Бунт

— Ну, всё! Несколько дней реабилитации — и будете как новенький. Мелкая моторика наладится, не переживайте. Хирург говорил с каким-то лёгким акцентом. Он стянул с рук перчатки и швырнул их в утилизатор. Гай, раздетый до пояса, продолжал лежать на столе. Было страшно шевельнуться. Собственное тело пугало. Он рассчитывал на съёмный биопротез, а получил реальную руку. Настоящую, живую руку! Можно ошалеть от счастья. Только что-то не выходило. Может, из-за обезбола. Дозу хирург вогнал такую, что не то что лицо и плечо — ноги тоже будто отвалились. — Больно не будет, — пообещал хирург, как только уложил Гая на стол. Гай только хмыкнул. Так больно, как было, точно уже не будет. Пожалуй, он уже познал все степени физической боли. Синяки и царапины — в Гардиан, пару глубоких порезов лазерным лезвием — в трущобах, фактически выдернутую руку — в Дана Бан, и, наконец, полотно собственного сочинения, его шедевр — на лице и над левой подмышкой. Он думал, что не выдержит. Рыдал, орал от боли, но продолжал «рисовать». Едва не терял сознание. Казалось, больше не сможет. Но через какое-то время снова брал лазерник или нож. Матерился, звал на помощь всех известных и неизвестных богов, Мать, Рики… И ещё яростнее наносил резкие, крупные мазки на свою картину. Терял сознание. Приходил в себя. И продолжал. Гай в очередной раз очнулся, лёжа на полу, в луже крови, мочи и рвоты, и захрипел. Он закончил. И он всё ещё был жив. И жалел об этом. Он подумал, что если не умрёт, то спятит от боли. Кое-как сел. Потом опёрся на руку, встал на колени. В голове была одна мысль: надо ползти. И он пополз. Ноги едва слушались, глаза ничего не видели. Полз на ощупь, по наитию. Уткнувшись в гладкую холодную поверхность, Гай понял, что дополз. Без вопросов «зачем» и «как» залез в кокон. Рука нащупала что-то, подключила куда-то. Сейчас, лёжа на хирургическом столе, Гай не смог бы сказать, что именно и как. А тогда, на грани обморока, действовал не он, а раненый агент. А тот знал, что делать. Сколько времени он провёл в коконе? Может, час. Может, сутки. Проснувшись, он долго смотрел перед собой и пытался вспомнить, кто и когда его похоронил. Закопал в землю, как мертвеца в далёкой древности. В глаза насыпалась земля, по лицу ползали то ли насекомые, то ли черви и поедали его. Гай коснулся лица и дёрнулся от ужаса: черви его обглодали. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь булькающий хрип. И он вспомнил. Он всё сделал. Он. Всё. Сделал. Проснувшись в коконе, Гай почти не чувствовал боли. То, что он принял за почву, было засохшей кровью, которая налипла на ресницы, забилась в ноздри, покрыла коркой истерзанные губы. Гай осторожно коснулся шеи и нащупал какие-то присоски и то ли провода, то ли жилы. Ниже ключиц — ещё. На вопрос «что это такое?» тут же пришёл ответ: система реанимации. Кокон оказался ещё и чем-то вроде капсулы экстренной помощи. Гай медленно освободился от присосавшихся к нему «щупалец» и медленно, как можно осторожнее выбрался из кокона. На экране мигало сообщение Центра: «Янус. Транспорт 13-го, в среду, в 20.00 по местному. Ожидание на месте 30 секунд.» Гай скосил взгляд на дату и время: до прибытия транспорта оставалось всего четыре с половиной часа. Он провёл в коконе больше сорока часов. Координаты Центр не уточнил, значит, отправная точка — дом. Такси… куда? В голове как будто сложились две картинки: одна — знание Януса, вторая — воспоминание Гая. «Калипсо». Тридцать третий док. Регулярные рейсы по средам. Так Катце говорил Верну. Об этом надо будет подумать… Потом. Пошатываясь, Гай вышел из «узла» и уставился на