Зависимость

      Прохладный ветер заставлял ёжиться из-за промокшей одежды. Тёмные густые тучи скрыли своими толстыми тушами небесное полотно, а в лужах плясали жёлтые блики от ещё не погасших фонарей, то и дело искажаясь и извиваясь. Изредка проносились машины, поднимая в воздух дождевую воду, и та с глухим звуком разбивалась о дорогу. Тихий шелест ещё не опавшей листвы приятно успокаивал, своей таинственной мелодичностью. Мокрый асфальт тихо шаркал под подошвой.       Парень шёл не торопясь, напевая незатейливую мелодию себе под нос. Людей практически не было, что радовало, ведь именно их отсутствие придавало улицам свою тихую, безмолвную атмосферу. Ранний рассвет. Когда земля только-только освещается солнечным светом, знаменуя начало нового дня.       На ещё тёмном небе, яркими малиновыми цветами вспыхнули пышные облака. Их совсем недавно ревностно скрывали тусклые звёздочки. Где-то совсем близко крикнула ворона, тут же умолкнув, больше не нарушая грустное молчание каменных джунглей.       Илья остановился, запрокинув голову вверх. Колючий ветер неприятно защипал мокрое лицо. Пальцы он уже давно перестал чувствовать. Не спасали даже карманы, в которых он так старательно прятал руки от жестокого холода. Мазелов улыбнулся, рассматривая романтичное, слегка тоскливое окружение. Сегодня ему некуда торопиться. Можно и прогуляться. В полнейшем одиночестве впитать в себя печаль пустого города. Поразмышлять о своих действиях, поступках, мыслях. Что изменилось, и что осталось неизменным. На всё это небольшой запас времени, ведь не очень хотелось погрузиться в чертоги разума слишком глубоко. Чем глубже спускаешься, тем дольше выползать наружу. Особенно если внутри тебя всё доверху заполнено липкой трясиной, затягивающей обратно. На самое дно.       Постепенно, нежная атмосфера стала рассеиваться. Участился проезжающий транспорт, проходящие мимо люди. Небо потеряло свои нежные тона, постепенно заливаясь естественной голубизной. Илья грустно вздохнул, вытянув телефон из кармана. Пора возвращаться. Нельзя заставлять любимого ждать так долго. Мазелов криво улыбнулся своим мыслям.

