не прощание

Склон Зимородка был тем ещё проклятым местом — погода тут всегда стояла мрачная, духота давила ещё сильнее, чем в Гавани, и Чайлд всеми силами пытался не задохнуться в этом кошмарном месте. Синьора стояла рядом с ним, чуть напряжённо вглядываясь в агента, который неловко трепыхался в крио-оковах, будто у него был хоть шанс сбежать от двух Предвестников. Идиот. Ньора минут десять заметила движение где-то за ними, и мгновенно поймала этого шпиона — под угрозой гидро-клинков, тот быстро признался, в чью пользу он следил за ними. Конечно, конечно, никто, кроме Шута не стал бы так рисковать и изгаляться. — Ты уверен, что не врёшь мне? Агент хрипя, попытался кивнуть. Жалкое зрелище. Чайлд переглянулся с Синьорой. Секунда — и водный клинок уже перерезал этому ничтожеству глотку. Крио-оковы треснули, рассыпались осколками, и тело упало мешком на землю. Кровь брызнула на траву, по пути капая на перчатки. Чайлд на это лишь хмыкнул. — Уверен, что нужно было поступать с ним так? Синьора отошла куда-то за его спину во время этого милого представления. Чайлду не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что она чуть хмурилась, рассматривая не до конца мёртвого агента, который отчаянно хрипел, захлёбываясь собственной кровью — Чайлд не посчитал нужным перерезать позвоночник предателю. Клинки исчезли, осыпав каплями многострадальные перчатки. Розоватая вода потекла на всю ту же траву, залитую кровью. Чайлд чувствовал, как адреналин едва заметно давит на виски — не до кровавой пелены перед глазами, но было ощутимо — и приятно. Чайлд знал, что Бездна не прошла для него даром. Синьора не удивлялась, потому что потеряла всю свою эмпатию, пройдя через настоящий ад на земле. Скар слишком быстро впитал жестокость родины, чтобы удивляться жестокостью у других. Кэйя так же. Остальные — кто когда-то был близким — в ужасе давным-давно сбежали. Ну и правильно. — Эй, я задала вопрос! — Восьмая, не выёбывайся. Посмотри на него! Этот придурок только что признался, что шпионил за мной для Шута. Ты уверена, что он стал бы врать нам? Он знает мою репутацию. Он знает, что на убийство мне требуется пара секунд. Он был со мной на операциях! — Возможно, ему хорошо заплатили. Любая должность в Фатуи может окраситься кровью, ну же, а тут — сверхурочные за сверх риск. — А я платил ему хреново? — Чайлд зарычал, в очередной раз понимая, как сильно он проигрывал старшим Предвестникам. Его репутация всё ещё ничего не стоила по сравнению с ними, а ведь он был слишком уж на слуху у всех — Авангард Царицы, блядь. Синьора подошла и брезгливо пнула ужё мёртвого агента куда-то в бок. Зазвенели монеты. — Не запачкалась, дорогуша? — Чайлд насмешливо наблюдал, как Синьора оглядывает бархат своих сапожек. — Обойдусь без твоей помощи. Его смерть точно была нужна? Ты ведь знаешь, на что пойдёт Первый, когда поймёт, что его агенты немножечко, хах, не переживают знакомство с тобой. Ньора сощурившись разглядывала Чайлда, словно пыталась найти в нём какие-то чужие черты. — Блядь, Ньора, а что ты хочешь? Что бы ему донесли о моей метке? Тебе ещё раз показать, что там оказалось? Чайлд сразу при встрече снял опостылевшую ему повязку из бинтов, которой заменил платок, и которую носил последние три дня — он искренне думал, что показывает свои запястья только Синьоре. Тот агент, подойдя так близко и увидев надпись, подписал себе приговор. Чайлду его было даже не жаль. Восьмая засмеялась. Бездна, дай ему сил пережить этот разговор. — И что будет со следующим? Снова так безыскусно убьёшь? — Ну почему же. Я могу распотрошить кишки и оставить умирать — в такой глуши его не найдет ни один целитель. Могу вырвать кадык — и ты меня знаешь, я сделаю это без помощи стихий! Вырежу глаза и выдавлю мозг по капле, в конце концов! Если там вообще