Бунт

Гай смотрел на экран и чувствовал, как по спине гуляет холодок — будто из приоткрытой могилы. Странно, мертвецов закапывали ещё в древности, а выражение «могильный холод» сохранилось до сих пор. Центр ждал ответа. Но какого именно? «Думай! Быстрее!» — мысленно рявкнул на себя Гай. Он сделал несколько глубоких вдохов, закрыл глаза и прошептал: — Нет. Не думай. Думает Гай. Янус действует. Будь Янусом. Гай уже не раз замечал, что если не думать привычно как бывший Бизон, то правильные решения приходят сами, будто изнутри. Видимо, так действовал «кокон»: вкладывал в голову необходимую информацию — так, что её не замечаешь и не помнишь, а в нужный момент она как будто активируется. «Кокон» агента не обучал — он его незаметно «переписывал». Гай зажмурился и тихо замычал, будто настраиваясь на нужную частоту, потом медленно открыл глаза и начал набирать текст. «Причина задержки: слишком близкий контакт с источником. Итог: источник ликвидирован. Собственные травмы требуют немедленного вмешательства». На этот раз Гай остался перед экраном, ожидая ответа. Из могилы подуло ощутимее, и тело затрясло, как от озноба. Что страшнее: вердикт Центра или собственный приговор? «Монгрел угадывает и дрожит, — приструнил себя Гай. — Агент ждёт и решает по факту». На экране под последним сообщением появилось новое. Гай уже был готов увидеть что-то жёсткое, угрожающее, но сухое и лаконичное сообщение Центра показалось ему мягким и добрым, как объятия матери: «Янус. Обозначьте свои потребности». Вот и всё. Гай закурил. На выдохе всхлипнул. Как можно испытывать одновременно облегчение и ужас? А надежду и отчаяние? Едва не перекусив зажатую в зубах сигарету, он составил ответ и тут же отправил. Если до этого было некуда отступать, то теперь Гай уже висел над пропастью. Он смотрел на собственный приговор, ещё не вполне осознавая его беспощадность: «Полное восстановление лица. Полная замена верхней левой конечности согласно биометрии. Срочно». Вспомнилось, как Катце сказал о Верне, что тот будет повышать ставку, прощупывая его платёжеспособность. Ставка, которую придётся оплатить Гаю, уже очень высока. Конечно, если Центр не решит отозвать Януса ввиду его физической непригодности. Но это вряд ли. Если у Центра два варианта: восстановить опытного агента или заменить его новичком, то выберут первый — он быстрее. Правда, знакомство с «коконом» только началось, и хрен знает, на что ещё способна эта штука. В цепочке сообщений развернулось новое, и Гай зажмурился. Вот и момент истины. Сердце затрепыхалось в груди, дрожащие пальцы руки заледенели и онемели. Гай стоял и не решался посмотреть на экран. — Не думай, — вслух сказал он. — Не сомневайся. Янус здесь давно. Он слишком ценен. Гай открыл глаза и резко выдохнул. В ответе Центра было всего два слова: «Янус. Одобрено». Янус знает, что запрос будет удовлетворён в течение трёх дней. Центр пришлёт полностью экипированного хирурга. Остаётся привести в исполнение собственный приговор. Гай повернулся к «кокону». До? Или после? Есть в голове ответ, что делать потом, или ещё нет? Времени на новый сеанс в «коконе» не осталось. Опытный хирург отличит только что нанесённые травмы от тех, которым уже несколько дней. Надо приступать немедленно. Гай развернулся и решительно направился к кухонному модулю, вынул из охладителя одну из умопомрачительно красивых бутылок с каким-то коллекционным бухлом, открыл и поднёс к губам. — За тебя, Рики! Он опрокинул бутылку в рот и залпом осушил почти на треть. Ни запаха. Ни вкуса. Только жар внутри и слёзы на глазах. Анестезия. Гай отдышался, сморгнул слезу. — За тебя, блонди! И снова приложился к горлышку. Никогда раньше он не подумал бы пить за Ясона. Но разве он жив не благодаря ему? Ему. И Рики. …И Катце. — Надеюсь, ты жив и здоров, — почти прошептал Гай. Язык уже плохо слушался. Бутылка опустела. Ничего. За Верна можно выпить позже… Если удастся выжить. Гай осторожно поставил бутылку на пол, открыл ящик, куда сунул принесённое с собой добро, выбрал нужное. Колени начали слабеть — анестезия вот-вот свалит с ног. Гай опёрся руками на выступ модульной панели, выполняющий роль стола, и тупо уставился на разложенные на нём предметы. Лазер? Нож?

