Убить Койота

«Хавьер, мои люди следят за тобой. Раз ты не захотел сказать мне, где деньги, ты приведёшь меня к ним. Отправляйся в путь, а мои ребята присмотрят по дороге за тобой и Морганом. Если я не увижу денег через неделю, я вырву этому поганому дикарю язык, потому что он всё равно им не пользуется». Хавьер прочитал это срывающимся голосом, пока Тилли слушала его, сжав кулаки. Артур стоял рядом, сжимая в руке спутанную, покрытую засохшей кровью косу. На её верхнем конце покачивался лоскуток кожи, твёрдый от засохшей крови. Лоскуток был маленький, размером с ноготь, Артур смотрел на него, сжимал в кулаке косу и думал только об одном: это всего один кусочек кожи, не полный скальп, он жив, он наверняка всё ещё жив. Хавьер скомкал записку и отшвырнул её в сторону. — Я этот свинарник по камушку разнесу! — прорычал он и рванулся к лошади, Артур едва успел удержать его, обхватив за талию. Хавьер рванулся, отпихивая его локтём: — Пусти, Артур! — Стой, — хрипло велел ему Артур, не узнав своего голоса, толкнул Хавьера на каменную стену, удерживая его за плечи, но Хавьер едва его услышал. Он бился в руках Артура, отталкивал его от себя, ругался по-английски и по-испански, выкрикивал невнятные угрозы. — Пусти меня, Артур! Я должен поехать туда, или они убьют его! — Билл только этого и хочет, — сказала Тилли дрожащим голосом. — Ему нужен ты. Если ты вернёшься, тогда ему незачем больше будет удерживать Чарльза, тогда он точно его убьёт. Хавьер сдавленно вскрикнул и снова рванулся, Артур снова прижал его к стене. Тилли шагнула вперёд, обхватила голову Хавьера дрожащими ладошками: — Хавьер, миленький, послушай нас. Он жив, я в этом уверена. Никто не берёт заложников, чтобы их убивать. И неожиданно Хавьер, который не слушался Артура, послушался её. Он сжался, словно став ещё более невысоким и худым, чем раньше. На его глазах выступили слёзы, и он закрыл лицо кулаками. Артур замер в растерянности. Он всегда знал, что Хавьер очень эмоционален, он одинаково ярко выражал и гнев, и радость, но ещё никогда Артур не видел его плачущим. А ещё он никогда раньше не видел, чтобы Чарльз отводил взгляд и бормотал срывающимся шёпотом: «Я тебя подвёл». А ещё он сам никогда раньше не выступал против Датча, не оспаривал его приказы. То, что произошло, ранило их всех, никто не остался прежним. — Ну-ну, — только и смог сказать он, похлопав молодого человека по плечу. Хавьера трясло, как в лихорадке, сквозь слёзы он невнятно проговорил: — Я во всём виноват... — Ни в чём ты не виноват, посмотри на меня! — Артур снова хотел схватить его, но в последний момент сдержался и опустил ладони на его плечи более мягко. — Они уже давно нападали на нас. Дель Лобос пытались убить меня в этом самом доме! Мы уже воевали с ними, когда встретили тебя. Рано или поздно что-то такое всё равно случилось бы. — Его схватили из-за меня, — сдавленно прошептал Хавьер. Артур не знал, что ему возразить. Это правда, Билл схватил Чарльза для того, чтобы Хавьер пришёл к нему. Сам по себе Чарльз ему не нужен, если бы не Хавьер, его бы уже убили. А может, его убивают прямо сейчас. Одна только мысль об этом причинила Артуру такую боль, что он едва нашёл в себе сил, чтобы снова заговорить: — Беда может случиться с каждым. Ты можешь быть умным и сильным, можешь точно знать, что делать, чтобы не попасть в беду, но рано или поздно всегда случается что-то плохое. Такова жизнь. Он говорил с Хавьером тем же спокойным, настойчивым голосом, которым разговаривал с Тилли, когда её вырвали из рук Энтони Формана, которым обещал Джеку, что вернёт его маму, которым утешал плачущую Эбигейл, прежде чем отправить её и Сэди в безопасное место. Хавьер громко всхлипнул, покачнулся. Тилли отступила назад, утирая слёзы, а Хавьер схватил Артура за плечи и прижался лицом к его груди. — Я так виноват! — всхлипывал он, комкая в кулаках его рубашку. — Я так тоскую... так тоскую по ним... Дэйви и Мак... А Шон, мы ведь уже его спасли, я так радовался, когда вёз его обратно, думал, всё налаживается... Хозия... Когда он упал там, возле банка, я не мог поверить, я просто не мог поверить... А Ленни... Я даже не успел с ним попрощаться, я просто побежал дальше... — Я знаю, мальчик, — Артур погладил его по голове, по спутанным волосам. Тилли шагнула вперёд, обняла Хавьера сзади, прижалась лицом к его плечу и прошептала со слезами в голосе: — Мне тоже их не хватает. — Мне просто не верится, — плакал Хавьер. — Помните, что было год назад? Артур, помнишь, как я предлагал тебе поохотиться на койота? Как ты наехал на меня из-за того быка? Тилли, помнишь, как мы косили траву в