пол. Он и не помнил, насколько постарался сделать себя неузнаваемым. Похоже, что очень: в подсыхающем кровавом месиве виднелись не только фрагменты пищи, но и странные вкрапления, очень похожие на обрывки плоти. От этого воспоминания Гая снова замутило. Он зажмурился, дёрнулся от рвотного спазма, часто задышал. По щеке потекла слюна. Хорошо, желудок был пустой, а то бы… — Ничего-ничего, — успокоил хирург. Гай открыл глаза, сморгнул слёзы. Над ним стоял уже довольно пожилой человек и смотрел… не сочувственно, но будто с каким-то пониманием. — Организм в стрессе, напичкан обезболивающим, вот и возмущается, — сказал он. — Ещё и кровопотеря значительная. Раствор по венам пробежится, всё поправит… Такие повреждения… Гай похолодел. — …Странные, — хирург наконец нашёл подходящее слово. — Какое-то варварство. Гай хмыкнул и закашлялся, в горле запульсировало болью. — Блядь… — еле слышно прошептал он. Горло было последним штрихом, он не помнил, что именно сделал, чтобы лишить Верна голоса. — Осторожнее, — сказал хирург. — Голосом сможете пользоваться через пару недель, не раньше. И вряд ли он будет прежним. Кое-где пришлось нарастить хрящ, как и на лице… Вас что… пытали? Гай резко выдохнул, как от боли. — Мне для отчёта, — уточнил хирург. Для отчёта ему! Тут логика простая. Если пытали — мог что-то болтнуть. Если болтнул — значит, спалился… Гай мотнул головой и зажмурился. — Тише-тише, — пробормотал хирург. — Так резко не стоит… Так что мне сообщить? — Никто меня не пытал, — с трудом прошептал Гай, открывая глаза. — Источник был таким… безобидным, а под веществами оказался… полным психом. Хотел убить… побольнее. Орал… что снесёт мне рожу. Чем-то я… триггернул его, и он слетел с катушек. Хирург издал смешок и переспросил: — С катушек? Смешное слово. Вас, смотрю, уже от местного не отличишь. Гай мысленно выругался. Совсем не подумал об этом. Придурок. Хотя… Верн точно говорил без акцента и выражения использовал вполне привычные. — Да, — прошептал Гай, — это… часть моей работы. Хирург покачал головой: — Мда. Не хотел бы такую. Гай криво усмехнулся. Если бы не анестезия, было бы больно. Он медленно сел. Снова замутило. — Голова не кружится? Гай медленно закрыл и открыл глаза. — Нет, — почти беззвучно прошептал он. — Мутит. От голода, наверное. Не ел давно. Зато пил. Понимания во взгляде хирурга стало больше. — Что ж, — сказал он, убирая инструменты, — пока посидите на жидких концентратах. Хотя бы пару суток. А дальше — по ощущениям. — Ок, док, — просипел Гай. Подумал и добавил: — А я вам лично что-то… — Разумеется, нет, — поспешил ответить хирург. — Мои услуги и эта операционная были оплачены ещё до старта. Мы же коллеги, сами понимаете… За этими словами последовал многозначительный взгляд. — Взглянуть желаете? — вдруг спросил он, беря со столика небольшое зеркало. Гай вспомнил лужу крови с кусками кожи, мёртвое лицо Верна и чуть не блеванул прямо хирургу под ноги. Он молча вытянул перед собой руку и замотал головой. — О, понимаю, — сказал хирург. — Свежи воспоминания. Но сейчас вы почти в норме, уверяю… Ладно, как хотите. — Он вернул зеркало на место. — Защитный фильтр снимайте только через три дня. Раньше не стоит тревожить спайку. Он вынул из кармана комм и начал набирать сообщение. Гай осторожно натянул футболку. С двумя руками получилось куда быстрее, хоть и непривычно. Левая рука была абсолютно новой, синтетической, но настолько живой, что вызывала ужас. У неё были пальцы Верна, отпечатки Верна. Наверняка и форма ногтей не такая, как у Гая. — Наше такси ждёт, — сказал хирург, убирая комм обратно. — Третья парковка, место