Добрые люди

Сначала Сережа подумал: все-таки я до сих пор в больнице, и не было никакой Калиновки, никакой поездки, и Олег вообще за мной не приходил, потому что он погиб в Сирии. Он лежал на жесткой, узкой койке, и над его головой противно мигала, жужжа, лампочка. Голова была тяжелой, и перед глазами все плыло; он попробовал пошевелить пальцами, но те не слушались. Мозг захватила паника, однако он заставил себя успокоиться. Тебе больше некуда спешить. Ты знаешь, как это происходит: минут семь — и сможешь двигаться. Сережа уставился в качающийся потолок, стараясь дышать ровно, а затем скосил глаза вниз, понять, привязан ли он — и его будто молнией ударило. Больничной одежды на нем не было, а были куртка и футболка, которые они покупали вместе с Олегом. Мысли возникали в голове, будто плотину, за которой хранились его воспоминания, прорвало, толкались и перескакивали друг через друга: они были в «Галерее», и Сережа решил непременно купить самую дурацкую футболку из всех имеющихся, и они два часа шлялись по магазинам. То, что нравилось Сереже, казалось Олегу дебильным, и в итоге они чуть не поссорились, но потом помирились — после того, как целовались в примерочной кабинке и их едва не спалила сотрудница. Им пришлось что-то купить в качестве извинения, и он купил как раз эту футболку, бордовую, с надписью «420» — и Олегу она тоже не слишком нравилась, но было уже поебать. Сережа снова попробовал двинуться — и снова безуспешно: руки не слушались. Тогда он, изо всех сил напрягая мышцы живота и ног, попытался перекатиться на бок. С третьей попытки у него получилось: он, словно снятая с крюка туша, рухнул на пол. Он ударился бедром, локтем и виском одновременно, но эта боль будто бы разбила цепи, сковавшие его тело, и он смог приподняться на локтях — а в следующую секунду над ним кто-то навис, загораживая свет лампочки. Это оказался Олег, и Сережа разрыдался бы от облегчения, если бы каждое движение не давалось ему с таким трудом. — Ты жив, — заплетающимся языком выговорил он, — где мы? Ты не ранен? Я думал, что тебя нет, вспыхивало у него в голове, я думал, что ничего не было, и, значит, нас тоже не было, и мне незачем было больше жить — сколько всего мы видели, сколько чувствовали, но это казалось мне сном, будто на самом деле я совсем один. Олег смотрел на него не мигая — конечно, ему наверняка было так же хуево. Сережа, с облегчением отметив, что с каждой секундой оцепенение уходит, сел на полу и только решился на попытку встать на ноги, как Олег наклонился ниже и резко, с силой толкнул его в грудь. Он приложился головой об пол, но боли почему-то не почувствовал. Олег, это я, сказал он, что с тобой, но Олег, не дав ему договорить, сжал руки на его шее и начал душить. Сережа инстинктивно дернулся в сторону, пытаясь вырваться, но затем замер, и, насколько мог, расслабился, закрыв глаза и задержав дыхание. Это сработало: хватка ослабла, а потом и вовсе исчезла — и, когда она исчезла, Сережа изо всех сил двинул коленом Олегу под ребра, одновременно ударив его ладонью по щеке. — Олег, это я, Сережа, — повторил он. — Ты меня узнаешь? Олег посмотрел на свои ладони, затем на Сережу и снова бросился в атаку — но на этот раз Сережа был готов и откатился в сторону. У него это почти получилось, однако в последний момент все тело пронзило судорогой, так, что даже зубы свело от боли. Олег навалился на него сверху, сжал шею в захвате плотно и сильно, как сжал бы удав, как сжало бы то темное и скользкое, что жило внутри Димки. Пальцы вцепились в его волосы и потянули — совершенно не так, как Олег делал это обычно, — но затем разжались, рассыпались по его затылку едва заметными прикосновениями, и Сережа почувствовал, что снова может шевелиться. Другая рука Олега переползла ему на плечо, и он, недолго думая, впился в эту руку зубами. Олег взвыл, Сережа, перевернувшись на спину и толкнув его ногой в живот, пополз к двери. Олег явно под чем-то, лихорадочно думал он, но если сейчас он убьет меня, я