Психопатологии девиации

Андроиды открестились от помощи людей в проникновении на склад, приводя логичный аргумент, что если что-то пойдет не так, то потеря двух андроидов — минимальный риск. Хэнк хотел было поспорить, но переглянулся с Коннором, и в итоге буркнул что-то неразборчивое себе под нос, устало кивнув. Кажется, это был уже не первый спор между ними на этот счет. А Гэвин ушел. Ушел, хлопнув по плечу на прощанье Хэнка и заверением, что «конечно же, если, вдруг, если прижмет, если очень надо будет, то он обязательно позвонит и не будет строить из себя хуй пойми кого». «Если что-то пойдет не так, уверен, Хэнк сам даст мне знать», — тем не менее подумал Гэвин в последний раз, взглянув на Ричарда. И, так как он терпеть не мог долгих прощаний, соплей и прочего, то просто махнул рукой и вышел из кафе. Ноги сами понесли его вниз по улице к ближайшей автобусной остановке. Ему тяжело дались эти первые шаги. Было странно и непривычно оказаться одному. Он чувствовал, будто отрывает от себя что-то болезненно важное. Но ему было до одури это необходимо. Это он тоже чувствовал крайне отчетливо. В голове было удивительно пусто и шумно одновременно. Он чувствовал и беспокойство, и, одновременно, ощущал приятное фаталистичное безразличие к своей судьбе и судьбе андроидов. Перед ним раскидывалось огромное поле возможностей начать новую жизнь. Его жизнь. Где он контролирует всё, где он главный и решает с кем быть и кем быть. И для начала ему надо было стрясти с государства полагающуюся ему пенсию.