***

      Григорий лениво приоткрыл тяжёлые веки, тут же смыкая их обратно. По какой-то причине болели глаза, из-за чего было не очень комфортно. Тело странно ломило, даруя ощущение слабости. Гриша уткнулся лицом в подушку. Парень повёл рукой в сторону. Это действие сопроводилось коротким звоном. Рофлер тут же подорвался, широко распахнув очи. По привычке огляделся. По лицу поползла нервная улыбка, которая скорее походила на нездоровый оскал. Григорий усмехнулся, рассматривая цепи на запястьях. На шее висел довольно лёгкий металлический ошейник. Помещение изменилось. Ещё одна новая комната, в которой также не было ни единого окна, но при этом царила свежая прохлада. Простой ремонт, в виде однотонных обоев, и чуть ли не самого дешевого линолеума.       Единственным освещением была лампа, стоящая на столе в другом конце комнаты. Светила она так тускло, что оглядеть оставшуюся часть помещения было невозможно. Желтоватое освещение выхватывало из мрака несколько ступенек, ведущие наверх. Рофлер схватился руками за цепь. Что он здесь делает?! Он снова глубоко вздохнул. Кожа покрылась мурашками. Стало как-то беспричинно холодно. Гриша нервно хихикнул, что было силы рванул цепь на себя. Ничего не случилось. Только боль в запястья от такого резкого действия.       В гнетущей тишине отчётливо слышались приближающиеся неспешные шаркающие шаги. Тяжёлое дыхание вырывается изо рта. Хоть и было достаточно свежо, кислорода как будто бы не хватало, и каждый вдох давался очень тяжело. Ручка тяжело опустилась. Тихий скрип двери. Полоска света блеснула в глаза пленника. Глухие шаги по лестнице.       Григорий сжал в руке ошейник. Теперь он наконец мог посмотреть в уже такое знакомое лицо. Илья выглядел довольно расслабленным и спокойным. Парень хмыкнул, снова дёрнув металлическое украшение на шее. Непонимание. Он сделал всё, о чём его просили. Не воспользовался ни одной возможностью побега. Что опять не так? Мазелов положил руку на щёку друга, поглаживая. Постепенно пальцы перебрались к волосам. Рофлер хотел задать вопрос, но его в очередной раз опередили: — Ты любишь меня?       Поинтересовался вдруг темноволосый. Рофлер вопросительно поднял взгляд. А противнее тот факт, что он не может ответить “Нет”, ведь это было бы явно ложью. Но и вариант “Да” был слишком однозначным. С одной стороны, это тот, из-за кого жизнь ушла под откос, а с другой. Что-то по своим причинам тянуло к этому психу. Пальцы сжимают пряди, оттягивая их. Не больно, но ощущения так себе. — Ты любишь меня?       Снова повторяет Илья, повышая тон. Голос дрогнул. Ощущается его нетерпение. Рофлер запрокидывает голову усмехаясь. — Да.       Сухо отвечает Григорий. Он всё ещё не понимает, чего от него хотят. Мазелов отпускает руку. Удар в нос. Горячая кровь потекла по лицу, срываясь с подбородка, затекая в губы и неприятно оседая на языке. Коряков улыбается, оголяя зубы. — А так? Ты всё ещё любишь меня?       Илья хватает друга за шею, валит на кровать, всё так же снимая его горло. Рофлер безразлично провёл рукой под носом, размазывая кровь по лицу. Парень тихо шмыгнул, пытаясь хоть как-то облегчить себе процесс дыхания. — Да.       Снова повторяет Григорий улыбнувшись. Ну, насколько это позволяло сделать невозможность нормально дышать. Мазелов хмыкнул, нервно посмеиваясь. — Я убил твою подругу. Я решил тебя нормальной жизни. Ты же ненавидишь меня. Я прав?       На одном дыхании проговорил Коряков шумно дыша. — Рано, или поздно, я бы доверился тебе. И тогда ты ушел бы. Оставил меня одного!       Ещё один удар, только теперь в скулу. Рофлер приглушённо вскрикнул, сжимая зубы и жмурясь. — А теперь ты не уйдешь! Прости, но я просто хочу… хочу, что бы не бросил меня! Я знаю, я, я обещал, что не сделаю тебе больно. Но, я не могу. Я не могу по другому! Я держался как мог! Я правда старался! Я не могу заставить тебя любить меня. Мне это больше не нужно. Я хочу, чтобы ты испытывал ко мне хоть что-то! Даже если это ненависть. Просто… я       Коряков разжал пальцы, упав на грудь своего парня. Всё тело трясло. Сердце бешено колотило, отдавая пульсом в виски. Илья уткнулся носом в чужую шею.

***

      Гриша был первым и единственным, кого он любил по настоящему. Без притворства. Уважение личных границ. Да хуй он клал на этот фактор. Ему всегда хотелось быть единственным. Единственным, кому бы он доверял, единственным, кого бы он обнимал бы при встрече. Тем бы на кого он тратит сто процентов своего времени.       Единственным, при ком бы он счастливо улыбался. Общался бы только с ним, игнорируя существование кого-то ещё.       Он был готов отдавать всего себя без остатка. Да он готов был бросаться ему в ноги, если бы их отношения хоть немного напоминали нормальные. Если бы Рофлер любил его в ответ. Мазелов бы хоть на колени встал перед ним у всех на глазах, и молил бы о прощении, если бы случайно обидел.       Но его не любят. Случилось же так. Влюбиться в мудака с самооценкой высотой в небоскреб. И такой же пышной гордостью. Но Илья не может получить этих теплых чувств. Тогда почему бы не стать тем самым монстром, которым Рофлер вообразил Мазелова. Проявлять любовь через насилие. Тяжело, но неисправимо.

***

      Ещё один удар по лицу. И ещё. И снова разбитые губы и нос. Мокрые от слёз глаза, в коих читалась только злость. Как в первый раз. Это лучше. Это лучше, чем поцелуи без чувств. Пустые улыбки. К черту. Пусть хоть злость будет настоящей. Пылающая в груди ненависть. Возможно Гриша найдёт способ выбраться, или как-то убить Корякова. Или сам Мазелов не рассчитает силу и самостоятельно лишит жизни объект своего обожания. Плевать!

***

      Илья с интересом рассматривал залитое кровью лицо, после хмыкнув, опускается, контрастно нежно втягивая поцелуй. А Гриша и не против. Слабо, но отвечает. Вкус железа странно возбуждает, и начинает кружиться голова. Рофлер агрессивно сжимает ткань одежды партнёра, притягивая его к себе.       Мазелов отстраняется. Поднимается. Отряхивает худи. В последний раз на запыхавшегося недоумевающего друга. И молча выходит, попутно щёлкнув переключателем, включая свет.       Хлопок двери.