***

Шкатулка. За последние три недели Катце бывал в этой комнате по меньшей мере десяток раз и никогда — по собственному желанию. И вот он снова здесь — только потому, что этого хотел Рауль. Тому даже не нужно было ничего говорить — короткого взгляда хватало, чтобы Катце шёл следом и молча ждал, стоя практически у дверей, как и сейчас. Рауль сразу подошёл к кровати, как обычно, ощупал спящую. Потом развернул экран на панели в изголовье и стал молча изучать бесконечные показатели, забыв обо всём остальном. Катце ждал, молча наблюдая, как солнечные лучи играют в длинных светлых волосах. Когда-то они приводили его в ужас. Теперь — наводили тоску. Как драгоценность за стеклом на витрине, которой никогда не сможешь обладать. Наконец Рауль отвлёкся от экрана и снова наклонился над кроватью. Он как будто что-то искал на лице девушки. — Скажи, зачем я здесь? — Катце старался говорить как можно тише. Рауль повернул голову и выпрямился. — Затем, что я не умею вести диалог с самим собой, — ответил он своим обычным тоном. У Катце вырвался сдавленный смешок. — О каком диалоге речь, если ты всегда молчишь? — Я веду мысленный диалог с тобой, — ответил Рауль, подходя ближе. — Я привык работать один, несмотря на многочисленных ассистентов. В мои задачи входило начать процесс, задать ему направление и тон, а затем передать его дальше и вмешиваться только в случае необходимости… Но сейчас мне нужен собеседник. Катце не стал спрашивать, почему — только вопросительно поднял брови. Рауль отвёл взгляд и невидяще посмотрел в сторону кровати. — Я не понимаю, что происходит. И впервые за всю карьеру у меня нет ни одной гипотезы. Эта девчонка — необъяснимая аномалия. Ненавижу аномалии без гипотез. Катце тронул его за рукав и прошептал: — Разве нас не могут слышать? — Нет. — Голос Рауля прозвучал почти механически. — Прямо сейчас она не слышит ничего. Её мозг занят. Катце не успел спросить, чем, потому что Рауль сразу продолжил: — Меня озадачивают всплески нейронной активности. Для комы это было бы нормой при совпадении с фазами сна. Но совпадения с привычными биологическими циклами нет. Эти всплески непродолжительные, повторяющиеся, с одинаковой структурой и выглядят как нечто осмысленное. Катце понимал лишь отдельные слова, поэтому Рауль с таким же успехом мог выбрать в собеседники одну из этих бархатистых стен. Всё, на что его хватило — осторожно спросить: — Это… плохо? — Это странно. — Рауль посмотрел в глаза. — Всё с самого начала странно. И не думаю, что это хорошо в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. Вряд ли Рауль стал бы драматизировать. Или запугивать, как после Дана Бан. Хотя даже тогда он не запугивал, а рисовал вполне реальную перспективу. У Катце по спине побежали мурашки. — Слушай, — сказал он вполголоса. — Я не учёный. И даже в простейшей биологии почти не шарю. Так что не могу оценить ненормальность происходящего. Но я смотрю на тебя, слышу тебя… И происходящее выглядит как-то… жутковато. Жутковато. До озноба. Не только потому, что с лежащей в коме девушкой что-то было не так. А из-за всего этого дома, чужого и огромного. Из-за кровати, слишком широкой без Рауля. За эти недели Рауль так ни разу и не пришёл. Он вообще как будто вспоминал о Катце, только когда ему требовался молчаливый собеседник. Или молчаливый любовник. Секс в лаборатории был спонтанным, ярким, но Рауль был сзади: ни лица, ни шёпота, ни чувства близости. Наслаждение было, чувство принадлежности — тоже. Но сильнее всего — чувство, что мысли Рауля были где-то далеко. Даже несмотря на его «да, так понятно». Так что… был ли ему всё ещё нужен любовник, тоже оставалось под вопросом. — Ненормальность происходящего… — повторил Рауль. — У меня впечатление, что её мозг формирует новые связи или перекраивает старые. Как после импринтинга, который всегда делается куклам перед продажей. Но куклы — чистый материал, импринтинг ложится как первичные паттерны поведения. Мирана же — почти сформированная личность. Я допускаю, что гены элиты могли запустить некоторые изменения нейронной пластичности, но не настолько