***

Гэвин открыл глаза. Голова болела невероятно. Во рту был как будто вкус кошачьей мочи и сигарет вперемешку с текилой и картофельными очистками. Он с усилием закрыл глаза, чтобы снова открыть и дотянуться до мобильника. С пятого раза он попал по мигающему сообщению. «Улетел. От пацанов новостей нет. Удачи» Гэвин швырнул мобильник в стену и провалился в похмельный сон. Первые доллары за убийства роботов пошли на алкоголь. Много алкоголя. Он пил, чтобы забыться. И чтобы забыть. Временами ему казалось, что всё произошедшее после Детройта — сон. А иногда, что всё, что было в Детройте — сон. А Ричарда он придумал себе сам. Алкоголь и правда помогал, но ненадолго. Гэвин чувствовал, как теряется в сне и яви, что путает реальность, воспоминания и собственные фантазии. Он не знал сколько дней прошло с момента, как он вышел из кафе на окраине Сан Диего. То ли неделя, то ли пару месяцев, то ли пару дней. В Калифорнии было всё еще непривычно жарко. Гэвин любил детройтский климат, зимы со снегом. А тут всегда была жара. Даже зимой. Это тоже сбивало с толку. Как будто каждое утро он просыпался в надежде проснуться в Детройте, пару лет назад. И никакого восстания. Просто работа. Просто андроиды без девиаций. Ну… кроме одного. Ладно. Двух. Нет. Он мотнул головой. Всё же одного. Коннор даже на расстоянии бесил своей правильностью. Гэвин никогда не любил отличников. Пару раз он почти срывался и хотел было написать или позвонить Хэнку, чтобы узнать как у него дела, но каждый раз останавливался. И снова в пьяном угаре терял очередной мобильник, так и не нажав кнопку вызова. Он не знал чего хотел и куда двигался. Он то хватался за всё подряд, теряясь в подработках, одноразовых партнерах, ничего не значащих диалогах с малознакомыми людьми, которых он даже не пытался запоминать, то днями не выходил из съемной квартиры: пил, смотрел сериалы, куря в потолок. Всё в его жизни было зыбким как предутренняя дрема. Он менял квартиры, хостелы, мотели, жил то тут, то там, не выезжая за пределы штата. Ему было до чертиков страшно, что если вдруг он покинет территорию без андроидов и увидит хоть одного РК 900, то окончательно сойдет с ума. Контроль над жизнью и собственными желаниями ускользал сквозь пальцы. Гэвин плыл по течению, даже не пытаясь понять куда этот поток его вынесет. Будучи самовлюбленным и самоуверенным ублюдком, он, тем не менее, прекрасно осознавал пределы собственных возможностей. И эти пределы давали о себе знать. Он понимал, что близок к безумию. Чувствовал как фантазии и память подводят его, сплетаясь в неразумный комок, где он с трудом различал правду от вымысла. Даже сходил к психиатру, наплёл ему про посттравматический синдром и бессонницу. Тот даже особо его не слушал, выписал таблетки и отправил восвояси. Таблетки давали эффект, пусть и краткосрочный, но Гэвин был рад даже этим кратким моментам и наслаждался безразличием ко всему. Покоя свободная жизнь не приносила. Хотя время от времени Гэвина подхватывала эйфория от того, что он смог. Что его жизнь — это его жизнь. Он наслаждается ею, берет всё, что нужно и не зацикливается на чем-то одном. «Ну вот видишь, а ты говорил, что меня не будут лечить», — усмехнулся Гэвин невидимому собеседнику, закидываясь таблетками и запивая их единственной жидкостью из холодильника — пивом. «Проблему нужно решать комплексно, ты это понимаешь? Таблетки — лишь часть терапии», — говорил ему невидимый собеседник, ехидно ухмыляясь. — «Давай, попробуй прийти к психиатру и сказать, что тебе тяжело и плохо без одного единственного андроида? Что ты с ума сходишь как хочешь до него дотронуться». — А что думаешь, кроме меня в мире таких не бывает? — орал он в стену, пошатываясь от выпитого алкоголя в пустой комнате очередного хостела и размахивая пустой бутылкой. — Что я единственный такой что ли, кто трахался с андроидом?! А вот НЕТ! «Другие не сублимировали свои желания в истребление. И так ли много тех, кто влюбился в девианта? Много ли тех, кто убивал раз за разом того, в кого влюблен?» — продолжал ухмыляться собеседник, мигая диодом на виске. — Я! Не! Влюблён! — кричал Гэвин в пустое пространство. — Я! Ненавижу! Андроидов! А тебя, сука, особенно! «Так сильно ненавидишь, что мастурбируешь на мой светлый образ? Серьезно, Гэвин?» — Сука! Тварь! Гэвин швырялся пустыми бутылками в стены, ломал мебель пока не кончались силы. В краткие мгновения просветления, он успевал сгрести таблетки и охапкой их выпить. И засыпал посреди комнаты. Дни тянулись, спутываясь в один непонятный комок. Одни таблетки переставали помогать. Ему выписывали другие. Потом третьи. Гэвин старался взять себя в руки, но его раздражало буквально всё. В том числе, что он не может никак взяться за себя. Его раздражала собственная аморфность, собственное бессилие, то, что жизнь пошла не туда и не так, как он это представлял. Когда он думал, что умрет от очередного приступа судорог в безымянном мотеле или на съемной квартире, то понимал, что ему даже не жаль такую жизнь потерять. Потому что контроль над собственной жизнью он уже потерял. Ситуация вне его черепной коробки тоже не улучшала настроения. Пенсию начали то задерживать, то платить не полностью. То тут, то там вспыхивали пикеты ветеранов, люди то возмущались, что правительство никак не решит вопрос с андроидами, то наоборот, чтобы их вернули, так как не хватало рук на черновых работах. Правительство отмалчивалось, кормя народ завтраками. Росло количество городских сумасшедших. Забавная сложилась ситуация, что людей оказалось меньше, чем было работы. И тем не менее, люди, еще вчера возмущавшиеся, что роботы отнимают у них работу, сегодня отказывались идти убирать улицы или на заводе стоять у станка, потому что «это работа для гребанных роботов». Но Гэвин не гнушался любой работы. Правда, быстро бросал, раздражаясь и ссорясь со всеми вокруг. Мир вокруг был нестабилен. И в основном в его собственной голове. Он пытался было вернуться в полицию, но из-за проблем с алкоголем и антидепрессантов его не взяли. И в армию тоже. И тогда он разозлился.

