Lighthouse

      Чонгуку, оказывается, сложно смириться с некоторыми вещами. Он всегда добивался своего, получал по заслугам и старался, и если что-то вдруг не получалось, значит, выкладывался не на полную. Но случай с семьей и тем более с Юнги, видимо, не в счет.       Убитый горем подросток вернулся домой только когда выплакал все у берега и немного успокоился. На утро, заметив странное и неожиданное состояние друга, Тэ сразу же отправился к Чимину, разузнать что и как, но и тот не знал причины. Пак предложил сходить в одно место, где раньше частенько пропадал — это оказался клуб на другом конце набережной, где один его знакомый иногда пропускает подростков порезвиться. И Чонгук согласился.       Моментом Чон решил упиться от горя и несправедливости жизни. Он не знал, но задумался об этом, сидя за столиком и выпивая очередной бокал чего-то вяжуще-крепкого, подсунутого Чимином. Может, виной всему является скудность его стараний и нежелание бороться до последнего, что и привело к тому, что он имеет сейчас?       Голова идет кругом и сидящие, о чем-то весело болтающие между собой друзья не замечают состояния явно перебравшего с выпивкой Чонгука, когда сами почти такие же. Никто не учил их мере, и Чону кажется, что точных пропорций, благодаря которым можно было бы понять, в какой момент вероятно забыть все, ранее произошедшее, упившись алкоголем, чтобы после начать жизнь с чистого листа, а в какой нет, просто не существует.       В таком развязном состоянии у Чонгука адреналин бьет в голову и проступает неслыханная смелость. Он пропихивается к танцполу, игнорируя возгласы друзей и некоторых людей рядом, и танцует без всякого стеснения. Качает бедрами в такт музыке, то поднимая руки ввысь, то опуская их, касаясь охваченного жаром собственного тела. Чон потерял контроль над собой и своими действиям еще до момента, когда оступается и виснет на незнакомой девушке рядом. Она и не против: притягивает подростка ближе и целует его, страстно и мокро. Вот как ощущаются ночные интрижки, когда никто никому ничего не должен, ничем не обязан и ни к кому ничего не испытывает. Но Чонгуку такого не хочется, ему неприятно. Он насилу отлипает от незнакомки, которая тоже сильно пьяна и сторонится, находя взглядом силуэт, крайне похожий на Юнги. Чонгуку хочется, чтобы внутри порхали бабочки от прикосновений и поцелуев, чтобы все было искренне, без лжи.       Музыка давит на виски, тело уже не слушается разума и Чонгуку, кажется, теперь все время будет мерещится Юнги. Чон медленно подходит к барной стойке, где сидит «знакомый» парень и пытается прийти в себя, хлопая по и без того румяным от алкоголя щекам, чтобы понять, реальность это или иллюзия. Он садится на соседний табурет, пристально рассматривая смотрителя, а тот глядит на мальчишку в немом изумлении. Голова начинает болеть из-за звенящей в ушах музыки. Ему бы уединиться где-нибудь, дабы спокойно созерцать черты лица перед собой, которые он, кажется, нарисовал со всевозможных ракурсов в альбоме.       Юнги молчит, потягивая из стакана. Мираж это или нет, Чону в данный момент плевать. Ему становится невероятно спокойно и безмятежно на душе оттого что он, наконец, видит Мина. Кажется, что большего для счастья и не надо, ведь он не в силах что-либо изменить.       А может вчерашний побег был ошибкой?       В легком сиреневом свете от прожекторов и вывесок лицо Мина выглядит волшебно.       Следовало ли Чонгуку признаться в том, что он почувствовал нечто большее, чем простые приятельство и дружбу что, возможно, были между ними?       То, как парень смотрит на школьника, как прячутся его карие глаза под светлой блондинистой челкой, сводит Чонгука с ума.       Может, Нана была инициатором этого поцелуя, а Юнги не хотел? Надо было разобраться, что между ними прежде, чем строить собственные теории.       От этих мыслей тяжелеет голова, Чонгуку не становится легче. Он сам все заварил, а теперь расхлебывает. Но сейчас все равно, лишь приглушенный звон в ушах и раздающийся эхом голос Юнги. Как же хочется услышать заветные слова о взаимной симпатии или хотя бы возможности попытаться. Чон — обреченный и глупый романтик, где-то в глубине души искренне верящий в любовь с первого взгляда и счастливый конец. Но его всегда «отрезвляют», говоря, что в жизни такого не бывает.       