Верни меня домой

      Возвращение в трактир в полной тишине, как и приём пищи. Жан уезжает по делам, ему нужно встретиться с Конни, ещё и Хистория просила заехать, нужен совет по управлению полицией Парадиза. Армин же остаётся сидеть на кровати, читая какую-то книгу, и не обращая никакого внимания на Кирштейна.       Спрингер встречает друга недалеко от корпуса новой полиции, слегка улыбается, радуясь встрече с Жаном. Они не виделись всего два дня, но привычка работать вместе, знать, что твой товарищ цел и невредим всё ещё не отпускает.       — Хочу обрадовать твой кислую мину хорошими новостями, — начинает Конни. — Микаса связалась с Киёми Азумабито, и уже завтра направляется в Хизуру. Она просила, чтобы никто не приходил её провожать, только отдала письма для вас с Армином, — парень вытаскивает из внутреннего кармана пиджака два конверта.       — Хорошо, я ему передам. Как она? — Жан понимает, что для подруги такой кардинальный шаг был тяжелым решением.       — Ну, это сложно объяснить, но она становится похожа на прежнюю Микасу, — усмешка касается губ. — Сильная, уверенная, идущая до конца. Она справится, Аккерман как-никак.       Спрингер провёл рядом с Микасой последнюю неделю. Легкая нетактичность Конни играла только на руку, умение увидеть хотя бы каплю позитива вокруг пришлись к месту. Аккерман сначала не испытывала восторга от подобной компании, но на третий день разревелась в плечо Конни, попросив позже, никому ничего об этом случае не говорить.       — Что ж, это хорошо. Ты пойдёшь её проводить?       — Да, помогу ей в сборе некоторых вещей. Она бережно хранила все подаренные ей мелочи и безделушки. Память об ушедших, и о тех, от кого она уходит сама, — в этом разговоре от беспечности Спрингера нет и следа.       — Хорошо, передай, что мы будем скучать, — «и переживать» так и не срывается с губ Жана.       — Думаю, она это знает. Почему ты такой смурной? Голова болит с похмелья? — усмехается Конни, толкая друга в плечо.       — Армин лишнего надумал. Мы ездили на могилу к Эрену, так он подумал, что я дал ему какое-то обещание. Чуть ли не вознестись, но присмотреть за всеми, — первые спазмы головной боли подступают с необычайной силой.       — Ты ведь и давал ему обещание, разве не так? — недоумевает Конни. — Только обещание оставить его в прошлом и не нести вину, и его «крест» о защите каждого близкого человека, — понимание, что сумасшествие Йегера передалось Кирштейну, дошло до Спрингера уже очень давно.       — Я не обещал. Послал его ко всем чертям, а он рассмеялся, как будто я его суицидником назвал, — Жан закрывает ладонями глаза. Ему физически больно от воспоминаний. Иногда казалось, что лучше бы он помер, как Эрен. Или вместо него.       — Вы всегда были, как кошка с собакой, удивительно даже, — Конни прерывается, видя убитое состояние друга.       — Я не знаю, как всё объяснить Армину. Понятия не имею. Может, он даже слушать меня не станет, — Кирштейн поднимает глаза к небу, на котором снова скапливаются дождевые тучи.       — Послушает, это же Арлерт, ну, — Спрингер хлопает по плечу. — К тому же, это ты. Армин дорожит тобой не меньше, чем Эреном и Микасой.       Весь оставшийся день Жан проигрывает в своей голове разговор с Армином. Как он скажет ему, что они с Эреном никогда не были врагами или соперниками, что всё это время они грызлись лишь из-за того, что в караулах или очередных заданиях от капрала могли пожаловаться на тяготы жизни. Жан знал болевые точки Эрена, а Эрен знал всё о Жане. О том, что Кирштейн тоже говорил с Йегером в путях никто толком и не знал, разве что Конни пришлось рассказать. Только Эрен не хотел, чтобы кто-то взваливал на себя его роль, замещал, копировал.       — Эй, чего ты такой грустный, — какими-то обеспокоено-тусклыми глазами смотрит на него Хистория. В ответ Жан молчит.       Они говорят об устройстве полиции, иерархии в ней, кого стоит ставить во главу, какие законы лучше принимать для благополучия жителей. Райс показывает на карте полицейские посты сейчас, и куда бы хотела их перенести. Кирштейн по мере необходимости переносит красные флажочки, объясняя свои мысли, получая одобрительные кивки. Ещё Хистория хочет обговорить символику формы и полностью вывести из обращения ту, что была во времена военной полиции.       — А ещё, я хотела бы поставить памятник, в честь всех погибших солдат за годы сражения с титанами. Знаю, плохая идея, но — Кирштейн прерывает королеву, не слушая объяснений.       — Мне кажется, некоторым он необходим, — качает головой Жан.       Они оба понимают, о ком идёт речь. Капитан Леви потерял слишком многих. Особенно уход Эрвина и Ханджи подкосили его состояние.       — Это будут крылья свободы, — с какой-то сталью в голосе выдаёт Хистория. Выбор правильный, выбор символичный.       Дорога в трактир выдаётся долгой, угрюмой и наполненной лишними мыслями. Хочется всё бросить, заседлать коня и уехать к матери, человеку, который точно его ждёт. Вот только будет ещё хуже, когда она полезет с расспросами, Жан снова вскипит, ударит кулаком по столу и уйдёт в свою комнату или вообще из дома. С Армином там будет легче, наверное.       Кирштейн не поднимается в снятую комнату, а идёт подобие столовой, заказывая еду и немного выпивки. Вино он теперь не переносит. Алкоголь приятно бьёт в голову, но боли не заглушает, как и мыслей. Расплатившись за ужин, Жан поднимается в комнату. Там, рядом зажженной свечой сидит Армин, смотрящий куда-то в одну точку перед собой. Сначала Кирштейн и не понимает, зачем свеча, однако понимание, что уже почти полночь приходит с темнотой за окнами.       — Тебя долго не было, — тусклым голосом выдаёт блондин.       — Было много дел.       — Ты обиделся из-за моих слов? — вскидывает голову Арлерт. Глаза покрасневшие, будто он плакал, или сильно тёр во время чтения.       — Нет, я, правда, был занят, — Жан игнорирует свой внутренний голос, который заставляет спросить, всё ли хорошо.       — Раз так, — лицо вновь завешено светлыми волосами.       — Хистория просила советы с организацией полиции и рисовкой плана постов, — как будто самому себе говорит Кирштейн. — Конни кое-что передал нам, — скидывая с себя пиджак, парень ищет конверты в карманах.       — Нам?       — Да, нам. Это от Микасы, — Жан протягивает Армину небольшой конверт, подписанный его именем.       — Я должен читать его вслух? — разворачивая письмо, блондин поглядывает на друга.       — Нет, это твоё. У меня другое, — как бы в доказательство, показывая второе письмо.       Арлерт разворачивает лист бумаги с мелким неразборчивым почерком Аккерман. «Армин, надеюсь, что тебе передали это письмо в целости и сохранности. Я уезжаю в Хизуру, лучшего выбора у меня нет. Там меня смогут занять изучение страны, дел, переговоры и возможное вступление в статус королевы Хизуру. Если нет, я не останусь без дела. Я очень надеюсь, что у тебя всё хорошо, и ты не винишь себя в случившихся событиях. Я уверена, что рядом с тобой сейчас Жан, на которого ты можешь положиться. Я желаю тебе только лучшего, и уверена, что всё так и будет. Вечно твоя подруга, Микаса» Армин отрывает взгляд от письма и долго смотрит на Жана. Тот, подвернув под себя длинные ноги, и согнувшись над листком бумаги, хмурит брови, вчитываясь в текст. «С самого начала письма хочу сказать тебе спасибо, что поддерживаешь и меня, и Конни, и Армина. Ты оказался действительно, надёжным человеком, каким показал себя с самого начала в разведке. Я знаю, что ваши перепалки с Эреном всегда были просто постановкой, вы были верными товарищами и хорошими друзьями. Что касается Армина, который, я уверена, сейчас находится рядом с тобой, то ты всегда смотрел на него по-другому. С заботой, нежностью, трепетом. Поэтому, я обращаюсь к тебе с просьбой присмотреть за ним хотя бы в первое время. Ты прекрасно знаешь и видишь, что он сейчас чувствует. Я доверяю тебе. Удачи, Микаса»       Кирштейн пробегается глазами по тексту ещё раз, отрываясь, ловит на себе обеспокоенный взгляд голубых глаз.       — Она, правда, уехала? — Жан лишь кивает. — Надеюсь, она там будет счастлива, — трёт глаза Армин, откидываясь на подушку.       — У неё всё будет хорошо, не беспокойся.       — А когда всё хорошо будет у нас? — смотря в потолок, спрашивает Армин, и этот вопрос давит Кирштейну на виски.       Армин всхлипывает, тут же прикусывая губу. Жан видит, как по щеке катится слеза. Он не может видеть, как друг находится на грани. Арлерт итак всегда глушил в себе эмоции и чувства, пряча за ответственностью, доброй улыбкой, силой духа. Сейчас перед ним сломанный девятнадцатилетний мальчишка. Не выдержав, Жан встаёт со своей кровати, заключая блондина в объятия, где он уже не сдерживается. Плачет, не заглушает всхлипы, говорит, что должен был умереть тогда, вместо Эрвина, и что пользы от него никакой.