Клементс-Пойнт? Всего лишь год назад... всего полгода назад... мы все были вместе! Мы были семьёй! Что с нами случилось? Почему? Почему? — Мы не можем изменить то, что случилось, — глухо сказал Артур. — Мы можем только двигаться дальше. Четыре месяца назад он говорил это Джону, когда они ехали отбивать Шеди-Белль у разбойников Лемойна душным августовским утром. Сколько всего с тех пор случилось, а он всё двигается и двигается дальше, хотя какой в этом теперь смысл... — Ты прав, — всхлипнул Хавьер, разжимая наконец кулаки и разглаживая смятую рубашку на плечах Артура. Он повернулся к Тилли, прижался лбом к её лбу, утирая слёзы с её щёк. — Я просто... я просто очень хочу его вернуть. — Я тоже, — всхлипнула Тилли. Артур молчал, глядя на косу и засохший кусочек кожи. Что они с ним делают? Что они с ним уже сделали? — Я так виноват перед тобой, Артур, — Хавьер поднял голову, посмотрел ему в глаза. Его глаза опухли от слёз, волосы прилипли к мокрым щекам, он казался совсем юным, испуганным и беззащитным, как в день их первой встречи. — Прости меня. Ты когда-нибудь сможешь меня простить? Вот он и сказал это. Вот он и попросил прощения, чего Артур так долго ждал от него. Но сейчас, когда он услышал эти слова, он понял, что они не так уж много для него значат. Как два месяца назад Хавьер своим предательством перечеркнул их дружбу, так сейчас он своей отвагой, своим горем перечеркнул своё предательство. После всей горечи, ненависти, жестокой обиды они снова стали друзьями. — Я тебя уже простил, — искренне ответил он. — Пожалуйста, позаботься о лошадях, они тоже натерпелись. Я пока соображу нам чего-нибудь перекусить. А потом будем решать, что делать. — О’кей, Артур, — хрипло ответил Хавьер, шмыгнул носом и вытер глаза рукой. — Я в порядке. Я уже в порядке. Прежде чем отправиться в дом, Артур медленно огляделся по сторонам, сощуренными глазами оглядывая ближайшие холмы. «Мои люди следят за тобой». Они где-то там, на холмах, прячутся за камнями, следят за домом через стёкла биноклей и оптические прицелы. Наверняка смеются над тем, в какое отчаяние пришёл Хавьер и как он вырывался из рук Артура. Смеются и пьют, как те подонки О’Дрисколлы, когда они пировали в доме Сэди, когда мучили Артура, когда убивали Кирана. Он открыл дверь, готовясь увидеть разруху и беспорядок — распоротый матрас на кровати, разбитую посуду, грязные следы на полу — всё то, что бросилось ему в глаза, когда он давным-давно в последний раз пришёл в дом Элайзы. Он был уверен, что Дель Лобос, оставив записку, заодно ограбили и осквернили их дом. Но всё было не так — внутри не было грязи, ничего не украдено, не разбито, не поломано. Артур понял, что они не заходили в дом. Приехали, прибили к двери записку и косу, и поскорее убрались, трусливые ублюдки. Боялись столкнуться с Артуром, знали, сволочи, что он с ними сделает за то, что так жестоко унизили его друга, что посмели хоть пальцем тронуть Чарльза. Артур медленно прошёл по комнате. Всё осталось так, как было, когда они ушли отсюда утром. Одеяло на полу. Бак с кипячёной водой, которую они оставили остывать. Лук на стене. Лук с тетивой из бизоньих жил, который прослужит своему владельцу до самой смерти. Каждая вещь напоминала о Чарльзе, о том, что его здесь нет, что он далеко отсюда, за стенами Форта Мерсер. Среди врагов. Его храбрый сокол среди стервятников. Он не закричит. И звука не проронит. И взбесит их своим молчанием ещё сильнее. Артур опустился за стол, только сейчас вспомнив, что коса осталась снаружи, что он уронил её в песок, прежде чем схватить Хавьера. Он вспомнил, как много лет назад Колм О’Дрисколл похитил Аннабель, как в лагерь банды прискакал его посланник с завёрнутым в батистовый платок маленьким женским ушком с золотой серёжкой, одной из тех серёжек, которые Датч подарил Аннабель всего неделю назад. Волосы — это не ухо, не палец. Но Датч больше никогда не увидел Аннабель живой, увидит ли Артур когда-нибудь Чарльза? Хавьер и Тилли возились снаружи, тихо разговаривали. Артур уловил имя Таимы, и понял, что Тилли ухаживает за лошадью, пытается её успокоить, хотя её собственный голос всё ещё дрожит. «Никто не берёт заложников, чтобы их убивать, — сказала она несколько минут назад. Но он знал, что это не так. Колм О’Дрисколл взял Аннабель в заложники именно для этого, чтобы сделать Датчу больно, чтобы отомстить ему за смерть брата. И сам Датч убил молоденькую заложницу там, в Блэкуотере, выстрелил ей в голову, когда банда оказалась в окружении. Датч сделал это в отчаянии, Артур много раз повторял это себе, пока сам почти не поверил в это. Билл вряд ли испытывает отчаяние — сейчас он побеждает. Но он вполне может отомстить Артуру и Хавьеру за подозрение Датча, за смерть своих людей, он может убить Чарльза. Возможно, он уже его убил. Ведь Билл его ненавидит. Артур сидел за столом и смотрел на свои большие веснушчатые руки. Тёплая, освещённая солнцем кожа, под ней бьётся пульс, сердце бессмысленно продолжает гонять кровь по жилам. Его сердце давно должно было остановиться, он давно должен был умереть. Если бы он умер, ничего этого не случилось бы. Чарльз вытащил его из могилы и упал туда сам. Артур испугался, не захотел умирать в одиночестве, ухватился за жизнь в последний момент — и теперь Билл Уильямсон убьёт его последних друзей, всех, кто остался от его семьи, и Артур никак не сможет этому помешать. Вот оно, его искупление. *** Сквозь дремоту Чарльз услышал, как в крепости поднимается шум. После долгого дня, когда не было никаких звуков, кроме ленивой болтовни в тенистых уголках двора и шороха песка, гонимого ветром, эти громкие крики заставили его вздрогнуть. Тупая боль просверлила его руки от стёртых запястий до вывернутых плеч. Он сидел на земле, привязанный к столбу, руки стягивал кожаный ремень. Будь это обычная верёвка, он бы давно уже её порвал, но сколько раз он за эти долгие часы ни пытался сделать что-то с ремнём, у него так ничего и не получилось — только выбился из сил и изранил себе всю кожу. Он приподнял голову, и раны на спине и голове заболели с новой силой, но Чарльз почти не осознал этой боли — так велико было потрясение. Бандиты столпились у главных ворот Форта Мерсер. Некоторые из них молчали, но большинство ликующе кричали, вскидывая вверх винтовки: — Датч! Датч! Датч ван дер Линде! — Датч! — кричал Билл громче всех. Пробившись сквозь толпу, он подбежал к Датчу и порывисто схватил его за руку. Датч широко улыбнулся ему, сжал его ладонь, а другой рукой похлопал по плечу — жест, который он раньше приберегал только для Артура и Джона. Позади Датча мелькнула знакомая грязная белая шляпа — Майка Белл вразвалку шагал вперёд, положив руки на сползающий с живота ремень. Левый глаз закрывала чёрная повязка, но правый сверкал так же нагло, как и всегда. Рядом с Майкой вышагивали и двое его приятелей. Чарльз встретился взглядом с оловянными глазами Клита, увидел зверскую красную физиономию Джо. И вся эта компания шагала в центр двора, окружённая радостными бандитами Билла, точно свита, сопровождающая своего короля. Своего настоящего короля. Великого Датча, который явился ниоткуда, чтобы снова показать всем, кто здесь главный. — Отличное место ты нашёл, Билл, — сказал Датч, улыбаясь. — Ты теперь знаменитость, сынок. Я слышал, ты ищешь деньги из Блэкуотера? Мой бедный друг. Я давно уже их забрал. Скоро ты сможешь получить свою долю. Билл кивнул, на его глазах выступили слёзы. — Датч, — проговорил он. Больше он ничего не смог сказать. Он смотрел на Датча с такой униженной преданностью, что даже не верилось, что ещё недавно он решительно отдавал команды и чувствовал себя главным. Датч ещё раз провёл рукой по его плечу: — Я всегда знал, что ты особенный, мой друг. Всегда верил в тебя. Ты не подвёл меня. Ты оказался самым умным из всех. Билл счастливо улыбнулся. Он весь сиял от радости. Датч ещё раз встряхнул его руку, а потом легко отпихнул, как надоевшего пса, и обернулся к толпе, подняв руки. Ликующие вопли и смех продолжались ещё недолго, но потом затихли — не без помощи Билла и Майки, наградивших тумаками и руганью нескольких самых громких. — Друзья мои! — громко сказал Датч и издал смешок, в котором мелькнули почти что искренние слёзы. — Да, да, хоть большинство из вас я вижу впервые, я повторяю ещё раз: друзья! Братья! Братья не по крови, но по духу! Я пришёл сюда, — он обвёл руками вокруг себя, указывая не то на обшарпанные стены, не то на пропахшие мочой углы, не то на горы конского навоза, — в полном отчаянии и душевной невзгоде. Я не знал, чего ожидать. Но теперь, — он сделал паузу, потом заговорил громче, надрывнее: — теперь я это знаю! Я вижу перед собой смелых людей. Непокорных людей. Настоящих мужчин, не желающих и дальше гнуть шеи перед правительством, которое хочет отнять у нас то, что нас объединяет! Наш дух! — его голос сорвался на хриплый крик, он поднял сжатый кулак. — Дух свободы! Дух Запада! Дух Америки! В толпе закивали, послышались первые выкрики: «Да!» «Всё верно!» «Говори, Датч!». Датч широко улыбнулся, обвёл бандитов взглядом и продолжил: — Я потерял своих друзей. Людей, в которых я верил... и из которых далеко не все верили в меня. Я стою перед вами, потерянный, лишённый всего, и вы приветствуете меня, потому что