой заднице мира, понятия не имеем, как там наши, Хавьер при смерти, а Джон... — А Джон выжил, — холодно сказал Датч. — Выжил, в отличие от Ленни и моего дорогого Хозии. Он единственный, кого взяли живым. Тебя это не настораживает? — Не знаю, Датч. Артур закрыл глаза, пытаясь заснуть. Ему просто необходимо поспать. Глаза так устали от этого яркого солнца, от ослепительно белого песка и сверкающего моря. Но каждый раз, когда он закрывал их, сон не шёл — вместо сна на него наваливались тоска и страх. Ему так не хватало Хозии. Датчу тоже его не хватало, Артур видел, как тот горюет, боль и гнев довели его почти до безумия — это ж надо, решить, что Джон предал их всех, предал Хозию, который был для него как отец! И для Артура тоже. Но его больше нет, и Артур чувствовал себя так же, как когда недавно барахтался в море — ни поддержки, ни надежды, ни понимания, куда и как двигаться. Он закашлялся так сильно, что на глазах выступили слёзы, и он прижал руки к глазам. Руки были горячими — их обожгло солнце. Но ещё их обожгла кровь Ленни. Он всё ещё чувствовал её на своей коже, горячую, горькую. Тяжёлыми каплями она застыла на лице Ленни, повисла на его ресницах, когда Артур держал его, звал его, а его мальчик смотрел в никуда, и его губы беззвучно шевелились, пока он умирал. Джон бы не позволил этому случиться. Джон бы не допустил, чтобы погибли Хозия и Ленни. Джон — не предатель. Он единственный, кого взяли живым... И сейчас его, возможно, допрашивают. Возможно, бьют. Джон не предатель. Артур хорошо его знает. Он много раз в сердцах называл Джона тупым, много раз приходил в ярость от его упрямства. Но, быть может, то, что он называл упрямством, было на самом деле стойкостью? Может, на самом деле он не такой уж испорченный мальчишка, раз ринулся спасать Эбигейл, позабыв о собственной шкуре? Где-то в джунглях раздался голос хищника — но это не был рёв дикой кошки или крик хищной птицы. Это был лай. Насмешливый, издевательский лай койота. И сколько бы Артур ни убеждал себя в том, что эти создания живут не в джунглях, а в бескрайних прериях его родины, что всё это просто бред, порождённый этой странной лихорадкой, что не отпускала его с первого дня на острове, он не мог перестать слышать этот презрительный лающий смех. А почему бы твари не смеяться? Её убийца мёртв. Артур сжал зубы, подавляя рвущийся из груди кашель. Он не хотел думать об этом. Запрещал себе думать об этом. Но память уже несла его назад, как грохочущий в ночи поезд — не остановить. Он вспомнил, как Чарльз замер в тени ящиков, напряжённо вглядываясь в освещённую площадку впереди, на силуэты с оружием в руках, и Артур заранее, ещё до того, как Чарльз заговорил, понял, что он собирается сделать. Понял по напряжению, наполнившему всю фигуру его друга, которое он столько раз видел, когда они вместе шли на охоту или на дело: сейчас неподвижен, спустя секунду сорвёт лук с плеча и пустит стрелу, или выхватит обрез, или бросится в драку. Он обернулся и сказал, что отвлечёт врагов на себя. Артур замер на месте, не веря тому, что слышит. Он хотел остановить Чарльза, и остановил бы, но тот уже шагнул навстречу врагам, высоко подняв голову — и рванул прочь, едва они его заметили. Они гнались за ним, и их голоса звучали всё дальше, но Артур всё равно всё слышал, когда спешил вслед за Датчем на борт корабля, когда прятался среди ящиков. Слышал крики, ругань, угрозы. И наконец — выстрелы. Разве у Чарльза был шанс вырваться из кишащего врагами города? Артур знал, что не было. Один из этих выстрелов наверняка попал в цель, пуля настигла его прямо там, в одном из этих грязных переулков. А может, его только ранили. А может, схватили, как Джона. Может, прямо сейчас Чарльз лежит на полу в тюремной камере со скованными руками, его нарядная белая рубашка превратилась в пропитанные кровью лохмотья, он дышит хрипло и тяжело от боли в сломанных рёбрах. К нему подходит агент Милтон и, не торопясь, вставляет патрон в барабан револьвера. «Это будет милосердное убийство, мистер Смит, — говорит он с холодной улыбкой. — Медленное, но милосердное». Сжимая голову руками, сдерживая прорывающийся наружу кашель, Артур вспоминал их единственную ночь. Как Чарльз признался ему в любви, и как ему самому не хватило духу признаться в ответ. Тоска душила его, грызла сердце и кости зазубренными клыками. Где-то в темноте бормотал по-испански Хавьер. Тихо трепались о чём-то Майка и Билл. Напряжённо молчал Датч. И смеялся чёрный койот, потешаясь над Артуром и над его горем.