***

— Здарова, Хэнк! Как дела? — Гэвин! Вот это да! А я думал, ты удалил номер! У меня в порядке, а вот ты… Хэнк прищурился, рассматривая его в экран мобильника через видеосвязь. Гэвин закатил глаза: — Ну да, ну да, выгляжу не очень. Знаю! Спасибо! Хэнк хмыкнул. Гэвин отметил, что он совсем не изменился за прошедшие пару месяцев. Даже как будто рубашка та же с одним из его привычных дурацких принтов. Разве что волосы стали длиннее. Хэнк подвязывал их в хвост. — Как Австралия? — Нормально, что ей сделается? Пауки, кенгуру, отвратительный ветер и странный акцент. Как там старушка США? — Ожидаемо разваливается. Или ты новости не смотришь? — Смотрю, но из первых уст узнать-то хочется. Ты тоже на забастовку ветеранов ходил? Ты всё ещё в Калифорнии? — Не ходил. Да пошли они… Да, всё ещё в Калифорнии. Никак не могу вырваться из этой душной клоаки. — Ага… Гэвин замолчал, не зная что сказать. Хэнк тоже как-то насупился, жуя губы под усами. — Слышь, Рид, ты пьян что ли? Или под таблетками? — Прервал неловкое молчание он. — Оба ответа верные, лейтенант! — заулыбался Гэвин. Хэнк покачал головой. — А я вот сходил к психиатру и пью теперь таблетки! Вообще, хожу к нему время от времени! — Это ты, конечно, молодец, но… Разве помогает? Гэвин поднес бутылку рома ко рту и прихлебнул. — Ну… как будто помогает. Хэнк нахмурился. — Гэвин, а ты собственно, что звонишь? Гэвин пожал плечами. — Соскучился может! — Что-то не верится. — А ты всё такой же старый брюзга, как я погляжу! Как там твоя работа? — Нормально. Местами даже похоже на Детройт. Небольшой городок, но из-за большого количества мигрантов преступность повышенная, банды там всякие… наркота, разбои. Всё как обычно. — Ты всё еще лейтенант? — Старший детектив-инспектор. Ну почти то же самое. — Красава! — Гэвин? Ты чего звонишь? Гэвин помялся. Выпил еще, чувствуя как опьянение еще сильнее растекается по телу, как привычно мутнеет разум. Сглотнул, сплюнул в пустую бутылку, отпустил разум в отпуск, выпуская внутренних демонов погулять. Взглянул на экран мобильника, где все еще виднелось усталое лицо Хэнка. — Мда, это… Ээээ… Хэнк, что как там пластиковые? — Ну наконец-то. Я думал, не хватит смелости. Но, кажется, Трусливый лев вылакал бутылочку до конца и набрался… — Ась? — Ничего. Нормально. Работают, как и положено. — Значит, доехали и выжили? — Тип того. — Ага. Ладно. Ну заебок. — Гэвин, может всё-таки к нам приедешь? Тут хотя бы… Ну условия по-лучше. Тебе пенсию-то еще платят или как всем? — Ну нет уж. Там у вас андроиды. А тут хорошо без них. Одни люди. Красота. — Ага, ага. И со сколькими людьми ты общался за последние сутки? — Ну с тобой… Еще с этим… с консьержем. — О, с целыми двумя. А за последний месяц? — Ээээ… бля, ты мне надзирающий что ли? Я в душе не ебу! Человек 20, наверное! — И как? Нравится? — Андерсон, ебана! Вот чего ты докопался?! Что ты от меня хочешь услышать? Хэнк шумно выдохнул, прикрыв глаза: — Гэвин, ты как шпана подростковая. Работу нормальную найди! — Да ее тут нет! В смысле есть! Но всё не то! А в полицию меня не берут, в армию не берут! Говорят, на реабилитацию надо. — Так пройди! Боже… — Не могу! Мест нет в больницах и государственных лечебницах! — Что? Даже прокапаться не можешь? — Не могу! — А в других штатах? — Там еще хуже, чем тут в Калифорнии, хотя казалось бы… — Черт, Гэвин… По-моему, ты просто капризничаешь как маменькин сынок. Давай приезжай и не ломай комедию. — И снова смотреть на рожи Коннора и Ричарда? Ну уж нет… — Блядь, Рид! Австралия огромная! Тебе необязательно ехать к нам. — А, кстати, где вы? — Ньюкасл. — Пфф, в какой-то деревне. — Нормальный город! Не Детройт, конечно, но может и слава богу! Гэвин усмехнулся в экран. Хэнк нахмурился: — Ой блядь, да что я с тобой, пьяным неадекватом, разговариваю? Делай что хочешь, в конце концов! — Хэнк, не ной! Я же не сказал нет! — Да ну тебя, черт пьяный. Проспись иди. Мне пора. Пока. И отключился. Гэвин швырнул телефон в диван и упал туда же.