я — один из вас! — он разжал кулак, протянул вперёд ладони, точно предлагая бандитам огромное блюдо с пирожными. — Нашу страну захватили враги. Они объявляют нас преступниками, хотя только они — настоящие преступники. Они отнимают у нас свободу и наше достоинство. Отнимают право самим решать, что плохо, а что хорошо. Они сочиняют законы столь несправедливые, что эти законы сами порождают беззаконие! И поэтому мы не будем подчиняться их законам. Мы — не преступники! Мы — вне закона! Толпа разразилась овациями и воплями. Датч слегка склонил голову, будто борясь с чувствами, потом снова выпрямился: — Лейтенант Уильямсон! — Есть! — тут же выпалил Билл, вытягиваясь по стойке «смирно». — Назначаю вас комендантом этой крепости. Приказывайте, комендант. Билл быстро кинулся к бандитам, распределяя, кто должен заступать в караул, кто — устроить гостей, кто — позаботиться о лошадях, кто — сварить кофе для Датча. А сам Датч, в сопровождении Майки, Клита и Джо, неторопливо подошёл к Чарльзу. — Ну, привет, краснокожий, — оскалился Майка, окидывая его взглядом. — Выглядишь отлично. На мужика стал похож. А как вы считаете, парни? — оглянулся он на Клита и Джо. Джо только ухмыльнулся, а Клит слегка наклонил длинную узкую голову, оглядывая Чарльза своими оловянными глазками. Датч шагнул вперёд, облокотившись на столб над головой Чарльза, глядя на него сверху вниз. Чарльз выпрямился, прижавшись израненной спиной к столбу, глянул на Датча из-под слипшихся от крови ресниц. Датч глядел на него внимательно и непроницаемо, прямо как в день их первой встречи чуть больше года назад, в салуне города Хенниган, когда Датч пообещал ему, что теперь он будет в полной безопасности. Сейчас уже не верилось, что это произошло на самом деле. — Почему ты молчишь, Чарльз? — мягко спросил Датч, вытаскивая из кармана сигару и протягивая её в сторону. — Мне нечего тебе сказать. — Разве? — глаза Датча сверкнули, отражая огонёк спички, которую Майка услужливо поднёс к сигаре. Затянувшись, Датч выпустил дым, задумчиво произнёс: — А вот я думаю, нам есть о чём поговорить. Например, о том, как ты бросил меня после всего, что я сделал для тебя и твоего народа. Чарльз не выдержал, дёрнулся, и связанные руки снова дико заболели. Датч еле заметно улыбнулся. Ему явно доставляло удовольствие видеть Чарльза таким — связанным, исхлёстанным и на коленях. Чарльз видел это удовольствие в его глазах, и в груди разгорался мучительный стыд за то, какой он сейчас — беспомощный, насильно остриженный, опозоренный так жестоко, что единственный способ смыть этот позор — это смерть, в бою или от собственной руки. Но Чарльз сохранял внешнее спокойствие, как делал всегда, когда ему было больно. Ни словом, ни взглядом он не выдавал ада, творившегося в его душе. Большинству людей хватало одного этого, чтобы считать Чарльза тупым, бесчувственным и равнодушным, не замечая этих пороков в самих себе. И сейчас Датч разочарованно покачал головой: — Я же говорил тебе, сынок. Я не ожидал, что ты будешь действовать у меня за спиной. Да ещё и вовлечёшь в это Артура. Признаю, я тебя недооценил, — его холодный взгляд скользнул по лицу Чарльза, по запекшейся крови на его губах. — Недооценил, как сильно ты повлияешь на него. Как легко собьёшь его с правильного пути. Я совершил ошибку, позвав тебя к нам. Ты так никогда и не стал одним из нас. И ты отнял у меня самое дорогое — сына. — Твои жадность и безумие отняли его у тебя, — сказал Чарльз. — Врезать ему, Датч? — спросил Майка. Датч покачал головой, глядя на Чарльза всё тем же холодным оценивающим взглядом: — Не стоит. Он уже получил свою долю тумаков. Я готов дать тебе ещё один шанс, Чарльз. Я знаю, что Артур где-то поблизости. Скажи мне, где Джон, Эбигейл, и их малыш. «В Миннесоте», — вспомнил Чарльз. Но он не скажет этого. Умрёт, но не скажет. — Ты никогда их не увидишь. — Ты должен понимать, что я всё равно найду их, — Датч слегка развёл руками. — Ты ведь знаешь Джона. Он так импульсивен, так наивен. Он совершенно неприспособлен к жизни. Этот мир сожрёт его и не подавится. А Эбигейл? А ребёнок? Ты хочешь, чтобы они погибли вместе с ним? Со мной, — Датч ткнул пальцем себе в грудь, — они будут в безопасности. Будут счастливы. — Ты никогда их не увидишь, — упрямо повторил Чарльз. Датч смотрел на него с непонятным выражением. Медленно поднёс к губам сигару, затянулся, и расцветающий на конце огонёк отразился в его глазах. А затем Датч плавно наклонился и приставил тлеющую сигару к ране от кнута на плече Чарльза. — Ты думаешь, ты первый, кого он трахал? — тихо спросил Датч. Чарльз собрал все силы, чтобы не дёрнуться, чтобы