восемьдесят три. Гай ни разу не бывал в космопорте. Тем более в каком-то доке. И понятия не имел о местных парковках. Видимо, эту информацию кокон закачать в голову ещё не успел. Гай и выход из «Калипсо» вряд ли найдёт без посторонней помощи. А Верн бывал здесь, и наверняка не раз. Контрабанда же. Хирург ждал. Гай встал на ноги, демонстративно покачнулся, схватился одной рукой за голову, другой за стол. — Всё-таки кружит, — констатировал хирург. Он накинул на плечи Гая его трофейную куртку и взял под правую руку. — Не хватало вам новых травм. Я вас провожу. Гай осторожно кивнул. Столько заботы! В подпольной клинике, где его вернули к жизни после встречи с Ясоном, так не нянчились. Это было логично: Центр высоко ценит Януса. Три года работы в Нил Дартс выдержит не каждый. И агента нелюдей вычислит и купит только ас. Красивый мальчишка. Умный, хваткий…

***

Обычно на лабораторном экране из значков-генов формировались галактики, но сейчас перед Раулем была не галактика, а чёрная дыра. И она становилась всё больше, поглощая всё внимание, покой и сон. Рауль стоял перед голоэкраном в лаборатории Тадеуша уже больше двух часов и не мог сказать, что делал всё это время. Мысли неслись по замкнутому кругу: кома, модификация, неожиданный и необъяснимый результат. Круг замыкался на одном и том же звене. Почему именно материал элиты перекрыл странные мутации? Почему? И для чего? Рауль закрыл глаза. Бесконечные комбинации генов, собранные уже в сотый, а может быть, в тысячный раз так и не дали ответа. Или как раз наоборот. Рауль сделал глубокий вдох. Интуиция учёного уже не шептала — она кричала о том, чего Рауль слышать не хотел. От чего отказывался, что отрицал со всей силой рационализации. Перед глазами встало растерянное лицо Тадеуша Ви. Когда первый совместный ужин с участием Мираны закончился и она удалилась в свою комнату, Тадеуш утёр салфеткой вспотевший лоб и сказал: — Я и не предполагал, что доживу до момента, когда Мирана повзрослеет! В его голосе было столько энтузиазма, что он сам это заметил и ошеломлённо замолчал. Он положил салфетку на стол и начал её разглаживать — медленно, старательно. Потом сложил её пополам. Потом ещё раз, и ещё. Пока в его руках не оказался маленький комочек. Он сжал его со всей силы, пытаясь согнуть снова. — Господин Рауль, — вдруг сказал он, — моя дочь проспала три года, а повзрослела как будто на несколько десятков лет… Так бывает? В его глазах был не просто вопрос — в них была просьба. — Я не могу ответить на ваш вопрос, господин Ви, — ответил Рауль. — Я не клиницист и никогда не наблюдал пациентов в коме. Тадеуш придавил салфетку ладонью. — Но ведь вы… — начал он и тут же замолчал. — Исследователь, экспериментатор, биоинженер. — Рауль старался говорить как можно мягче. — Но я никогда не интересовался этим явлением вплотную, господин Ви. В глазах Тадеуша появилась надежда. — Но ведь не исключено, — заговорил он, — что то, что произошло с Мираной, может быть вариантом… нормы? В этот момент Рауль перехватил взгляд Катце — настороженный, тяжёлый, пронзающий насквозь. — Господин Ви, — сказал Рауль, — я не знаю. Возможно, что так бывает. Возможно, что нет. Я не специалист по коме. Но если вас интересует моё мнение как специалиста в своей области, то ваша дочь изначально не была вариантом нормы. Я имею в виду мутации в геноме, которые привели её в кому. Тадеуш опустил взгляд и начал разворачивать салфетку — так же тщательно, как до того складывал. — Что ж, — наконец сказал он, — моя дочь наконец стала благоразумной. В конце концов, именно этого я всегда хотел для неё. Рауль открыл глаза и