агрессивную реорганизацию. Похоже, сейчас единственный путь к близости — слушать и вникать. Из вороха незнакомых терминов Катце выстроил для себя более-менее внятную картину, но решил уточнить: — То есть гены элиты… перепрошили её личность? Рауль моргнул. — Я, как и ты несколько дней назад, не могу ответить ни «да», ни «нет». — Он обернулся на экран с показателями. — Прямо сейчас мозг явно чему-то обучается. Или принудительно перестраивается. До модификации я не видел в журнале ничего подобного за все три года комы. Так что именно генетический материал элиты запустил этот процесс. Но я не представляю, как и с какими последствиями. Остаётся наблюдать. И ждать её пробуждения. — И… когда? — спросил Катце. Рауль снова посмотрел на экран и на этот раз ответил почти шёпотом: — В любой момент.

***

Афины — самый крупный из четырёх городов Атланта, гигаполис с населением почти в треть миллиарда человек. Несмотря на название, в нём не было ничего ни от древней, ни от прото-модерновой Греции. Беспилотное аэротакси, в котором сидел Катце, неслось в транспортном потоке между небоскрёбами, мало отличимыми от мидасских. Разве что висячих садов и живых фасадов здесь было больше: с такой плотностью населения иначе — задохнёшься. На мониторе приборной панели значилось, что до клиники, которую выбрал Катце, осталось полчаса пути. Он никому не сказал, куда отправляется, да никто и не спросил бы. Рауль почти всё время проводил в лаборатории. Тадеуш в очередной раз отсутствовал по делам, только регулярно звонил, чтобы справиться о состоянии дочери. Персонал… был просто отстранённо вежлив. Так что последние три дня Катце откровенно скучал. Порывшись во всемирной инфосети, он нашёл несколько клиник, которые обещали за один визит избавить от любых дефектов кожи. Загружает Танагура в сеть данные своих подданных или нет, а избавиться от меток прошлого — не такая уж плохая идея. Может, и Рауль наконец посмотрит более видящим взглядом. Меньше всего Катце хотелось стать чем-то вроде безликого и безмолвного приложения к беглому блонди. Ему нужно собственное занятие. Что-то своё. Может, начать играть на бирже, как Дзико? Дело ведь не в деньгах — они и так есть. Просто надо чем-то занять голову. Потому что сейчас в ней нет ничего, кроме прошлого. И Рауля. Такси сделало пируэт и опустилось на парковку престижного двадцать пятого этажа. Всё, что было выше тридцатого и ниже сто двадцатого, котировалось как середнячок. Катце направился к зеркальному фасаду, зажатому между двумя гипермаркетами. В витрине одного из них была реклама табачной лавки, предлагающей и современные версии, и «старинные рецептуры». От этих двух слов рот наполнился слюной. Операция по стиранию рубцов оказалась проще простого, и примерно через два часа Катце вышел в те же зеркальные двери с едва заметным пластырем, который рекомендовали оставить до завтра. Такси ждало на парковке, но Катце медлил: табачная лавка мешала уйти. Почему? Он склонен к зависимостям — вот почему. И самая сильная из них — Рауль — сейчас вызывала ломку. Конечно, можно прийти к нему в лабораторию, обнять и сказать что-то вроде «я соскучился». Можно. Но нельзя. Кем станет Катце для блестящего учёного, если будет отвлекать его от работы своими примитивными желаниями? Надо сохранить хоть какую-то гордость. Катце тупо смотрел на вывеску, и слова «старинные рецептуры» вдруг обрели новый смысл. Ведь когда-то Рики тоже не хотел показывать Ясону, как тот для него важен. Хотел сохранить дистанцию и его интерес. Был ли он прав? Кто знает. Эту рецептуру проверишь разве что на самом себе… Что привлекало Рауля? Новизна ощущений? Иллюзия возврата к утраченному прошлому? Если последнее, то лицо без привычных шрамов только оттолкнёт его. Катце стиснул зубы и решительно вошёл в двери супермаркета, но тут же остановился от тихой мелодии, зазвучавшей у самого уха. Звонил Рауль. — Где ты? — Голос Рауля был стандартно ровным, лишённым эмоций. — Я примерно в сорока минутах от дома, — ответил Катце и добавил: — Я был в… — Скорее возвращайся, — прервал его Рауль. — Мирана Ви пришла в себя.