не отвести взгляда от глаз Датча. И всё равно боль была такая, что он не смог удержаться от слёз. Стряхнув окровавленный пепел ему на плечо, Датч снова затянулся и опять прижал сигару к ране, чуть пониже: — Никто не смог разлучить его со мной. Никто. Ты — лишь временное помешательство, увлечение. А я — его семья. Глядя на него сквозь слёзы, Чарльз выдохнул жалким, срывающимся голосом: — У него была другая семья, и ты её убил. Он всё знает. Сол выжил, и Сол мне всё рассказал, а я рассказал Артуру. Датч резко выпрямился. На миг на его лице отразился ужас, но он тут же сменился злобной гримасой. Оскалившись, Датч прорычал ему в лицо: — Пока мы не нашли Джона, ты будешь гарантией, что Артур будет вести себя хорошо. Но брата он ценит больше. Как только Джон будет у нас, заложником станет он, и его ребёнок. А от тебя я с удовольствием избавлюсь. И сделаю всё лучше, чем было с Солом. Он повернулся к Майке: — Мне пора отдохнуть. И вам тоже, джентльмены. Долго не задерживайтесь. Не калечить, по лицу не бить, шрамов не оставлять. Не хочу лишать Артура радости встречи. Чарльз яростно заморгал, смаргивая слёзы боли, сжал онемевшие руки в кулаки, когда его обступили Майка, Джо, Клит и внезапно вернувшийся Билл. В руке Билл держал бутылку с текилой. Отковырнув ножом пробку, он сделал глоток, сморщился, потом поднёс бутылку к губам Чарльза. Тот сжал губы и отвернулся. — Обижаешься? — усмехнулся Билл. — Ну и зря. Отличная текила. И вообще, ты сам виноват! Надо было сразу вести себя вежливо! Чарльз дёрнулся, когда Билл провёл пальцами по его волосам, коротким и слипшимся от крови. Сейчас, когда Билл оказался рядом, ему живо вспомнилось, как тот под дружный смех бандитов обкорнал ему косу, вырезав кусочек кожи на затылке, а потом продолжал резать волосы ножом, кромсая длинные пряди у лба, царапая лезвием кожу. И всё же он промолчал. Да, ему было больно, а после целого дня на солнцепёке жажда и головная боль сводили с ума, но он всё ещё жив, а Артура, Хавьера и Тилли всё ещё не поймали. Он не позволит этим типам сломать себя. — Так это ты его поправил? — уточнил Майка. — Неплохо, Марион. Я всегда знал, что ты ценитель мужской красоты. Билл резко повернулся к нему: — Не смей так называть меня! Мой имя — Билл! — Как скажешь, Марион, — ухмыльнулся Майка. — Может, ещё проверите, у кого быстрее рука? — спросил Чарльз. — Я могу закрыть глаза. Билл круто развернулся и пнул его в живот. Не давая отдышаться, схватил Чарльза за жалкие вихры, оставшиеся от волос, и с силой прижал бутылку к его губам, насильно вливая текилу в рот. Чарльз сжал зубы и замотал головой, спирт обжигал его разбитые губы. — Пей, скотина! — прорычал Билл. — Пей, или вобью эту бутылку в твою грязную глотку! Майка рассмеялся, похлопал Билла по плечу: — Не торопись, дружище. Видишь ли, Датч довольно конкретно предупредил нас, что он должен остаться живым... и невредимым, по крайней мере внешне. А Артуру его глотка ещё понадобится, — Джо и Клит расхохотались. Билл, немного помедлив, тоже засмеялся, слишком громко и наигранно, и лицо у него покраснело. Отпихнув его в сторону, Майка склонился над Чарльзом, опираясь руками на колени, подмигнул единственным глазом: — Мы как-то плохо ладили, малыш Чарли. Давай начнём заново. Если ты не хочешь текилу, то, наверное, не откажешься от воды. Верно я говорю? Наверное, тебе ужасно хочется пить, после такого тяжёлого дня? — Он выпрямился, кивнул Клиту и Джо, и те тут же радостно, понимающе ухмыльнулись, развернулись, спеша прочь. Внутренне застыв от страха, Чарльз смотрел, как Джо подходит к столу, возле которого стояла импровизированная скамья — доска поверх двух бочонков, как ударяет по доске ладонью, проверяя на прочность; как Клит идёт к большой бочке и опускает в неё пустое ведро. Майка перерезал ножом толстую верёвку, которая привязывала Чарльза к столбу, и тот рванулся из последних сил, но Майка схватил его и рявкнул на Билла: — Помоги тащить! Верёвку захвати! Чарльз отчаянно вырывался, пока Билл, Майка и подбежавший Джо волокли его к доске, прижимали к ней спиной и обматывали верёвками поверх груди, бёдер и коленей. Накрепко привязав его к доске, Майка затянул ещё одну верёвку, поперёк шеи Чарльза, вынуждая его откинуть голову назад. — Со мной это делали в одной тюрьме в Далласе, — весело сообщил он. — Там работают очень умелые парни. Могут не поставить тебе ни одного синяка, но уже через четверть часа ты начнёшь визжать, как сука, которую ебут во все дырки, и скажешь всё, что нужно. Клит вернулся, тяжело опустил на землю два наполненных водой ведра, тут же поспешил за третьим. Билл и