снова посмотрел на экран. По какой-то странной иронии все комбинации на нём выстроились по кругу, как горизонт событий, точка невозврата, за которой не действует прежняя физика. Как бы Рауль ни цеплялся за нелепые гипотезы, удержаться не получится — сверхмощная гравитация шокирующего открытия поглотит его. Ещё вчера за ужином его пронзила мысль, от которой захотелось свернуться, как человеческий эмбрион, закрыть глаза и перестать дышать. Наверное, так выглядит физическая боль. И страх. Рауль чувствовал именно их. Второй раз за время своего существования. Может, именно страх погнал его в единственное безопасное место? Туда, где одиночество исчезало. К Катце. Никогда раньше Рауль не сомневался в принятом решении. Почему же он остановился у дверей, не решаясь идти дальше? Не был уверен, что ему будут рады? Что имеет право… на что? Катце ему никогда не принадлежал. Даже страстно отдаваясь, он был отдельно, сам по себе. А стерев с лица следы прошлого, как будто стал ещё дальше. Не потому, что его красота стала безупречной, а из-за того, что исчезла печать Ясона. Всё-таки Рауль в какой-то степени цеплялся за неё как за обоснование своих притязаний на Катце. Хоть и не осознавал это до конца. Может, отчасти поэтому он медлил, стоя у дверей в спальне Катце? Потому что лежащий на кровати человек избавился от крошечной детали, имевшей огромное значение? Бывший фурнитур Ясона стал человеком без прошлого, в котором был Рауль. Без прошлого — с сексом в полумраке лаборатории и откровенным разговором о чувствах. Тот Катце хотел не просто секса — хотел секса именно с Раулем. Так почему Рауль медлил? Не потому ли, что с этим Катце тоже хотел не просто секса? Рауль смотрел на голоэкран, на кольцо из значков-генов, и чувствовал, как его искусственное тело замирает от ужаса и дрожит от восторга. Этой ночью между ним и Катце был не просто секс, не только принятие. Учёный в Рауле отрицал само понятие души, но теперь впервые подумал, что «единение душ» — не просто пафосное выражение. Учёный не задумывался о чувствах. Элите они ни к чему. Чтобы быть эффективным, чувства не нужны, а кратковременные эмоции не мешают. Ясон был первым, от кого Рауль услышал о чувствах. И теперь познавал их сам. Всего два слова сказали ему о привязанности Катце больше, чем весь разговор в лаборатории. Когда этой ночью Рауль попросил не отпускать, Катце прижал к себе его голову и выдохнул: — Мой Рауль. Рауль закрыл глаза. Когда он перестал спрашивать Катце, что тот чувствует? Когда стал чётко понимать, как ему хорошо? Или когда начал чувствовать сам? Чувствовать каждой клеткой своего неорганического тела. Даже в нём мозг может создать боль, может создать наслаждение. «А что, если бы я сказал, что люблю Рики? Ты бы, наверное, посмеялся, так ведь?» — Ясон, — прошептал Рауль. — Я бы сказал, что понимаю тебя, как никто другой. Эта ночь была первой за несколько недель, когда Раулю удалось нормально уснуть. Он мог бы до самого утра выжимать из Катце стоны и крики удовольствия и хотел этого, но в какой-то момент тот бессвязно прошептал что-то похожее на мольбу. Катце достиг предела. И Рауль остановился. Он всё ещё смотрел на голоэкран и вдруг понял, что улыбается. С Катце точку невозврата он уже прошёл, эта сингулярность его больше не пугает. Рауль смахнул с голоэкрана всё, что на нём было, и направился к выходу. Настало время задать господину Ви несколько щекотливых вопросов. За пределами лаборатории царило солнечное весеннее утро. Рауль остановился у приоткрытой двери на террасу и вынул из кармана комм, чтобы предложить Тадеушу встретиться и поговорить, когда услышал