ему точно не помогу. Тем временем Олег поднялся на колени, и взгляд его на мгновение стал осмысленным — а затем он выхватил пистолет и направил на Сережу. — Не двигайся, — приказал он. — Это не ты, — произнес Сережа, особо не надеясь на успех, — ты не контролируешь себя. Давай поговорим. Олег быстрым, плавным движением встал на ноги, почти что перетек из одного положения в другое. Пистолет в его руке даже не дрогнул. — Ты помнишь, что было? — продолжил Сережа. — Мы пошли за запаской, и там этот мальчик, Дима… ему стало плохо, и мы хотели уйти, а дальше я… — Я помню, — сказал Олег. Он сделал шаг вперед, и Сережу накрыло запоздалой волной ужаса. Воздух стал как будто плотнее, а затем он снова услышал пение. Это было похоже на то, что они слышали во время приступа Тамары Петровны — только теперь пело множество голосов, тянуло одну и ту же ноту, и звук шел сквозь поющих, зарождался внутри них и выходил наружу, словно вода из бездонного кувшина в руках у статуи на фонтане. Олег присел рядом с Сережей и приставил дуло пистолета к его виску. Сережу затрясло: пение нарастало, но теперь он как будто понимал слова. Это твой единственный друг, говорили они, и теперь он убьет тебя, и никто, никто не придет тебе на помощь. Перед глазами у него все плыло — или это над полом клубился туман, белый и густой, как на той картине, которая так понравилась Олегу. Или даже не было никакого пола, а была только вода, бескрайняя, мутная вода, и он увидел, как из этой воды поднимаются щупальца и тянутся к нему. Ты умрешь, слышал он, и я твой единственный шанс спастись. Ты не справишься сам, без меня. Сережа смотрел на эти щупальца и словно наяву видел, как они обхватывают его, оплетают грудь, превращаются в броню. Превращают его в то, чем был Димка. Ему вдруг стало ужасно смешно: тот, кто некогда жил в его голове, тоже считал его слабым, считал, что он ничего не может — и врал, врал, врал о том, что делает то, чего Сережа хочет на самом деле. Олег продолжал держать дуло у его виска, и Сережа медленно, будто боясь его спугнуть, накрыл ладонью ствол и отодвинул его в сторону, а затем направил себе в лицо. — Так точно не промажешь, — сказал он и прижался к холодному дулу губами.

***

Сережа приоткрыл рот и взял ствол в зубы. Он смотрел, то и дело моргая, и в его глазах как будто плескалась вода. Не слезы, другая вода, которая осядет темными брызгами по стенам и полу, когда пуля вышибет ему мозги. Олег видел, как напрягается его собственный палец на спусковом крючке. Видел палец, а чувствовал что-то другое, холодное, гибкое и текучее. Сережины зубы стучали о металл, он делал вид, что не боится, но не мог сдержать дрожь. Олег вдвинул пистолет еще глубже в его рот, и тогда он закрыл глаза. Тонкая кожа век пошла рябью, мелко задергались светло-рыжие брови, ноздри раздувались от дыхания. Он мучается, он мучился почти всю жизнь. Это будет милосердие. При этой мысли Олег почувствовал, как задрожало то, что казалось его рукой, волна прокатилась от локтя до запястья, заставляя ствол еще сильней биться о Сережины зубы. Его часто называли справедливым, очень редко добрым, но милосердие не было в его привычках никогда. Им с Сережей приходилось трудно, особенно поначалу, но если бы у него хоть раз возникла мысль Сережу просто добить, он сперва пустил бы пулю в лоб себе. Горло сжалось и расслабилось, в легкие полился воздух, Олег захлебнулся им и понял, что все это время не дышал. Он не мог не дышать, и тем не менее это было так. Застывшая кровь побежала по венам, толкнула сердце и зашумела в голове. Вскакивая на ноги, он резким движением вытащил пистолет из Сережиного рта и швырнул его в угол. Пистолет ударился о стоящую там этажерку, жалобно задребезжали банки и бутылки на ее полках, но ничего так и не упало. Олег заставил себя взглянуть на Сережу, хотя что-то подсказывало ему, что делать этого не стоит, лучше бежать и вернуться за Сережей потом, когда мокрый, склизкий туман в голове окончательно рассеется. Сережа смотрел