***

Как-то утром проснулся абсолютно трезвым и с паникой для себя обнаружил, что ему абсолютно не нравится то аморфное пьяное существо, которым он стал. «Рид, ты же был полицейским! Отличным детективом! Даже неплохим воякой! Что с тобой стало? Это же не ты!» Его накрыла паника. Совершенно безосновательная, тихая, но до онемевших пальцев болезненная. Гэвин пытался вспомнить себя прошлого. Пытался вынуть наружу те эмоции и воспоминания, что придавали ему сил раньше. Вспоминал участок. Работу. Детройт. Учебу в академии. Как подрался с мордоворотом из параллельной группы за то, что тот обвинил его в краже вещей из ящика. Как он тогда злился. Ему было настолько обидно, что его обвинили только за то, что он, видите ли, не любит этого придурка и недружелюбен со всеми, что Гэвин на одной только злости так быстро провел все «следственные» действия, что нашел настоящего виновника меньше, чем за сутки. Директор тогда похвалил его перед всеми. И как же было приятно видеть перекошенное лицо мордоворота и слушать эти сбивчивые извинения, которые его заставили произнести публично. И Гэвин тогда понял, что сделал правильный выбор в профессии. Вспомнил то возбуждение от первой его погони за преступником. Он тогда почувствовал силу. Власть. Он сам тогда нашел преступника. Сам его раскрыл. Сам. Да, не совсем честными методами, но он же поймал его! Если бы он всегда следовал протоколу следственных действий, то больше половины пойманных им преступников были бы еще на свободе. Он вспомнил чувство самоудовлетворения, когда его показательно отчитывали за пренебрежение правилами, а коллеги смотрели на него кто с удивлением, кто с нескрываемым восхищением, кто презрительно. На него, молодого сотрудника, «неоперившегося птенца», которому только поручили дело, а он почти сразу же его раскрыл. Как он был горд собой. Вспомнил чувство, когда на планерке сказали, что к ним направляют экспериментальную модель андроида для переговоров с террористами. Он тогда просто фыркнул. Но пришел Коннор, и Гэвин сразу его невзлюбил. А потом и Ричард появился в участке. Гэвин вспомнил, как у него перехватило дыхание, когда он увидел его в первый раз. Он заранее бесился, от того, что новый андроид скорее всего будет точной копией Коннора, что даже онемел в первые секунды, когда Ричард бросил на него спокойный и безразличный взгляд, где не было и намека на ту улыбочку, что вечно была у Коннора, когда он знакомился с новыми людьми. Ричард не пытался понравиться. Он был самым андроидным роботом из всех виденных Гэвином. И от этого у того перехватило дыхание. Гэвин закрыл ладонями глаза. Он что, скучает? Ричард был тогда чертовски красив в своей черно-белой форме и с абсолютно нечитаемым выражением лица. «Как у ротвейлера или медведя, — подумал тогда Гэвин, — никогда непонятно что кроется в черепушке, пока не нападет». Опасный. Красивый. Его напарник. У Гэвина закололо сердце. Почти как тогда. Только тогда ему сказали, что эта модель будет его напарником. А Гэвин, совершенно обескураженный внутренними неоднозначными эмоциями, просто вывалил на руководство в привычной манере всё то, что он думает об андроидах и тех, кто