***

Стоящий напротив человек нервничал. Он пытался скрыть это, даже убрал руки за спину, стараясь выглядеть спокойно и уверенно. Но Ясон видел, как напряжены плечи под дорогим пиджаком. Дорогой пиджак — уже не слишком новый, так что явно куплен не для этой встречи. Хорошо. Брокер блонди на чёрном рынке должен знать себе цену. И быть уверенным в себе. До определённой степени, конечно же. Но Ясон почти не сомневался, что за прямой, как струна, спиной одна рука нервно сжимает другую. Неплохо. — Я просмотрел твой профиль, — наконец сказал Ясон. — В нём указано, что ты два с половиной года работал в Нил Дартс. Человек кивнул: — Да, господин. Я отслеживал трафик оружия. — Огнестрел? — лениво поинтересовался Ясон. — Огнестрел, лазер, взрывчатка. — Работа моего брокера предполагает прямые контакты с поставщиками и покупателями, а также логистику и курирование товарооборота. Это много информации. — Ясон сделал паузу. — Очень много. И никаких портативных записей. Цифры — их придётся запоминать большое количество. И ещё. Ты должен быть готов в любой момент прибыть в любую точку, которую я назову. Человек медленно поклонился. Среднего роста, коренастый, блондин, лет двадцати трёх. Нет, двадцати четырёх. Опыт есть. С субординацией проблем быть не должно. Говорить без позволения не пытается. Что ж, кандидат подходящий. Жильбер фуфло не подсунет. Фуфло. Это ещё что такое? — У тебя есть постоянное имя? — поинтересовался Ясон. — У меня было кодовое имя для работы в Нил Дартс, господин. Его мне дали при инструктаже. Сейчас у меня нет другого имени. Человек без имени. И без собственной жизни. Функция. — Пока буду называть тебя Катце, — сказал Ясон и получил в знак согласия новый поклон — ещё глубже предыдущего. — Этот офис — для официальных встреч. Твой персональный офис, откуда ты будешь вести дела, здесь же, во Флэр, под старой аптекой. Курьеры знают его. Принимать дела будешь постепенно, посмотрю, как ты справляешься. — Благодарю, господин… — Ясон Минк. Пока обойдёмся без моего имени. Необходимую информацию получишь завтра. Ты на испытательном сроке. Глубокий поклон — и дверь за кандидатом закрылась. Ясон окинул взглядом опустевший офис. С недавних пор пустота преследовала его повсюду: здесь, в Эос, в тишине уже проданной квартиры. Ясон поднялся из-за стола и направился к выходу. Он оставил аэрокар на парковке пятьдесят третьего этажа и спустился вниз на лифте, стараясь не думать о странной прихоти — отправиться на прогулку по мидасским улицам. Хотя почему нет? Блонди в Мидасе такой же хозяин, как и в Танагуре. Мало ли какие у него могут быть дела. Квартал Мога Восточный — не самое оживлённое место: офисы, гостиницы, магазины. На Аллее Казино интереснее. Ясон сам не знал, что значит «интереснее», но решительно направился к тайному проходу в тоннели Халаза. Капсула доставит его в нужное место всего за пару минут. Было ли хорошей идеей отправиться туда, где толпы туристов почти сплошной массой покрывают всё свободное пространство? Выйдя из тоннеля на улицу, Ясон задал себе именно этот вопрос. Несколько минут он просто смотрел сквозь стекло очков на разноцветный людской поток, а потом влился в него и бесцельно двинулся в сторону центра. Через несколько сотен метров Ясон всё-таки спросил себя, зачем он здесь. Почему выбрал толпу? Ведь посреди всеобщего веселья пустота стала ещё невыносимее. Ответ на вопрос был очевиден: он просто гуляет. Возможно, давно не видел сердце Мидаса. Или захотел оценить новое убранство Аллеи, о котором недавно упоминал Гидеон. Ясон закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям, машинально передвигая ноги. И вдруг почувствовал лёгкое касание. Будто кто-то поправил складку на его плаще. Он открыл глаза и молниеносно сцепил пальцы. Но поймал только воздух. Прямо перед ним мелькнул тёмный мальчишеский силуэт и тут же затерялся в толпе. Ясон остановился, уставившись туда, где тот показался в последний раз. Пальцы сжались сильнее. Эта прогулка нелепа. Нерациональная трата времени. Лучше заняться делом. Ясон развернулся и пошёл в обратном направлении.