Джо схватились за доску, к которой привязали Чарльза, и снова положили её на бочонки. При этом Чарльз был вынужден откинуть голову ещё немного назад. От головокружения и боли в спине и связанных руках он вздрогнул и снова рванулся, хоть и знал, что всё бесполезно. — Признаюсь честно, я хотел сделать это не с тобой, — приговаривал Майка, обматывая его голову полотенцем, пока Чарльз отчаянно мотал головой. — Вот был бы тут Марстон — с ним было бы повеселее, учитывая, как сильно этот вонючий засранец боится воды. Но раз уж его здесь нет, опробуем эту штуку сперва на тебе, — он затянул узел на полотенце. Повязка плотно закрыла Чарльзу рот и нос. Он замер, приоткрыв губы, чувствуя, как начинает дрожать. А потом ему на лицо полилась вода. Чарльз беспомощно бился, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но всё было бесполезно. Вода заливалась ему в глотку и ноздри, голову пронзала мучительная боль, глаза заволокла багровая тьма. Он осознал, что может так захлебнуться насмерть, утонуть посреди пустыни, и его охватила паника. Он отчаянно задёргал руками, и Джо и Клит навалились на него, хватая за руки и ноги. Чарльз продолжал вырываться и мотать головой, чувствуя, как чужие пальцы впиваются ему в кожу до синяков, как при каждом движении исхлёстанную спину пронзает жгучая боль, едва слыша сквозь бешеный стук крови в висках издевательский смех. Наконец это прекратилось. Вытянувшись на мокрой доске, он тяжело и хрипло дышал, хватая ртом воздух, прекрасный ночной воздух. Его глаза были закрыты, мокрая повязка немного приподнималась и опадала от лихорадочного неровного дыхания, на ткани проступили пятна крови. Майка немного отогнул полотенце, хлопнул его по щеке, приводя в сознание, и Чарльз открыл залитые слезами глаза, с трудом различая в сплошной мути нависшее над ним усатое лицо. — Понравилось? Чарльз молчал. Майка снова ударил его: — Молчишь? Упёртый выродок. Я всегда знал, что ты тупой. Ничего не станешь говорить, пока тебе Морган не разрешит. Думаешь, он придёт выручать тебя? Чарльз очень надеялся, что не придёт. Он вспоминал, как Артур объяснял ему, что Колм О’Дрисколл похитил его только ради того, чтобы схватить других людей из банды, как просил Чарльза не винить себя за то, что не поехал его искать. Закрыв глаза, он думал, молил про себя: пожалуйста, пусть они с Хавьером и Тилли будут умнее, пусть затаятся, пусть тянут время, а он сумеет сбежать сам. Хавьер смог, а ведь его пытали по-настоящему, и гораздо дольше — значит, и он сможет. Только бы они не пришли за ним; штурмовать Форт Мерсер сейчас, когда враги настороже и ждут их появления — просто самоубийство. Он услышал, как Майка, булькая, пьёт текилу, как затем кряхтит от удовольствия: — Ты был прав, Билл. Отличная текила. Послушай, Смит, тебе же лучше, если ты будешь слушаться. Я очень, прям до дрожи, хочу тебя убить. Но не могу. Датч не велел. Ты больше полезен живым. Живым и здоровым. И Морган тоже. — Майка, — сказал Билл, и в его хриплом голосе послышалось что-то вроде тревоги. — Майка, он не двигается. В голове Чарльза зазвенело от новой оплеухи, и он прерывисто вздохнул, почувствовав во рту железный вкус крови. Майка расхохотался: — Не волнуйся, Билл! Полукровки живучи, как кошки. Вот увидишь, как он зашевелится, когда мы запрём его в одной камере с Морганом... Можем и тебя потом пустить к ним, они только спасибо скажут, — его рука скользнула по щеке Чарльза, ощупала приоткрытые губы, и Чарльз укусил его изо всех сил. Майка отдёрнул руку, злобно шипя: — Сукин сын... Думаю, мы можем продолжить, правда? Говори, где Марстон, или я устрою тебе ещё одну холодную ванну! Чарльз не ответил. Только стиснул зубы, когда вода снова полилась ему на лицо, пытался задерживать дыхание сколько мог, но в конце концов не выдержал, открыл рот, и вода снова хлынула ему в глотку, не давая ни секунды передышки... В этот раз воды было больше, от недостатка воздуха боль пронзила уже не только голову, но и грудь — вода попала в лёгкие, и он начал задыхаться сильнее, чем раньше. Когда его наконец прекратили топить, он долго кашлял, и чувствовал на губах вкус крови. В ушах звенело, и он не сразу расслышал голос. На этот раз это был уже не Майка. Это был Билл. Его голос был хрипловатый, без прежней злобной усмешки, даже с лёгкой тревогой: — Ты боишься за друзей, так? Напрасно боишься. Я не хочу тебя убивать. Моргана я тоже не трону. Сам посуди: я знаю, где вы прятались. Если бы я захотел, я бы уже отправил ребят за Морганом и Эскуэлла, и их притащили бы сюда. Но я умею ценить хороших бойцов, — Билл провёл ладонью по груди Чарльза, ощупывая мышцы, и