на него снизу вверх расширенными глазами, и в этих глазах по-прежнему была вода, а на нижней губе, которую Олег, видимо, задел пистолетом, вздувалась винная капля крови. В голове опять стало холодно и тихо. Олег распрямил руки, вытянул пальцы, которые снова ощущались длиннее и тоньше, чем обычно. Сережа сглотнул, не отводя взгляда, капля затряслась и лопнула, кровь потекла по подбородку. Занося кулак, Олег думал о том, как кровь течет по всему его лицу, из носа и разбитых зубов, из ссадин на щеках, из-под волос по лбу и по шее. Крови должно было быть много, целые реки крови, чернеющие на бледной коже, которая, если сжать слишком сильно, всегда охотно расцветает синяками — болючими, теплыми, живыми… В самый последний момент перед тем, как ударить, он разжал пальцы, и все равно получилось сильно. Сережину голову отбросило в сторону, словно кукольную, и Олег схватил его за волосы и дернул назад, заставляя снова смотреть на себя. В воду в Сережиных глазах ему хотелось окунуться, запустить в этот омут то, что было и не было его руками, и вытащить по локоть в крови. И в то же время в глубине его души Сережин взгляд рождал спасительный горячий ужас, позволявший не бить в полную силу, медлить, ошибаться, давать Сереже возможность заговорить. Только Сережа, кажется, больше не хотел с ним говорить. Сдался? Сменил тактику? Скорее сдался. Конечно, он сдался, он понимает, что так будет лучше для всех. Его мучения прекратятся, а я избавлюсь от этой ноши. Столько лет, и ни единой передышки, ни одной спокойной минуты, потому что всегда надо думать о том, как не привлечь внимания, не допустить опасности, каждый миг надо быть готовым ко всему… «Олег «Надо-Быть-Готовым-Ко-Всему» Волков, — слабо произнес у него в голове Сережин голос, — снова в деле». Ужас опять плеснулся в животе, прокатываясь обжигающей волной по стенкам желудка. Убивать Сережу он точно не был готов, да и как готовиться к тому, что кажется абсолютно нелогичным? Нелогичным, хорошо, может быть, однако неизбежным, необходимым для всеобщего счастья. Но почему, каким образом? Откуда это взялось? Произошло что-то, чего он не помнил, они что-то сделали, эти странные люди и этот ребенок с холодными щупальцами под сердцем. Да, что-то случилось, ведь никаких щупалец Олег не видел, однако теперь знал, что они были там. Были там, но больше их там нет, теперь они где-то у него внутри. И они хотят схватить его руками Сережу. Тело прошибло таким жутким холодом, что Олегу показалось, будто он лежит в могиле. Пальцы свело, и он не сразу понял, что, до сих пор держа Сережины волосы, сжимает их сильнее, тянет вниз, заставляя Сережу болезненно морщиться. Ранка на разбитой губе продолжала вяло сочиться кровью. Олег хотел этой крови, хотел его боли, и это желание нельзя было побороть даже теперь, после того, как он начал видеть его истоки. Он мог надеяться только на то, что у него получится направить его по другому пути — и что Сережа однажды простит ему это. Он снова упал на колени и, быстро слизав кровь с Сережиного подбородка, впился в поврежденную губу зубами. Не так, как сделал бы это обычно — может быть, жестко, но оставаясь в рамках игры, — а по-настоящему, всерьез стараясь разворотить ранку. Горячая кровь жидким металлом полилась на его ледяной язык. Сережа заныл и задергался, но между зубами и рукой Олега ему было некуда деваться. Олег взмолился, чтобы он все понял и не стал пускать в ход кулаки. Если они подерутся снова, нельзя рассчитывать на то, что убийственная мертвенность у него внутри не возьмет верх. Сказать он больше ничего не мог: в горле как будто встал огромный кусок льда, словно создание, напустившее в его голову тумана, ощутило, что теряет контроль, и превентивно заткнуло ему глотку. Но Сережа его знает, он обо всем догадается, он должен, иначе вообще не будет смысла отсюда выбираться, потому что как жить с этим дальше, Олег иначе не представлял. Он отпустил Сережины волосы, перехватил его за горло спереди и тут же почувствовал, как