Почему именно Юнги стал тем самым? Потому, что у Чона появилось влечение к людям своего же пола или потому, что он не такой как все? Или, может, потому, что в них есть нечто схожее?       Мин трясет Чонгука за плечо, пытается разговорить, а тому слишком хорошо. Он пьяно улыбается, купаясь в своих фантазиях и мечтах. Раньше алкоголь не действовал на него так. Все сводилось к быстрой отключке, а на утро — к свиданию с унитазом. Сейчас же невероятно прекрасное чувство легкости и очень правдоподобная галлюцинация, с которой не хочется прощаться.       Чонгук невесомо касается пальцами чужой щеки, проверяя, но так, чтобы эта иллюзия никуда не исчезла. Мягкая и теплая, совсем как настоящая. Затем губы, влажные от выпитого алкоголя. Все настолько реальное, что отныне Чон решает пить почаще, лишь бы видеть знакомое лицо. Так вероятность быть ближе и «счастливее» станет выше, чем сейчас. Чонгука манят губы Юнги, который до сих пор пытается что-то втолковать ему, но он не слышит. Если этот мираж исчезнет, то только под утро и только после того, как Чон совершит кое-что непоправимое.       Подросток пододвигается ближе, практически вплотную и заглядывает в карие глаза. У Юнги они особенно красивые и такие глубокие, что Чон готов сейчас же в них утонуть.       — Что ты делаешь? — доносится шепотом до Чонгука.       Действия лучше слов. Чон, собирая всю смелость, что имеет в данную минуту, целует его. Неумело, как чувствует. Этот поцелуй обжигает, и не только из-за чего-то весьма крепкого на губах Юнги. Чонгук чувствует легкое головокружение от нахлынувших волной ощущений. Вот, как он хочет: целовать того, к кому испытывает чувства, через поцелуй рассказать все то, что скрывает, показав то, насколько сильно и без ума он от любимого человека. Эта мысль сносит Чонгуку крышу и он отчаянно пытается быть смелее в своих действиях, проникая языком меж чужих приоткрытых губ, ненароком стукаясь о ровные края зубов, задевая влажное нёбо и вырисовывая на поверхности незамысловатые узоры. Кажется, что время длится целую вечность. И ему, по правде говоря, очень сильно бы этого хотелось.       В реальности все длится не более минуты и заканчивается, когда, по мнению Чона, иллюзорный Мин отталкивает его, двигая в сторону. А у мальчишки на душе стало легче, но это до поры до времени.       Чонгук под градусом, сердце ходит ходуном и вот-вот выпрыгнет из груди. Он возбужден, взвинчен до предела и кто бы перед ним ни был, готов ему отдаться. Подросток словно через толщу воды слышит, как Юнги растерянно выругивается. Вовсе не соображая, тот вешается на шею парня так, что ему приходится поддерживать его за талию во избежание падения.       — Юнги… — тянет Чонгук пьяно. — Если ты иллюзия, то прошу, не исчезай, пожалуйста, пока я не усну, хорошо?       Мин замолкает и, придерживая мальчишку, выводит того на улицу. Чон не в состоянии справиться сам, поэтому плетется с ним.       Спасительный ветер дует, ударяя в лицо холодным потоком. Это приводит Чонгука в чувство, но не до конца. Он пытается идти в темпе с Юнги, но его ноги заплетаются и они чуть не падают пару раз.       — Где твой дом? — спрашивает Мин.       — Там же, где и твой, — развязно отвечает Чон, улыбаясь своим словам.       Его уют, покой и спасение у маяка, а не в месте, что обычные люди привыкли называть домом.       Этот ответ явно не понравился Юнги, но другого варианта, кроме как тащить подростка к себе, нет. Иначе это тело пришлось бы либо оставить на улице, либо в клубе.       Чонгук вдыхает прохладный ночной воздух, но он не отрезвляет его, а может это ему просто хочется так, и тянет носом запах алкоголя, исходящий от них двоих. На улице темень и лишь одинокий, бледный свет ночных фонарей освещает дорогу в дуэте с луной, застывшей над головами.       — Юнги, луна сегодня красивая, правда? — спрашивает Чон, смотря на усыпанный мириадами звезд небосвод.       Смотритель отвечает глухой тишиной. Чону все больше нравится эта ночь, хотя он знает, что под утро будет о многом сожалеть.       Спустя долгие минуты для обоих (только для одного это сродни мучению, а для другого, как в сказке), они оказываются в доме. Юнги еле дотаскивает тяжелое тело подростка до комнаты, где усаживает на кровать. Чонгук до сих пор навеселе и ему кажется, что все вокруг него лишь разыгравшееся воображение.       — Юнги, давай сыграем? — внезапно говорит Чон, чем сбивает с толку.       — Ты сейчас не соображаешь нормально, — выдает смотритель, застыв в шаге от мальчишки.       Мин устал волочь Чона на себе и ему нужно немного времени, чтобы перевести дух, собравшись с силами. Мальчишка давно не легкий, а Юнги совсем не в той форме, чтобы нести его.       — Почему же? — икает Чонгук, а затем хихикает, откидываясь на кровать. — Я сейчас все могу! Давай сыграем в «правда или действие»? Тебе понравится! Я как-то играл в эту игру с Чимином, но мы так и не доиграли, потому что он напился, — смеется подросток.       — Правда или действие? — слышит Чон.       У парня внутри все разгорается с новыми силами и он чуть ли не подпрыгивает на месте, как неугомонный после игры ребенок, вновь опускаясь на кровать.       — Действие! — надеется на новый поцелуй.       — Я тебе сейчас принесу воды, а ты должен все выпить, хорошо?       — И это твое действие? — в ответ получает кивок. — Слишком легкое. Ну ладно, так и быть.       Юнги исчезает и вскоре возвращается к подростку со стаканом прохладной воды и тазиком, который ставит у постели. Чонгук залпом выпивает содержимое, чувствуя, как неприятно похолодело внутри, но желание продолжить никуда не исчезает. Он отдает стакан обратно и на сей раз задает свой вопрос:       — Правда или действие?       — Правда, — Мин не намерен играть в это, но нужно как-то разузнать о состоянии подростка, которому желательнее уснуть и не блевать в его комнате.       — Юнги-хен, что между тобой и Наной-онни? Вы встречаетесь?       — Нет, — отвечает смотритель.       — Слава богам! — выдыхает мальчишка с облегчением. — Я то думал, что вы вместе. Теперь у меня точно есть шанс завоевать тебя!       — Завоевать меня? — удивляется Юнги, хотя для него это уже не новость.       — Да, — ресницы Чонгука слегка подрагивают, глаза хотят сомкнуться. В комнате становится невыносимо жарко. — Тебя не так просто привлечь, знаешь? Ты какой-то загадочный и мне иногда кажется, будто ты и не отсюда вовсе, неземной какой-то… Жарко тут.       Чонгук чувствует, как горит тело, и немедленно снимает с себя футболку. Но от этого не становится легче, он продолжает избавляться от одежды, пока не остается в одних боксерах. Юнги силится его остановить, быстро перехватывая чужие запястья. Чон поднимает помутневший взор, смотрит на Мина в немом ожидании и, кажется, может разглядеть в нем то, чего не видел никогда ранее — влечение. Жаль, что он забудет об этом, когда проснется. А сейчас ему весело от происходящего.       Чон тянется к смотрителю за поцелуем и тот что есть сил толкает его на кровать, чтобы потом укрыть одеялом. Не получается. Чонгук, кажись, вцепился в Юнги всеми четырьмя конечностями и повалил за собой. Мин пытается выбраться, но это несет за собой провал. Он сдается. Несмотря на то, что между ними всего один слой одежды смотрителя, Чон чувствует его дыхание на своей обнаженной коже. Ему комфортно, вот бы так всегда. Рядом любимый человек, которому доверяешь и готов отдаться.       — Полежи со мной так немного, — просит он.       Голова Чонгука касается подушки, тотчас окутанная дремой. А Юнги ничего не остается, кроме как дождаться, пока подросток, наконец, заснет. Между их лицами остаются жалкие миллиметры и Чон готов поклясться, что смотрел бы на это лицо целую вечность. Жаль, что для кого-то вечность — это до самой смерти, а для кого-то минуты перед тем, как забыться.       — Мне так хорошо с тобой, — сонным и тихим голосом признается Чонгук, и Юнги сосредоточенно вслушивается. — Не хочу к маме, и к папе тоже. Хочу только с тобой, Юнги. Можно я останусь здесь навсегда? Меня никто не ждет. Я никому не нужен, понимаешь? Все говорят, что любят меня… но они заставляют меня выбирать. Это так нечестно… Если бы они любили, то не ставили бы меня перед выбором, верно? — он зевает и, закрыв глаза, поудобнее устраивается на юнгиевой груди.       — Так можно мне остаться? — и совсем тихо добавляет. — Я сделаю все ради этого… и того, чтобы ты полюбил меня.       Чонгук засыпает. Он знает, что его будут искать друзья, а мать и бабушка переживать. Он уверен, что когда проснется, то будет прятать стыдливый взгляд, не в силах больше смотреть в глаза маячника. Но все это беспокоит его в последнюю очередь. Ведь то, что ему важно — это он и Юнги, мирно спящие в одной кровати в эту странную для них обоих ночь. А остальное не имеет значения. Все будет завтра.