что-то есть. Шпионить за мной… Да Шут ищет самых отчаянных. — Или глупых. Синьора подкидывала в воздух льдинки и тут же их плавила. Чайлд всегда удивлялся, как она так виртуозно держит контроль над стихией, от которой отказалась так давно, и чей Глаз Бога выкинула в океан — уничтожить не решилась, зная, что Глаза Бога напрямую связаны с жизнью их обладателей, пусть и не ясно, в какой последовательности. Чайлд, неосознанно повторяя нервные движения Ньоры, перекидывал воду из клинков в лук, а после — в копьё, и по новой. Он думал. — А знаешь, есть вариант получше. Вырезать глаза и язык и отправить к Шуту. Красивый подарок, что думаешь? Синьора хмыкнула. — Он оценит. Я бы оценила. Ещё бантом перевяжи. А от Царицы не получишь? — Пока мы не убиваем друг друга в яростном порыве, ей плевать. Шут слишком лезет к моей метке, и я смогу найти оправдание для глаз Царицы, если всё выйдет из под контроля. Мою метку никто не видел кроме близких — и слава, блядь, и Бездне, и Селестии, я бы хотел, чтобы так всё и оставалось. — Не упоминай всуе. Захотелось засмеяться. Чайлд кусал губы, думая, как же лучше объявить холодную войну. За свою метку он готов был драться хоть со смертными, хоть с богами — и судя по всему, ему это только предстояло. — Ах да, вернёмся в Гавань, пришлю тебе посылку, ты оценишь, — Синьора хмыкнула, оглядывая его руки, — стандартные перчатки тебе не идут и привлекают слишком много внимания, дорогой. — Посылку? И эй, ты даже не видела, как я с ними смотрюсь! — Белила, но в виде мази. Я когда-то разводила порошок в воде, тебе повезло больше. Ты правда считаешь, что я совсем не слежу за последними новинками родины? — О да, Фонтейн, страна любви и изящества… Что ж ты такая распрекрасная и удалила метку? Синьора хмыкнула. Чайлд знал, что таким её не пробить. Догадывался даже, кто её соулмейт — Скар рассказал однажды про то, что знал, да и когда сама Синьора обмолвилась тогда, что у соулмейта тоже сведена метка… Словно сложить два и два было так сложно. Но уверенности в этих догадках у Чайлда не было, да и мало его интересовали чужие проблемы с метками. Ему бы решить свою… Не прошло и недели, как он получил метку, но внезапные проблемы всё ещё не вошли в привычку. Чайлд совершенно не подумал, что слишком уж он на виду, что его перчатки не предполагали скрывать запястья — они наоборот открывали обзор, словно намекая, что он имел все права не носить метку и клал на все обычаи. Первые дни он старался не выходить из своего номера — притворился больным, будто у Предвестников не было их улучшенного иммунитета к любым травмам, а на третий день попросил Чжунли сопроводить его к руинам на северо-востоке долины Тяньцю, и как только заметил его на горизонте, — они покинули Гавань порознь, — ведь они условились о встрече за городом, влез в драку с руинником, чтобы после демонстративно перевязать запястье носовым платком, будто он поранился — будто один несчастный руинник мог что-то сделать Одиннадцатому Предвестнику. Чжунли тогда поджал свои тонкие губы, но ничего не сказал — подловить Чайлда на лжи было сложновато. Потом Чайлд сделал вид, что отправляется на несколько дней разбираться с должниками банка, и тогда же договорился встретиться с Синьорой — ему просто ужасно нужна была помощь в сокрытии метки. И пусть Ньора мало что рассказывала из своей прошлой жизни, Чайлд догадывался, что у неё были причины прятать метку — и она многое знала о способах притвориться, что метки не существует. Но… Белила? Они вообще выдержат? Хотя, будто у Чайлда были варианты. Синьора хмыкнула, и зашагала куда-то, не оборачиваясь. Пора было расходится — конечно, не прощаясь, конечно, делая вид, что они увидятся вечером — а не расстаются на неделю-месяц-год. Чайлд давно привык к такому. Надо бы отправить бабочку к Скару.