пальцы радостно удлинняются, чтобы полностью обвить шею, будто присосками прилипая к коже, сдавливая мягкую плоть. Этого не могло быть, и если бы Олег видел, что происходит на самом деле, морок бы наверняка развеялся, но смотреть ему было некогда. Едва разжав зубы, он впился в Сережин рот безжалостным поцелуем, намеренно терзая разбитую губу, вытягивая из Сережи короткие стоны, каждый из которых сам же и обрывал, напрягая руку на его горле. Сережа до сих пор так и не вернулся к попыткам сопротивляться, это было хорошо, но опасно, Олег не знал, о чем он думает, и не мог с ним поговорить. Самое плохое — он не знал, чем это закончится. Он нашел способ отсрочить катастрофу, но как ее предотвратить? Не останавливаться, идти дальше? Он уже понял, что вцепившаяся в них с Сережей сущность не читает его мысли, только чувствует настрой, и все же чтобы обмануть ее, погасить ее жажду убийства, он должен был стать мразью. По-прежнему крепко держа Сережу за шею, он подался вперед и толкнул его плечом. Они начали падать, и Олег судорожно сжал пальцы еще сильнее, чтобы немного смягчить удар о бетонный пол. Приложившись затылком, Сережа издал звук, который и звуком-то назвать было нельзя — теперь ему уже явно не хватало воздуха, и Олег испугался, что он сейчас потеряет сознание. Холодные щупальца внутри, учуяв этот испуг, распрямились и задрожали, их воля вновь пыталась заставить его быть решительней, вновь утопила его мозг в мыслях о том, как Сережа испортил ему карьеру и вообще всю жизнь. Сколько можно о нем заботиться, плясать вокруг него с пистолетом наизготовку, он этого не стоит, он не заслужил, а что он сделал для меня? Олег, с трудом заставляя себя следить за происходящим в реальности, отпустил Сережину шею, замахнулся и хлестнул его по щеке, надеясь таким образом одновременно привести его в чувство и обмануть склизкую гадость. Это, кажется, помогло: чуждые инстинкты зазвенели и потребовали ударить еще раз, а Сережин взгляд перестал плыть и сосредоточился на Олеге. Вся нижняя половина его лица была вымазана кровью из губы, а может, и еще откуда-то. Олег не ударил, рискнул поцеловать, грубо, несдержанно, изо всех сил думая о том, что делает Сереже больно, и неожиданно четко осознал, что дело не просто в боли. Сережины руки зашарили по его телу, уперлись под грудью, пытаясь оттолкнуть — он все-таки решил опять сопротивляться, и внезапно невидимая тварь не потребовала снова его душить, бить или просто швырнуть об стену и покончить с этим. Олег обнаружил, что целует Сережу с каким-то садистским удовольствием, стараясь достать языком до самой глотки, что ему не хочется прекращать, в то время как Сережа пытается вывернуться из этого поцелуя и мычит ему в рот. Что ж, так будет даже лучше. Он убивал людей и сделал меня своим сообщником, нельзя позволить ему отделаться легкой смертью. Сломать его, взять его силой, послушать, как он срывает голос, заходясь воплями, отобрать самое последнее, а там будет видно, добивать его или нет. Это не мои мысли, подумал Олег. Спокойно. Надо что-то делать. Только спокойно. Он нащупал Сережины руки, взял их за запястья и оторвал от себя. Не без усилия развел чуть в стороны, выпрямил и прижал к бетонному полу. Сережа забился отчаянней, заелозил ногами, похоже, пытаясь извернуться и ударить его коленом по яйцам. Олег отлип от его губ, так и не решив, что делать дальше, и вдруг понял, что к нему вернулась способность говорить. Это был единственный шанс, и он знал, что хватается за соломинку, когда с улыбкой обезумевшего маньяка произносил: — Да брось, тебе же нравится, когда я такой. Ты мне каждый день это твердишь. Он надеялся, что Сережа услышит в его словах оставшееся за скобками: я помню то, что было вчера, и то, что было сегодня. Я помню каждый день, проведенный с тобой. Я не сошел с ума. Мы выберемся, и ты еще не раз мне это скажешь. Сережа на секунду замер, всматриваясь в его лицо глазами, полными черной воды. Олег боялся сбросить маску, а взгляд ничего