его голос: — Вопрос странный? А по-моему, нет. Зная тебя, я был почти уверен, что из-за него ты потеряешь голову! — Говори тише, папа, — послышался тихий ответ Мираны Ви. — Не понимаю, почему ты ожидал чего-то подобного. И зачем говоришь мне это. — Не понимаешь? — В голосе Тадеуша слышалась нервозность. — Ты хорошо знаешь, почему. И не думаю, что ты забыла. В тот день… — Я всё помню, папа, — перебила его Мирана. Её тон был спокойным, даже прохладным. — Но это не значит, что сейчас я способна на что-то подобное. — Почему? Что изменилось? — Наверное, в моих мыслях стало… больше ясности, — ответила Мирана. — Я сама не знаю… Но сейчас я не представляю, как можно потерять голову вообще из-за чего-либо. Какой смысл? Жизнь — это созидание, а безголовый может только разрушать. Я представила… Послышался весёлый смех. — Помнишь, мы смотрели фильм… — Мирана задохнулась от смеха, но тут же продолжила: — Там курице отрубили голову, и она носилась по двору, всё сбивая на своём пути… Прямо как я раньше! Я была похожа на ту курицу… Мирана перестала смеяться и сказала уже совершенно серьёзно: — Не волнуйся, дорогой отец. Я слишком дорожу своей головой и твоим спокойствием, чтобы её терять. И уж точно не из-за мужчины. Тадеуш что-то тихо пробормотал в ответ, и на террасе послышались его шаги. Увидев Рауля, он улыбнулся. У него плохо получилось. Было совершенно очевидно, что веселье дочери он не разделяет. — О! Господин Рауль, — только и смог сказать он. — Я должен задать вам несколько вопросов, господин Ви, — сказал Рауль. — Мы оба не хотим этого разговора. Но он необходим. Тадеуш растерянно моргнул и потянул воротник и без того свободной рубашки. — Жарко сегодня, совсем по-летнему… — пробормотал он и добавил: — Я не говорил вам, что перевёз свою коллекцию с Титании сюда… К ней добавилась пара любопытных экземпляров. Если вы не заняты, хочу показать вам. Рауль мысленно вернулся на мидасский аукцион, где впервые встретил Тадеуша. Тогда перед ним был эксцентричный делец с противоречивой репутацией. Вежливый, учтивый, но лишённый какой-либо мягкости. На Титании, перед капсулой, в которой спала его дочь, он был отчаявшимся отцом, готовым на всё ради спасения любимого ребёнка. Сейчас это был абсолютно потерянный человек. Рауль хорошо понимал его. Однажды он уже смотрел в зеркало, не видя своего отражения. Тогда перед ним был новый Ясон, лишённый тех мелочей, которые делали его узнаваемым. — Я с удовольствием взгляну на вашу коллекцию, господин Ви, — сказал Рауль. Тадеуш повёл его на другую половину дома. Он шёл немного впереди, немного слишком быстро, слегка чересчур резко двигая руками. Рауль следовал за ним, уже зная, что ни один из его вопросов не будет деликатным или приятным, а ответы не будут утешительными. В конце большого зала был лифт, возле которого Тадеуш остановился. — Вы расположили коллекцию под землёй? — полуутвердительно спросил Рауль. Тадеуш попытался улыбнуться. — Да. Там экспонаты в полной недосягаемости и сохранности… И никому не могут навредить… Он резко отвернулся и ввёл восьмизначный код на панели. Дверь лифта открылась. Тадеуш вошёл в него первым и жестом пригласил Рауля. Лифт медленно пошёл вниз. Внизу их встретил сад, очень похожий на тот, в котором Рауль впервые увидел Мирану. Он мог бы напоминать эосский, если бы был раз в двадцать больше. Искусственное солнце высоко под куполообразным потолком подсвечивало листву деревьев и кустарников, на распустившихся цветах блестела роса. В подземном саду тоже было солнечное утро. Первый экспонат коллекции господина Ви находился в открытом вольере, ограниченном лишь