тот взбрыкнул от этого прикосновения, заслужив глумливое ржание Джо и Клита, которые продолжали его удерживать. — Знаешь, на самом деле ты мне нравишься, — проговорил Билл с лёгким смешком. — Ты сильный парень. Тупой, но сильный. Мне нужны такие, как ты, и такие, как Морган. И даже этот придурок Марстон. Вы трое стоите двадцати моих дурней, которые ещё вчера работали на кукурузных полях. Возвращайтесь ко мне. К Датчу. Что вам остаётся? Вдвоём вы долго не протянете, и бежать бесполезно: закон всюду до вас доберётся. А здесь, в Нью-Остине, закон — это мы. Я и Датч! — Да уж, — протянул скрипучим голосом Майка. — Датч до сих пор горюет по этим двум козлам. Представляю, как он обрадуется встрече. — Всё будет как раньше, понял? — заговорил Билл громче и быстрее, будто теряя контроль над собой. — Даже лучше. С этими деньгами, да с парнями Майки, да с вами тремя мы таких дел натворим!.. Я даже отпущу Эскуэлла, пусть катится на все четыре стороны. А если ты прямо сейчас выдашь тайну, то я вообще не трону Хавьера. Ну что, Смит? Скажешь что-нибудь? — Я не знаю, где Джон, — хрипло выдохнул Чарльз. — Вы никогда его не найдёте. И Артура не найдёте. А когда Датч это поймёт, то он прогонит вас, как помойных крыс, которыми вы и являетесь. На несколько секунд все четверо замолчали. Потом Майка начал смеяться, отрывисто и злобно: — Ну и грязный же у тебя язык, полукровка. Сейчас я его хорошенько отмою. В этот раз они остановились, только когда опустело третье ведро, а Чарльз начал биться в судорогах, таких сильных и мучительных, что связывающие его верёвки опасно натягивались и трещали, а некоторые даже порвались. Он едва почувствовал, как его наконец отвязывают от доски, как слабеет узел на повязке и мокрую ткань убирают от лица. — Значит, три ведра, — сказал Майка. — Парни, запомните это хорошенько. Если этот цветной смог выдержать три ведра, то на Марстона выльем четыре. Он всё-таки белый. Говоря это, Майка ухмылялся, но Чарльз понимал это лишь по голосу — он не видел его лица. Он вообще ничего не видел от слёз. Из носа тонкими струйками лилась кровь. Перевернувшись на бок, он долго и мучительно кашлял, не в силах отдышаться. Земля под ним превратилась в сплошную грязную лужу. Внезапно Майка с размаху пнул его в живот, и Чарльз хрипло закричал, из его рта потекла вода вперемешку с кровью. Майка расхохотался. — Помнишь, как ты меня заставлял землю жрать? — злобно спросил он, надавливая сапогом Чарльзу на шею, вдавливая его голову в грязь. — А теперь подавись, краснокожий! У Чарльза уже не было сил сопротивляться. Он кашлял и задыхался, глотая кровь, грязь и собственные слёзы. Хохоча, Майка убрал сапог с его шеи и пнул снова, на этот раз в грудь. Не в силах больше кричать, Чарльз сжался в комок, раскрыв рот, беспомощно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но воздуха всё не было. Только боль разливалась по его телу от солнечного сплетения, всё усиливаясь и усиливаясь, пока он наконец не потерял сознание. ...Когда Чарльз очнулся в следующий раз, то понял, что его руки свободны, и что он лежит ничком на жёсткой мешковине. Кто-то вытирал запёкшуюся кровь со спины, прохладная вода обжигала воспалённую кожу. Голова невыносимо болела, и все чувства возвращались к Чарльзу неравномерно, урывками. Он почти ничего не видел: здесь было темно, мрак рассеивала лишь пара свечей где-то в углу. — Неужели не могли принести его ко мне сразу? — услышал Чарльз сердитый знакомый голос. — Мало ран и теплового удара, вы ещё хотите, чтобы он подхватил сепсис? — Заткнись, ниггер, и выполняй свою работу, — отозвался Билл, и в его сердитом голосе мелькнула тревога. Голос ответил холодным смешком: — Как скажете, сэр комендант. Застучали, удаляясь, тяжёлые шаги. Кто-то мягко и осторожно положил ладонь Чарльзу на голову: — Мистер Смит? Мистер Смит, вы слышите меня? Моргните, если слышите. Чарльз хоть и не с первой попытки, но всё же смог медленно моргнуть, потом снова открыть глаза. Сквозь туман и темноту проступило склонившееся над ним лицо чернокожего мужчины. Волосы, всегда гладко причёсанные на прямой пробор и напомаженные, сейчас были немного растрёпаны, вместо чистого пиджака на нём была только серая от грязи рубашка, но это был он, Альфонс Рено. — Д-доктор Рено? — Да, мистер Смит. Прошу вас, постарайтесь говорить со мной. Сейчас важно, чтобы вы не теряли сознания. Вам будет немного больно, но это ненадолго. — Мне и так больно, — конечно, это не самая страшная боль, которую ему приходилось выносить. Вспомнить хотя бы тот случай, когда ему было восемнадцать, и тот кабан распорол ему бедро клыком. Или год