не выражал сам по себе, и все-таки он надеялся, что Сережа, во-первых, увидит, а во-вторых, подыграет. Иначе ничего не получится. Иначе... Сережа резко вскинул голову в попытке ударить его лбом в переносицу. Олег увернулся, и удар превратился в смазанное, почти ласковое касание. Он сделал все что мог, и у него не было никакой возможности узнать, какие голоса звучат в голове у Сережи, играет ли Сережа вместе с ним или же ничего не понял и сопротивляется всерьез. В любом случае он выйдет из этого — если выйдет — последним мудаком, но сейчас щупальца скользкой твари усердно облепливали его внутренности, пролезали в каждый палец, настраивали его тело под себя, и он устал, он больше не мог с ними бороться. Сережа то и дело напрягал руки, стремясь освободить их. Олег был сильнее, и помощь гадины только придавала ему больше сил, однако необходимость прижимать Сережины запястья к полу сковывала его движения. Надо было что-то с этим делать, и хорошо было бы перевернуться, но если Сережа настроен драться, он воспользуется этим моментом. Что ж, пусть попробует. Олег свел его руки, прижал их к его телу и быстро поднялся, двигая правое колено вперед и вставая им на его пальцы, чтобы создать помеху хотя бы с одной стороны. Сережа заорал, но отреагировал немедленно: его нога согнулась и попыталась ударить Олега в спину, а свободная левая рука взметнулась и попробовала вцепиться в лицо. Олег перехватил ее и, выламывая назад, перевернул Сережу в правую сторону, убирая с его пальцев колено только в самый последний момент, когда он вскрикнул громко и жалобно, безо всякой злости, — а потом совершенно беспрепятственно вытащил его руку из-под живота и тоже взял в захват. Вроде бы не сломана. Плохо, что не сломана, можно было бы и сломать. Нет, не плохо, потому что… потому что боль отвлекла бы его от того, что будет происходить дальше, возможно, даже позволила бы ему забыться, а этого допустить было нельзя. Ловко снимая с себя ремень одной рукой, Олег с трудом удерживал Сережины запястья другой. Размаха ладони едва хватало, и руки все норовили выскользнуть из его пальцев — норовили, но не выскальзывали, каждый раз Олегу удавалось в последний момент поймать их и зажать снова. Возможно, дело было во вновь обретенной холодной гибкости в ставших почти чужими пальцах, возможно, в том, что Сережа больше просто не мог как следует управлять руками — кисть наверняка болела, а все костяшки были разодраны и пачкали его светлые джинсы кровью. Кровь была и на полу, там, где Олег до этого держал его руки, и возле головы, где он, видимо, успел вытереться так и не затянувшейся губой. Чтобы чуткая тварь ничего не заподозрила, Олег боялся даже подумать о том, что Сережа специально не сражается в полную силу. Делать петлю одной рукой было неудобно, и Олег просто перемотал ремнем Сережины запястья, сначала одно, потом другое, потом оба вместе, крепко затянул ремень и заправил его конец между слоями. Снять можно, но не быстро и не с больной рукой. Сережа хныкал и возил по полу волосами, поворачивая голову то вправо, то влево, демонстрируя уже темнеющие на горле синяки, и Олег знал, что не забудет эту картину никогда и никогда не сможет понять, выбрал ли он единственный верный путь или все же был другой выход. Придерживая Сережины руки, Олег просунул ладонь ему под живот, царапая о бетон уже и собственную кожу, и расстегнул пуговицу на джинсах. Сережа, сообразив, что он делает, вжался в пол, стараясь своим телом придавить его руку. Пришлось потянуть ремень вверх, опасно выворачивая плечевые суставы. Сережа закричал, но невольно расслабил бедра, и Олег быстро раздергал молнию, а потом стянул с него джинсы вместе с трусами и пятками сдвинул их к его лодыжкам, чтобы хоть так «связать» ему ноги. Всякий раз, как Олегу приходилось подотпустить его, чтобы расправиться с одеждой, он начинал изворачиваться и биться, и рывки за ремень помогали уже слабо. При этом он вообще не пытался разговаривать, а то, что еще оставалось от самого