невидимым силовым полем. Рауль только мельком взглянул на него: примечательный окрас, редкий, но в целом вид довольно распространённый на одной из экзопланет Содружества. Тадеуш повёл Рауля по извилистой дорожке мимо благоухающих кустов и вольеров с животными вглубь сада и остановился перед маленьким водоёмом, на поверхности которого виднелись два хорошо узнаваемых полосатых красно-жёлтых рога. — Двурогий ампигорус, — сказал Рауль. — Да, — Тадеуш улыбнулся. — Причём крепкий пятилетка. Рога на воде дёрнулись, и под ними появились три продолговатых жёлтых глаза. — Прекрасный экземпляр, — заметил Рауль. — У него уже сформировался межглазный нарост, ещё и редкого красного цвета. Похвала Рауля была совершенно искренней, ведь господин Ви сделал замечательное приобретение. — Вы заметили! — воскликнул Тадеуш. Его лицо озарилось неподдельной радостью. — Я не смог пройти мимо. Он… контрабандный и ужасно дорогой, но на что ни пойдёшь ради желанного экземпляра! У меня уже был одноцветный жёлтый, вы наверняка заметили его в вольере под номером тридцать пять… Но этот… Рауль кивнул. Он успел заметить всех животных, видимых глазу в это время суток. — Пойдёмте, покажу вам ещё кое-кого, — сказал Тадеуш и нырнул в узкий проход между пышно цветущими кустами. Рауль пошёл следом. Он не спешил. В конце концов, прошло уже три года — пара часов ничего не решит. Тадеуш поднялся на возвышенность, имитирующую небольшой холм. Оттуда была видна вся коллекция целиком. На уступе располагался небольшой, заполненный растительностью вольер. В густой траве проглядывала спина, покрытая тёмной, почти чёрной блестящей кожей. Рауль усмехнулся. — Да, — просто сказал Тадеуш, — я всё ещё надеюсь на гибрид, господин Рауль. Эта чёрная галлия ещё детёныш, но с прекрасной генетической картой. — Тоже контрабанда, — предположил Рауль и улыбнулся. Тадеуш улыбнулся и вздохнул. — Что поделать, — сказал он. — Иногда редкость иначе не купить. Рауль окинул взглядом вольеры внизу, отметил экземпляры, которые они не раз обсуждали за столом. — И часто вы прибегаете к такому методу? Тадеуш невидяще посмотрел вдаль и задумчиво сказал: — Случается… Вдруг он повернулся и посмотрел в глаза. — Я вас слушаю, господин Рауль. — Скажите, вы бывали в Мидасе до нашей встречи? — спросил Рауль. — Нет. Ответ Тадеуша прозвучал немного резко. — Значит ли это, что у вас нет каких-то деловых или личных контактов с местными дельцами? Тадеуш вскинул подбородок. — К чему вы клоните, господин Рауль? Пожалуйста, говорите прямо. Рауль посмотрел вниз, на вольеры, и заметил: — Без преувеличения, у вас великолепная коллекция, господин Ви. Кажется, в ней есть всё для самого строгого ценителя… Глаза Тадеуша настороженно сузились, губы сомкнулись плотнее. — Благодарю, — холодно сказал он. — Мне льстит ваша похвала. — В вашей коллекции есть всё, — продолжал Рауль. — Кроме того, что предлагает Танагура. Лицо Тадеуша побледнело. Он отвёл взгляд. — О чём вы? — идеально ровным тоном спросил он. — Мидасские аукционы предлагают множество редкостей, — сказал Рауль. — Неужели вас никогда не интересовали, например, мои гибриды? Господин Ви смотрел в пустоту и молчал. Его отрешённый вид говорил лучше любых слов. Рауль закрыл глаза. Предположение, маячившее где-то в стороне пугающей тенью, начало обретать очертания. — Господин Ви. — Рауль встал прямо перед Тадеушем, как будто сразу постаревшим на несколько десятков лет. — Разве вам не показалось странным, что мутации удалось устранить именно модифицированным материалом танагурской элиты? Почти белые губы Тадеуша едва разлепились, и до Рауля донеслось чуть