***

Заоблачный предел как всегда поражал своей тишиной — великолепной в своём величии и умиротворении. Чжунли порой даже завидовал Адептам — те всегда жили в этой тишине, не прерываемой гулом Гавани. Нет, конечно, Чжунли любил свой город — это была ровная любовь к городу, который был под его управлением больше трёх тысяч лет. Он не представлял — или представлял очень слабо, что сможет его покинуть. Пусть даже он не будет уже Архонтом, пусть совсем скоро он по контракту передаст свой гнозис… Гавань оставалась его домом — единственным в своём роде, неповторимым и родным. Но сейчас Чжунли чувствовал себя уставшим. Он никогда не позволял себе даже на минуту представить, что он может оставить свои полномочия — но сейчас, когда он позволил себе эту мысль, не мог перестать думать ни о чём другом. Барбатос — Венти, в своём смертном обличии он звался Венти, — пропадал из Мондштадта на столетия, в чём проблема сделать так же самому Чжунли? И пусть он не Бог Свободы, и пусть Лиюэ совсем не Мондштадт — но если Венти мог позволить себе отдых, почему этого не мог сделать Чжунли? И не только ведь Венти позволял себе отдых! Мариетта, Гидро-Архонтесса, уезжала порой в свою резиденцию где-то у озёр Фонтейна, у Баал бывали не приёмные дни-недели-месяцы, Царица позволяла себе отдых… И лишь Чжунли не давал себе передышки — и всегда был начеку, словно нёс на своих плечах всю тяжесть мира. Он так отвратительно устал. Если бы Гуйчжун ещё была рядом с ним, если бы только Селестия позволила тогда им быть вместе чуть дольше… Но все в этом мире смертны. Даже боги. Даже такие мудрые, великие боги как Гуйчжун. Чжунли потерял многое в Войне Архонтов — друзей, доверия к некоторым и смертным, и божественным… Чжунли потерял соулмейтку. Он помнил, как Гуйчжун умирала — глазурные лилии раскинулись ковром, и плакали, плакали вместе с небесами, стонали вместе с расколовшимися камнями, которые не выдержали смерти божества… Плакали вместе с Чжунли. Вязь мгновенно выцвела, лилии пропали с кожи, и Чжунли ничего не мог с этим поделать. Мир рухнул — весь его мир рассыпался пылью, а война продолжалась. Чжунли смог оплакать свою возлюбленную лишь через несколько дней, когда бой закончился и тьма чуть разомкнула свои объятия с долины. Чжунли — Моракс — даже тогда не мог себе позволить отдыха. Не мог позволить себе потратить часы-дни-месяцы, чтобы пережить потерю. Ему нужно было спасти их народ, найти безопасное место для людей, которое пережили то нападение на долину… Барбатос многим после преподнёс Чжунли балладу в память о его погибшей соулмейтке — кажется, бард догадался назвать её «убийство короля» как одну большую иронию — часть души Чжунли ведь и правда умерла тогда, вместе с тонкой вязью чужеродного элемента, пусть и подстихии Гео. Все бегут прочь, ведь королева погибла в прошлую ночь, И король не смог её спасти, как бы не старался… Они были вместе, она умерла на его руках, Пока он сжимал её запястья в своих ладонях. И каждый может понять его чувства — когда любовь умерла, Остаётся лишь помнить… Любовь не только в сердце, но и в голове. Чжунли не знал точного текста, да и никогда не спрашивал. Люди в других землях знали его историю по этой песне под фальшивыми именами и помнили о Гуйчжун — мудрой, прекрасной Гуйчжун… Большего Чжунли и не хотел. Боль давно была пережита и запрятана глубоко в сердце — даже боги не могут вечно скорбеть. Чжунли справился с этим и благодарил, бесконечные сотни лет благодарил Селестию лишь за то, что повторной