Олега в его с каждой секундой все менее знакомом теле, ужасно боялось как раз того, что он заговорит. Не позовет на помощь, конечно — тем более в этой деревне звать, наверное, было совсем бесполезно, — а просто облечет в слова горькую правду: ты мразь, Волков. Ты предал все, что можно было предать. Я тебе никогда этого не прощу. Я тебя ненавижу. Олег до последнего думал, что у него не встанет, но к тому моменту, когда его пальцы расстегнули ширинку и вытащили член, это были уже совсем не его пальцы, и в состояние готовности они привели его быстро, ровными механическими движениями, не приносящими даже подобия удовольствия. В голове плясал дикий коктейль из ужаса, отвращения и адреналина, плясал, не выплескиваясь из холодного стакана, который держала облизывающаяся на Сережу тварь. Зачем он был ей нужен? И зачем нужно было пытаться его покалечить, измучить, довести до отчаяния? Убить? Олег мог думать об этом, потому что тварь была занята. Она заставила его плюнуть себе на ладонь и растереть влагу по стволу, смешивая ее с естественной смазкой, а затем набрать полный рот слюны, наклониться и позволить ей стечь в ямку над Сережиными ягодицами, раздвинуть их, чтобы она сбежала между ними. Сережа замер всего на секунду, а потом выгнулся дугой и, наверное, сбросил бы Олега с себя, но помогли то ли годами оттачиваемые инстинкты, то ли вмешательство твари. Олег, стиснув ремень крепче, прижал по-прежнему стянутые им Сережины руки к его собственной спине, еще раз плюнул на свой член и второй рукой направил его между Сережиных ягодиц. Напрягая все что можно, он вдавился бедрами в бедра, пытаясь протолкнуться внутрь. Сережа хрипел, выл и зажимался, и когда Олегу все-таки удалось в него войти, в этом даже физически не было ничего хоть сколько-нибудь приятного. Это было больно, и двигаться было тяжело, но холодная гадина скручивала мышцы его ног, заставляя толкаться все глубже и глубже. Ей было все равно, получит ли он удовольствие, хотя она предпочла бы, чтобы он показал Сереже, будто наслаждается этим. Противиться ей Олег уже давно не мог. Он отпустил ремень, потому что Сережа почти перестал дергаться, и лег на него всем телом, взял руками под плечи и оставил несколько кусачих поцелуев внизу шеи и между лопаток. Сережа вздрогнул под каждым и жалобно всхлипнул, когда Олег уперся лбом ему в спину и снова двинул бедра вперед. Это должно было закончиться. Скоро, нескоро, когда-нибудь. Он поверил в то, что принудить Сережу будет лучше, чем ненароком убить его, но, возможно, тварь оказалась права и это было гораздо, гораздо хуже. И без того слабая вера в то, что Сережа понял его слова и согласился с тем, что он это сделает, таяла с каждой минутой. Сережино тело продолжало напрягаться ему навстречу, но уже вяло, вполсилы, и Олег чувствовал чужеродное ликование, жажду и близость триумфа. Давай, еще немного, думал он, каждым неосторожным толчком надеясь привести Сережу в чувство, заставить сопротивляться с новой силой. Не сдавайся, она этого и добивается. Еще чуть-чуть, и, может быть, она устанет, ослабит бдительность, может быть, мне удастся освободиться из-под ее контроля. И тут Сережа, будто услышав эти мысли, резко вскинул голову и попал ему затылком по зубам. Олег от неожиданности и боли остановился, а в следующую секунду понял, что что-то изменилось. Сережино тело затряслось, словно от тока, Олег вцепился в его плечи, удерживая под собой, чисто инстинктивно, и только потом осознал, что его собственные движения больше никто не направляет. Тварь испарилась, как будто ее и не было. Сережу он не отпустил, того колотило так, что он вполне мог разбить голову об пол, но сил тормозить его внезапный припадок у измотанного Олега едва хватало. Сережа даже не вырывался, а бился в его хватке совсем отчаянно и сразу во все стороны, как вытащенная на берег рыба. И вдобавок он начал орать: — Нет, нет, нет! Сука, нет, гнида ебаная, не позволю! Не добьешься, не пущу! Нет, зараза, ничего у тебя не выйдет, нет! — словно