думает, что они лучше людей, прикрыв за недовольным рычанием тремор рук и нервно бьющееся сердце. А вечером он пил, не понимая и не желая признавать тот факт, что гребаный робот его впечатлил настолько, что Гэвин не знал что с этим делать. Но вскоре затолкал все эмоции поглубже внутрь, вытащив наружу всю так долго культивируемую ненависть. «И все равно не смог его ненавидеть. Мне было так хорошо с ним. Так удобно работать». «Даже удобно было его ненавидеть. Орать на него, срываться под его показной безразличный взгляд. Теперь, я конечно, понимаю, что мне совсем не привиделся сарказм во взгляде». Вспомнил то чувство собственной безграничной власти, когда они ловили преступников вдвоем. Это было похоже на охоту на хищных зверей: тот же азарт, та же зыбкая грань между жертвой и охотником. И теперь Гэвин был уверен на все сто процентов — Ричард разделял этот азарт. Ему тоже это было в удовольствие. Они наслаждались этой работой вместе. А потом это чертово восстание. Он хорошо помнил свои эмоции. Он был зол. Но Ричарда он даже не воспринимал как потенциальную опасность, скорее уже как часть себя. Тот был рядом, отстреливал андроидов как и он. А потом просто ушел. И у Гэвина тогда сорвало башню. Его бросили. Он так хотел верить, что Ричард «не такой», что он особенный, что для него Гэвин особенный. Он злился, что сам себе это выдумал зачем-то. За то, что поверил в какого-то гребаного робота. За то, что просто позволил себе хоть на мгновение влюбиться или подумать об этой возможности в бездушную машину. Нет ничего хуже человека с разбитым сердцем. Гэвин зажмурился, признавая поражение. Больно. Он пытался впустить в себя это ощущение признания, боли, тоски. Но не смог. Никак. Вся его сущность, укрепленная армированными стальными тросами закостеневших убеждений, не позволяла этому признанию даже сформироваться внутри, яростно упираясь и убеждая Гэвина, что если он впустит в себя «это», то его мир рухнет. И разум рухнет вместе с ним. Его самого не станет. Он умрет. Растворится в безумии, сойдет с ума. Но сейчас Гэвин понимал очень ясно, что это не так, что сознание врет. Но и сделать ничего не мог. Его начало потряхивать судорогами. Опять накатывала паническая атака. Он чувствовал, что не в силах справиться с собственными мозгами. Что ему больно и некомфортно в собственной голове. Что он там не хозяин. Что там теперь кто-то другой. И этот другой очень нестабилен. И что от прежнего Гэвина там осталось немного. Гэвин выдохнул, отпуская судороги, расслабляясь, чтобы успеть взять из тумбочки таблетки. Он хотел быть снова сильным. Хотел стать человеком, который может всё. Хотел снова понимать что происходит в его голове быть уверенным, что это он сам чувствует. А не те костыли, что выросли на его порушенной психике. Осознание спасительной соломинкой опустилось в омут, в котором панически тонул Гэвин: ему нужна была помощь.

***

Гэвин напоследок оглядел каморку, гордо именуемую «квартира-студия», в которой жил последнюю неделю. Вещей у него было с собой всего ничего. Всё влезло в одну сумку. Он еще раз проверил регистрацию на рейс. Выдохнул. Пора сделать этот шаг. Пора снова стать свободным.