слышное: — Да. — Элита — целиком и полностью продукт Танагуры, — сказал Рауль. — Давайте сложим один и один, господин Ви. Если лекарство есть только у Танагуры, то патоген с вероятностью почти в сто процентов имеет то же происхождение. Тадеуш молчал. Он как будто не слышал ничего из только что сказанного. — Тадеуш! — Отбросив вежливость, Рауль внезапно повысил голос. — Вы же не слепец. Вы не узнаёте свою дочь! Это человек с обрубленными чувствами. Признайте наконец. Вы не просто так спрашивали меня о взрослении и коме. О, ваша дочь теперь благоразумна! Она абсолютно стабильна и предсказуема. Стерильный разум! Рациональный, как вычислительный алгоритм. У неё есть эмоции. Она смеётся, шутит, может разозлиться и огорчиться. Но у неё нет привязанностей! Нет страстей. На языке моих коллег это называется «выздоровление»! Вы уже проверили это? С тех пор как она проснулась, вы говорите с ней с утра до вечера, и я вижу, как вы всё больше приходите в ужас, но пытаетесь убедить себя сказками о взрослении. И я не нахожу себе места, не понимая, что произошло! Простите, что мне приходится говорить вам это. Но ваша дочь не повзрослела. Она подверглась какому-то вмешательству в работу мозга. Я не знаю, как. Не понимаю, как вышло, что материал элиты вывел её болезнь на новый уровень. Как и не знаю, что её вызвало. Но вы это знаете! И вы должны сказать мне! — Я ни в чём не уверен, — прошептал господин Ви. Он запустил пальцы за воротник и дёрнул, освобождая шею. Пуговица отлетела в траву. — Говорите, — потребовал Рауль. — Любое предположение. Будет полезна любая информация, от которой я смогу оттолкнуться. Тадеуш растерянно огляделся по сторонам и посмотрел на Рауля. В его глазах была мольба. — Вы думаете, ещё можно всё вернуть? Что Ми… Что она ещё сможет вернуться? Рауль закрыл глаза. Как сказать этому человеку, что надежды нет? Если бы Танагура поймала Катце… Если бы его мозг подвергся перепрошивке… Если бы Рауль сделал это своими руками до того, как… Что бы он чувствовал сейчас? Увидеть Катце таким, каким стал Ясон… Он открыл глаза и встретился взглядом с Тадеушем. — Я не имею права обнадёживать вас, господин Ви, — сказал он. — Я не вижу всей картины, чтобы судить о ней. Даже хуже — я вижу лишь отдельные фрагменты. И моя задача — докопаться до истинной причины того, что случилось с вашим ребёнком. Рауль замолчал, ошеломлённый собственными словами и ощущениями. Тадеуш Ви растерянно потёр лоб. Рауль коснулся его плеча. — Тадеуш, какие у вас связи с Танагурой? — спросил он тихо. — Что вы покупали в Мидасе? У кого? Вы посещали тайный аукцион в Сасане? Тот, который проводят на третьей подземной арене? Тадеуш мотнул головой. — Но что-то было! — Рауль снова повысил голос. — Что-то должно было быть! Вы приобрели что-то контрабандное? Что-то без официального сертификата производителя? Глаза Тадеуша покраснели от напряжения, в лице не осталось ни кровинки. Он покачнулся, но устоял. — Этот дом круглосуточно охраняется, — уже тише заговорил Рауль. — И тем не менее лифт сюда под кодовым замком. От кого вы спрятали свою коллекцию? Или вернее, кого вы охраняете от неё? Что скрывается среди этих вольеров? — Ничего, — одними губами прошептал Тадеуш. — Уже ничего. Рауль ждал. Он безжалостно впился взглядом в лицо человека, придавленного каким-то своим прошлым поступком и умирающего от боли, но ему нужна была правда. — Что это было, господин Ви? — сказал Рауль так тихо и мягко, как до этого говорил только с Катце. Тадеуш закрыл лицо руками и судорожно вздохнул. — Это позор, о котором я старался забыть… — послышалось его бормотание. — Это моя ошибка, о