единой пулеметной очередью выплевывал все то, что так и не сказал Олегу. — Сережа, — пробормотал Олег. — Сереж… — Гадина, съебывай, откуда пришла! Не трогай меня! Убирайся, хуйня мудозвонская! — Сереж? — Пизда ты блядская, гори в аду! Мое тело — ебучий храм, ясно тебе? Не лезь! Ясно? Олег распластался на нем, дыша прямо в фиолетовый синяк у основания шеи и прижимая его руки к телу локтями. Примерно так он сделал бы, если бы рядом взорвалась бомба и ему пришлось закрывать Сережу собой. Бомбы не бомбы, но гранаты поблизости от него в свое время взрывались, и ощущения были схожие: шум в голове, бешеный грохот сердца и чувство едва миновавшего пиздеца. Он не сразу понял, что Сережа перестал кричать и обмяк, съежился, как будто стал меньше, а когда понял, то наконец выпустил его, перекатился на пол рядом, поспешно застегнул собственные штаны и принялся развязывать ему руки деловито и без эмоций, как во время какой-нибудь операции по спасению заложников, но, развязав, не знал, что делать дальше. Сережа шевельнул руками, охнул и замер, так и оставив их за спиной, и тогда Олег медленно и осторожно развел их в стороны сам, уложил вдоль Сережиного тела и погладил от плечей к локтям, как будто имел на это право. — Помоги, — хрипло сказал Сережа. — Перевернуться. Олег перевернул его и почувствовал себя просто мерзее некуда. Зрелище было ужасное: пятна высохшей крови по всему лицу, вздувшаяся губа, шея вся черная от синяков, смятая и мокрая от пота футболка, и на животе, и на бедрах кровь из ссадин от бетонного пола. Он беспомощно оглянулся в поисках какой-нибудь тряпки, а лучше аптечки, хотя бы спирта, но в гараже было так много всего и на первый взгляд совершенно ничего полезного. Надо было взять себя в руки. Встать и поискать, спокойно, как будто он только что сюда пришел и пытается оказать помощь незнакомому человеку. — Олег, — пробормотал Сережа, и Олег, проследив за направлением его взгляда, помог ему натянуть штаны. — Прямо на ссадины нехорошо, — сказал он. Вышло сухо и безразлично. — Да похуй уже. Блядь, пальцы не слушаются. Олег застегнул ему пуговицу и ширинку. Сережа морщился от боли, но на его месте Олег тоже предпочел бы побыстрее одеться. — Сука, — Сережа, сидя на полу, медленно поднял дрожащие руки и пригладил волосы. — Я, наверное, выгляжу как свинья. — Ты что, ебанутый? — непроизвольно выпалил Олег. — А ты раньше этого не знал? — Какая разница, как ты выглядишь? В смысле, это… блядь. Олег собирался просить прощения — а потом не собирался, потому что прощения ему не было, но все равно, сказать он хотел совсем-совсем другое. — Погоди, — сказал Сережа. — Мне дышать тяжело, не то что разговаривать. И руки больно поднимать. Так что ты давай обнимай меня. Если уж тебе нет разницы, как я выгляжу. — Это не смешно. — А никто и не смеется, — вопреки своим словам Сережа усмехнулся. — Я знаю, ты там у себя в голове готовишь покаянную речь, которую никогда не произнесешь, потому что дохуя гордый. — Не в этом дело. — А в чем? Ты будешь меня обнимать, блядь, или нет? Мне плохо, больно и одиноко! Я сейчас убивать пойду вообще. — Не надо, — Олег придвинулся к нему и, обвив его руками за пояс, притянул спиной к себе. — Я сам. — Разберемся, — ответил Сережа, откидывая голову ему на плечо. — Сереж… Я не хотел. Я… — Все, заткнись, — Сережа все-таки поднял руку и с несвойственной ему неуверенностью пробежался — скорее прошелся — пальцами по его щеке. — Я знаю. Мы об этом потом поговорим. Я не готов. — Что это было? — Без понятия, но я дам этим пидорасам одну минуту, чтобы убедить меня не сжигать их деревню к хуям. Нет, полминуты. И то жирно. — Двадцать секунд, — предложил Олег. — Договорились. Волков? — А? — Я тебя люблю, слышишь? Никакая потусторонняя сука мне тебя любить не помешает. У меня столько тараканов в башке, что они любую тварь сожрут и не подавятся. Олег не мог ничего ответить. Он только наклонил голову и поцеловал Сережу в висок, чувствуя на губах звенящий железом вкус крови.