назад, когда охотник за скальпами вонзил нож под кожу его головы. Или два месяца назад, когда он вернулся в Бивер-Холлоу и увидел Артура, неподвижного, окровавленного, мёртвого... Что-то кольнуло его в руку чуть пониже локтя, боль была очень слабой, он её почти не почувствовал. Мокрая ткань прикоснулась к его лицу, стирая кровь со лба. Вновь закрыв глаза, Чарльз пробормотал: — Как вы здесь оказались? — Неприятная история, мистер Смит. Я привык путешествовать в одиночестве, не изменил своим привычкам и здесь. Так удобнее — я быстро передвигаюсь от одной деревни к другой, останавливаюсь только в чёрных кварталах городов, и уезжаю, как только закончу своё дело. Вот так-то я и столкнулся с этими джентльменами... Вам повезло, мистер, что вам вовремя удалили воду из лёгких. — В таком случае, вам повезло, что вы получили работу, — пробормотал Чарльз. Доктор Рено тихо усмехнулся: — Это хорошо, что вы шутите. Как вы себя чувствуете? — Не знаю. Странно, — боль начала отступать. Левая рука, которую Рено уколол, слегка онемела. Это странное онемение медленно распространялось по всему телу. — Что... это... — Морфий, мистер Смит. У вас много ран и кровоподтёков, сломаны рёбра, и, судя по кровотечению изо рта, повреждены внутренние органы. Всё это лечится, но мне случалось видеть, как пациенты умирали не от критического вреда здоровью, а исключительно от боли. С вами такого не случится, уж поверьте. Может, я и пленник, но своё дело знаю. — Это Датч поручил вам лечить меня? — боль медленно ослабевала, и Чарльзу казалось, что он плывёт. Сквозь туман перед глазами проступило что-то блестящее, смутный далёкий свет. — Да, мистер Смит. Послушайте меня: не нужно терять надежду. В мире есть не только злые люди. Кто-нибудь обязательно придёт нам на помощь. Его голос удалялся, отражался от грязных стен Форта Мерсер. Но сам Чарльз уже не был в этой крепости. Он покачивался в воде реки Сен-Луис. Вода окружала его со всех сторон, над головой дрожала её поверхность, пронизанная солнечными лучами. Он запаниковал, решив, что снова тонет, но быстро успокоился: почему-то он мог дышать под водой. Вместо того чтобы выплыть на поверхность, он просто лежал, позволяя воде обволакивать и покачивать его тело, любуясь её сине-зелёным цветом. Самый прекрасный цвет на земле. Цвет его глаз. — Не надо терять надежду, мистер Смит. Знаете, в моей жизни несколько раз случалось, что мне приходили на помощь совершенно незнакомые люди. Такие, как ваш друг, мистер Морган... Голос Рено доносился откуда-то издалека, он едва слышал его и едва отвечал. Он уловил в воде движение, повернулся и увидел рядом его. Артура. Облако русых волос волновалось вокруг его похудевшего, но всё такого же красивого лица, сине-зелёные глаза сияли, губы улыбались, с них срывались пузырьки воздуха. Улыбаясь, Артур протянул к нему руки. Чарльз прижал губы к его губам, как тогда, на берегу ледяного ручья. Он целовал его, втягивая в себя воздух из его груди, высасывая эту проклятую болезнь, ненадолго отрываясь, чтобы отвернуться и позволить воде смыть кровь со своих губ, а потом возвращаясь к своему делу. Они покачивались и кружились в воде, и Артур обнимал его, откидывал голову назад, целовал его в ответ и разочарованно хмурился каждый раз, когда Чарльз снова отрывался от него и выпускал в воду новое кровавое облако. Зелёный цвет исчез. Вода помутнела от крови, густые уродливые облака дрожали вокруг их сплетённых тел, но Чарльз чувствовал, что осталось совсем немного. Он с нежностью гладил плечи любимого — округлившиеся, налившиеся силой; с восторгом смотрел на его помолодевшее загорелое лицо, в ясные блестящие глаза, белки которых больше не были налиты кровью. Он чувствовал, что слабеет. Грудь пронзала боль, впервые за всё время ему стало не хватать воздуха, но он знал, что не сумеет вынырнуть — его руки исхудали и дрожали, он с трудом удерживался на одном месте, не позволяя себе утонуть. Артур склонился над ним, тревога мелькнула в его невероятных глазах, губы шевелились, но Чарльз не разбирал слов, только тянулся к нему, чтобы поцеловать его ещё раз, забрать последние следы болезни из его груди. Как он любил его, своего прекрасного Артура. Годами он запрещал себе любить, запрещал даже привязываться к людям. Нигде не задерживался надолго. Никому не раскрывал свою душу. Он сам не заметил, как интерес и восхищение, которые он испытывал к старшему товарищу, переросли во что-то большее, а когда заметил, было уже поздно. Он полюбил Артура со всей нерастраченной нежностью и силой. И будет любить его всегда, до самой смерти. Впрочем, до неё осталось совсем недолго.