метки ему не получить никогда — такого не случалось в истории. Каждому в Тейвате давалось лишь по одной попытке, и иначе не могло произойти ни с кем — ни с богами, ни со смертными. А вот на этой неделе, спустя долгие три с половиной тысячи лет, Чжунли получил вторую метку. Метки богов отличались от меток смертных — едва заметное созвездие в тонкой ните вязи, не надписью, лишь звёздами-точками, связанными пунктиром. И Чжунли не хотел даже предполагать, каким образом он получил эту метку — и кто, по мнению несравненной Селестии, оказался достойной парой для него. Чжунли ждал Барбатоса — Венти — и намеревался попросить того о небольшой услуге. Архонты не видели созвездия других стихий — Чжунли узнал бы, если бы его соулмейт? соулмейтка? принадлежали к Гео-стихии. Чжунли созвездие не признал. Венти вполне мог бы помочь старому другу — да и к тому же, Чжунли не видел этого несносного барда почти пять сотен лет, пора было свидеться — и, наконец, поговорить. К других Архонтам обращаться было бессмысленно и долго — возможно, лишь Царица, милая Царица помогла бы ему, но Чжунли не хотел общаться с ней ближе положенного, пока контракт не будет исполнен. Старейший Архонт Тейвата получил свою метку — да в это бы просто никто не поверил. Старшие боги помнили его скорбь после Войны Архонтов. Младшие — вряд ли бы смогли представить такое, что за шесть тысяч лет Чжунли не получал метку. В любом случае, это вызвало бы вопросы. Венти был другом — несносным, в чём-то навязчивым, но всё же другом. Царицу Чжунли уважал за её стойкость и желание всё исправить и наладить — месть за разрушенное счастье было вполне веской причиной и для действий Царицы — Екатерины, конечно, Екатерины, и для её мировоззрения, это не могло не вызывать уважения и теплоты в отношении. Интересно, а сможет ли она уничтожить его метку? Но об этом думать было слишком рано и… Внезапно, до обидного грустно. Чжунли понятия не имел, кто скрывается за точками созвездия, Чжунли не знал, по чьей воле эта метка вообще появилась — но мог понять, если окажется среди отверженных. Для него десять лет того срока, что давала Селестия на уничтожение метки было пылью — пылью-пылью-пылью, как воспоминания, как память, как порушенная последняя надежда встретиться с Гуйчжун за порогом смерти, — но для смертного, обычного человека десять лет огромная часть жизни. Чжунли не позволит себе отвергнуть смертного — да и драконья сущность, запрятанная где-то за маской консультанта похоронного бюро, рычала от одной мысли, что Чжунли откажется от того сокровища, что им подарила Селестия. Что это за сокровище, ещё только предстояло выяснить, но, Селестия, что для старейшего божества Тейвата время? Да и Венти явно сможет помочь — несносный бард сам не так давно получил метку, то ли в наказание, то ли от милосердия, и как очнулся от своего пятьсот летнего сна потратил сколько-то времени на поиски соулмейта. Чжунли так и не узнал у него, кого же Селестия посчитала парой свободолюбивому Архонту — но об этом Чжунли тоже намеревался спросить при встрече. Осталось лишь дождаться Барбатоса — Венти, сотни лет как Венти, — и задать все вопросы, попросить обо всех одолжениях, и поговорить — нормально, без встреч во снах. Первые звёзды появлялись в закатном небе, воздух был чистым, а тишина настолько густой, что её хотелось взять в ладони, зачерпнув, как пух облаков. Чжунли ждал — и Венти, и ответов на свои вопросы, и какого-то знака — знака большего, чем внезапный подарок от Селестии.