***

Катце медленно отложил вилку и деликатно опустил взгляд. Давно его не рассматривали настолько бесцеремонно, если не сказать — нагло. Глаза Мираны Ви, такие же синие, как у её отца, смотрели прямо и холодно. И Катце наконец признался самому себе, что спящей она нравилась ему гораздо больше. Она внезапно пришла в себя всего четыре дня назад, а казалось, будто прошёл целый месяц. Сумасшедший месяц. Поначалу Мирана то просыпалась, то засыпала снова. Возле неё был Рауль и сиделки. Невменяемый от радости Тадеуш примчался спустя двое суток, когда его дочь уже самостоятельно сидела в мобильном кресле, похожем на то, в котором Катце впервые увидел Рауля на борту «Звёздной странницы». — Маковка моя! — воскликнул господин Ви, бросаясь к Миране. Он долго обнимал её, что-то бормоча и смахивая с глаз слёзы. В тот момент Катце не столько смотрел на отца и дочь, сколько на Рауля, застывшего, словно статуя в стороне от трогательной картины. Его глаза сканировали, препарировали девушку. Хотя всё было нормально: Мирана весело щебетала то с отцом, то с сиделками. В большом и ещё совсем недавно тихом доме всё пришло в движение. Больше всех суетился Тадеуш. За эти четыре дня он как будто пытался наверстать три упущенных года. И чуть не сбился с ног, пытаясь предугадать любое желание дочери. А та только смеялась и говорила, что ничего особенного не случилось и не стоит так беспокоиться. Благодаря спецоборудованию, она проснулась вполне здоровой — только ослабленной. Сиделки сопровождали её в передвижениях по дому и на прогулки в сад, а четверть часа назад Мирана впервые самостоятельно появилась в общей столовой. Катце с трудом проглотил застрявший в горле кусок и потянулся к стакану с водой. — Ты ещё не пыталась вставать, дорогая? — спросил Тадеуш, нанизывая на вилку несколько горошин из тарелки. Катце облегчённо вздохнул: Мирана наконец-то отвела взгляд. — Нет, — ответила та. — Я понимаю, что ещё не время. Тадеуш широко улыбнулся. — Надо же. Я боялся, что ты не потерпишь это кресло и будешь вставать вопреки медицинским рекомендациям. — Вопреки здравому смыслу, ты хочешь сказать, — улыбнулась в ответ Мирана. — Я же не враг самой себе. От удивления Тадеуш даже перестал жевать. — Кто это говорит о здравом смысле? — Он рассмеялся. — Раньше ты даже такого понятия не признавала и только и делала, что придумывала, как навредить себе. И заодно мне. А теперь… Продолжая улыбаться, Мирана кокетливо прищурилась. — Не припомню ничего такого! Подражая ей, Тадеуш тоже прищурился и спросил: — Даже твою незабываемую выходку с учителем космологии? Тадеуш посмотрел на Рауля, потом на Катце и обратился к дочери: — Позволишь рассказать? Мирана пожала плечами и неопределённо кивнула. Видимо, на её языке