которой я буду жалеть всю оставшуюся жизнь. — Он обессиленно опустил руки. — Всё моя проклятая жажда заполучить больше! Угнаться за уникальностью! За любые деньги! Чтобы потешить собственное самолюбие! Вызвать зависть других коллекционеров… Ноги отказали ему — он резко опустился на траву. Рауль подхватил его в последний момент, не дав упасть. — Я говорил вам, что скрывал болезнь дочери от всех, — заговорил Тадеуш. — Даже мои сыновья не знают, где она и что с ней. Они живут своей жизнью в разных частях галактики. Передают приветы младшей сестре… — Тадеуш судорожно вздохнул. — Я просто не мог никому сказать… Но я хочу, чтобы вы знали… Во всём виноват я один… Он замолчал, справляясь с чувствами, и продолжил: — Мирана осталась без матери в четырёхлетнем возрасте. Я делал всё, чтобы хоть как-то это компенсировать. Она ни в чём не знала отказа. Я разбаловал её, это правда. Её и без того сложный характер испортился ещё больше. Подростком она стала совершенно невыносимой… Вы уже знаете историю с учителем. Поверьте, это мелочь. Она могла выкинуть что угодно… Рауль сел на траву рядом с Тадеушем. Тот посмотрел с благодарностью, как будто из строгого судьи Рауль превратился в исповедника. — Вы абсолютно правы, господин Рауль, — признался Тадеуш. — Простите, что не сказал вам сразу. Я не мог. И я ни в чём не был уверен. У меня были только невнятные мысли. Я клянусь вам, что не связывал её болезнь с тем происшествием! И не пытался обмануть вас. — Я ни в чём не обвиняю вас, Тадеуш, — сказал Рауль. — И я на вашей стороне. Мне нужно понять, что произошло. Потому что то, что я наблюдаю, очень меня беспокоит. Рот Тадеуша болезненно скривился, и он продолжил: — Три с половиной года назад мой коллега-коллекционер похвастался необычной покупкой. Он был так горд, что купил единственный в своём роде экземпляр. С уникальным, как он выразился, экстерьером. Да, это была контрабанда, потому что в свободной продаже такой продукции не было. Для обычного рынка она просто не существовала… — Танагурский чёрный рынок? — предположил Рауль. — Танагурский? — растерянно повторил Тадеуш. — Нет. Мидасский. — Танагурский, — сказал Рауль, закрыв глаза. — На самом деле нет никакого мидасского рынка… Продолжайте, пожалуйста. — Естественно, я захотел взглянуть на эту редкость… — в голосе Тадеуша звучали слёзы. — Видели бы вы это существо, господин Рауль! Хотя… о чём это я. Достаточно взглянуть на вас… Но вы невероятной красоты человек, а это… это была… — Кукла, — не открывая глаз, подсказал Рауль. — Да, — прошептал Тадеуш. — Удивительное существо… Настолько прекрасное, что от восхищения хотелось плакать. Юное. Невинное. Кроткое. С ангельским голосом и огромными незрячими глазами. Рауля как будто ударило электрическим разрядом. Он открыл глаза. — Я не устоял, — вздохнул Тадеуш. — Я отдал целое состояние и оказал очень, очень серьёзную услугу за право обладания этим экземпляром… Вы… осуждаете меня? В глазах Тадеуша была смертельная усталость. Примерно такую же ощущал сам Рауль. — Я не могу осуждать вас, — сказал он. — Я сам трудился над их созданием. Даже если это Ранайя Уго, все куклы в той или иной степени выходцы из моей лаборатории… Горечь, прозвучавшая в словах, осела на языке Рауля. — Я так долго был один, — снова заговорил Тадеуш. — Я купил себе игрушку, постельную принадлежность. После жены у меня случались женщины, но это никогда не было чем-то особенным. К тому же я не хотел всерьёз увлечься. Откуда мне было знать, что я потеряю голову от молоденького танагурского мальчика… Рауль закрыл глаза, чувствуя, как гравитация чёрной дыры раздавливает его.