это означало согласие. Тадеуш начал рассказ: — Мирана говорила, что учитель не раз придирался к однокласснику, а однажды высмеял его причёску. Она возмутилась и заявила, что если взрослый унижает подростка, то ведёт себя как трус и не достоин уважения. А потом, господин Рауль, она отказалась извиняться. Мало того, она принесла откуда-то ножницы и демонстративно обрезала свои прекрасные длинные волосы почти под корень. Позже она даже не попыталась как-то исправить причёску и гордо носила выстриженные плеши, ни о чём не сожалея. — Конечно, папа, — сказала Мирана. — Какой смысл сожалеть о том, что уже сделано? Ошибки должны служить для корректировки, а не для бессмысленной траты ресурсов. Сейчас я уже точно не поступлю так. — Как? — внезапно спросил Рауль. Катце чуть не поперхнулся водой. Он-то думал, что Рауль только из вежливости делал вид, что слушает, а ему, оказывается, и правда интересно. Мирана посмотрела на него без улыбки и, чуть подумав, ответила: — Импульсивно... Не считаясь со статусом… Эмоции преходящи, а последствия… могут быть вечными. — Ушам своим не верю! — воскликнул Тадеуш. — Ты же всегда выходила из себя, когда кто-то прикрывался статусом, как и ненавидела слово «иерархия». Мирана повернулась к отцу. — Но папа! Это как раз был пример импульсивного поведения! Учитель космологии поступил так явно не из здравого смысла, который ты так любишь. Если бы он подумал рационально, то не повёл бы себя так. Ни статус, ни иерархия тут ни при чём. Как можно быть против иерархии, если она эффективна и упорядочивает хаос? — По-вашему, иерархия упорядочивает хаос? — снова поинтересовался Рауль. Мирана наморщила лоб, будто сосредотачиваясь на мыслях. — Думаю, да, — сказала она. — Важен баланс, ведь так? Правильная иерархия — это пирамида, самая устойчивая фигура. Если строить что-то… любую систему… без правильной иерархии, то рано или поздно она рухнет... А вы согласны? Мирана снова посмотрела на Катце, адресуя последний вопрос именно ему. — С чем? — Голос прозвучал хрипло, и Катце кашлянул. — С тем, что пирамида — самая устойчивая фигура, сложно спорить. А если говорить о системе… У того, кто на вершине, рано или поздно начнёт кружиться голова, и в этом нет ничего хорошего. Мирана ткнула в салат вилкой, но та скользнула по тарелке с неприятным звуком. — Не у каждого закружится голова, — заявила она. — Если он умён и рационально мыслит, и если для него гармоничное общество важнее личных хотелок. Тадеуш даже раскрыл рот от изумления и громко захохотал: — Маковка! Ты нас разыгрываешь! И с таким серьёзным видом, что я почти поверил! Мирана пожала плечами и посмотрела на Рауля, как будто ожидая его реакции. Но Рауль смотрел прямо перед собой и, похоже, уже её не слушал.

***

Кажется, никогда раньше Катце не раздражала эта постель, на вид почти новая, хрустящая — до неприятия. И эта кровать… Зачем такая огромная? Что человеку одному делать на этой кровати? Искать самого себя? Лежать в позе звезды и думать о жизни? О вечности? Как сказала за ужином девчонка, эмоции преходящи, а последствия вечны? Вот и думай теперь. Увязался за Раулем на эмоциях, а последствия… Катце резко повернулся на другой бок и подбил подушку под щёку. Закрыл глаза. Зря не пошёл в ту лавку. Среди «старинных рецептур» наверняка был и Шелах. Хочешь забыть о тяготах жизни — покури Шелах. Чем не рекламный лозунг. Тебе одиноко — Шелах, твой верный компаньон. Не спится?.. Ну, ты понял. Катце резко лёг на спину и вздохнул. Может, правда, всерьёз подумать о бирже? Или замутить какой-нибудь мелкий бизнес? Ну и какой? Сигаретами торговать? Скукотища. Катце потянулся и замер: у двери кто-то был. Рауль вошёл, молча закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Это было странно. Обычно Рауль не медлил и не сомневался. А тут… Стоял и смотрел. Катце лежал, не шевелясь: вдруг это просто видение, которое исчезнет от движения? Наконец Рауль оттолкнулся от двери, медленно подошёл к кровати, сбросил одежду и лёг рядом. Катце повернулся к нему и глубоко вдохнул: опять задержал дыхание и не заметил. Рауль молчал. Просто лежал и молчал, поглощая Катце взглядом. В тусклом свете ночника его глаза казались глубокими впадинами, какие бывают в океане. В них нельзя погружаться слишком глубоко — раздавит, сомнёт, как скорлупку. Но Катце… Он ведь никогда не был дайвером, а всё равно нырнул. Кажется, слишком глубоко. И сам не понял, когда и как. Рауль продолжал молчать. Потом протянул руку раскрытой ладонью вверх. Что-то было в этом жесте такое, что Катце снова перестал дышать. Он молча протянул руку и накрыл ладонь Рауля своей. Пальцы обняли её и сжали — сначала легко, потом сильнее. Рауль придвинулся, зарылся лицом в волосы Катце, не выпуская его ладонь, и замер. Катце сам не знал, ждал ли он чего-то ещё. Рауль пришёл — это главное. Остальное — детали. Но когда Рауль резко, внезапно, повалил его на спину и впился в губы так, будто хотел выпить до дна, Катце застонал от желания. Какой же это кайф — снова чувствовать тяжесть его тела и принимать жалящий, почти жестокий поцелуй! С Раулем явно что-то творилось. Он не прижимал к себе Катце — он вжимался в него, будто хотел поглотить. Или… искал в нём убежища? Почему в голову пришла такая странная мысль? Почему некогда всесильный блонди теперь казался ещё более уязвимым, чем когда признался в опасениях насчёт Тадеуша? С большим трудом Катце высвободил руку и коснулся волос Рауля, погладил его затылок. Так в почти забытом детстве делали Матери, когда хотели успокоить. Глупо, наверное. Особенно по отношению к элите. Рауль оторвался от рта Катце и посмотрел в глаза. Как будто в чём-то сомневался. Или спрашивал разрешения. Абсурд. Катце почувствовал, как заныло в груди — настолько этот Рауль был непохож на всех предыдущих. Будто был на грани надлома. Продолжая гладить упругие локоны Рауля, Катце пытался рассмотреть в его глазах… что? Причину такого состояния? Все прошедшие дни Рауль был в тревоге. Но он не был таким… убитым, придавленным какой-то мыслью. Катце лихорадочно перебирал в памяти недавний ужин. Что там было, помимо светской болтовни? Рассуждения странной девчонки? Рауль снова поцеловал — теперь медленно и нежно, даже бережно. Его рука скользнула вдоль тела, и Катце почувствовал всю его мощь, уткнувшуюся ему в бёдра. Он развёл ноги и обнял ими Рауля. Тот уткнулся лбом в лоб Катце и тихонько вздохнул. — Что с тобой? — прошептал Катце. Он прикусил губу, чтобы не сказать ещё что-нибудь, нелепо-нежное или ласково-абсурдное. Рауль не ответил. Он молча толкнулся внутрь, надавил, поёрзал, надавил сильнее. Катце подтянул колени к груди, впуская его глубже. Запоздало подумал, что новый тюбик со смазкой так и остался не распечатанным в ящике прикроватного столика. Думал о сигаретах, а купил лубрикант. Одно слово — зависимость. Рауль сделал несколько движений, осторожных, будто пробовал почву на твёрдость. Приподнялся и заглянул в глаза. — Давай, — одними губами сказал Катце, с силой притягивая его к себе и обнимая. Рауль вздохнул. Он приподнялся на руках, выгнулся назад и начал ритмично двигать бёдрами. Как он был красив! Катце смотрел на него, любовался им, отвечал ему. Тишину спальни нарушали только шорох простыней и хриплое, перемешанное со стонами дыхание Катце. Дайвер, который и так погрузился слишком глубоко, теперь тонул, задыхался без надежды вынырнуть на поверхность. Продолжая двигаться, Рауль снова уткнулся лбом в лоб Катце и прошептал: — Не отпускай меня. Никогда не отпускай.