Ugliest smile I have seen

      Кэйа рассеяно проводит пальцами по влажному камню стен, словно ища потайной рычаг, зацепку, чтобы хотя бы попытаться выбраться. Но тщетно, и ему начинает казаться, что этим он занимается лишь для видимости любой мало-мальски полезной деятельности, дабы занять разум. Камни грязные, кое-где покрыты мхом или же их скрывают вьющиеся растения, стелющиеся живым ковром по полу. Капитан зарывается в них по локоть, стараясь нащупать, возможно – жалкая надежда – дверь, но напрасно. — Как интересно. Кэйа чувствует лишь лёгкое раздражение, с нарастающим упорством ища взглядом меч, с помощью которого смог бы разрубить эту живую завесу. Но ножны пусты, да и способности отчего-то не работают. Кэйа невольно сравнивает себя с ребёнком, не знающим, как исправить положение, хотя вариантов масса, – но для каждого он слишком слаб.       Щёки неприятно холодит, когда один из вырванных голыми руками стеблей хлещет его по лицу. Корни задели тонкую кожу века, и Кэйа моргает слезящимся глазом, слыша за спиной насмешливое фырканье и преувеличенно сочувственный голос: — Больно, наверное, а? — Заткнись, — беззлобно бросает он, не оборачиваясь, — лучше помог бы. — И правда. Прикосновение чужой руки – огненный отпечаток. Обжигающий, ласкающе тёплый, по всему телу будто проходит слабый электрический разряд. Приятная усталость растекается по сведённым в напряжении мышцам, по сжатым в раздумьях ломким пальцам, заставляет оторвать бездумный взгляд от пола и посмотреть перед собой. Капитан давно не ощущал себя отдохнувшим, но сейчас он словно проспал несколько дней. — Откуда такая уверенность, что именно ты являешься Кэйей?       Он недоумённо хмурится, стараясь обернуться, но тело будто деревенеет. Его обхватывают поперёк талии, сцепив руки в замок на животе. Становится немного сложно дышать, но опасность не ощущается. Некто обходит его сбоку, кладёт голову на плечо, и волосы слегка щекочут кожу шеи. От них приятно пахнет, чем-то до боли родным, знакомым, и капитан прислоняется головой в ответ. Он уверен, что ему тоже улыбаются той самой улыбкой, которая только для него – давно позабытое чувство осколочками скребёт в груди, взрываясь крошевом нежности. Как бомбочки Кли, растекаясь угасающим пожаром ядовитой привязанности. Потерянный-потерянный-потерянный. — Мы всегда были смелыми, верно?       Кэйа кивает своей абсолютно идеальной копии. Безмятежность сквозит в каждом его малейшем движении, ему не хочется отталкивать, нет – как никогда ощущает себя цельным. Он видит детальность вплоть до подживающей царапины на локте, которую получил только минутой ранее. Забавно. — Но всё равно позволяешь усталости вести, — лёгкий укор, — мне не нравится, когда ты становишься таким. — В последние дни, — спокойно признает Кэйа, даже не задумываясь, — я был бы не прочь убить нас каждую минуту. Прилив сил издевательски сходит на нет, словно назло показав – это временно, на самом деле ты устал, безумно устал. Хочется лишь свернуться клубком, подобно змее, пожирая себя самого тихой ненавистью. За всё: лицо, положение, за свою дурацкую приевшуюся слабость, да и сам факт существования подойдёт. Хотя, последнее как раз-таки самое явное. — Как думаешь, многим было бы лучше без тебя, а? Впрочем, — горечь улыбки, — можешь не отвечать.       Шелестящий смешок. Это – его отношение к правде, она неприглядна, может, и уродлива, но Кэйа в силах признать, когда самого от себя блевать тянет. В особо плохие дни ему хочется вытолкнуть саму сущность себя, даже если он и останется после этого в луже крови полумёртвый. Смешно, наверное, да, он и сам посмеялся бы. Ещё бы – собственное до глупого точное отражение смеётся над его же желанием сдохнуть. В какой момент ему это стало нравиться? Самому себе не нужно врать, все оправдания – лживы, отговорки – эфемерны, да и лестью не проймёшь. — Наверное, — притворно трагичный вздох, — тут я должен сказать, что мне жаль? — Попробуй, — Кэйа фыркает, пожимая плечами, — мало что изменит, знаешь ли. — И правда.       Двойник повторяет его жест, хоть и немного дёргано. Его глаз, блестящий бездумностью, цепко следит за мимикой, движениями – будто ему это в новинку. — В последние дни, — усмехается он, отступая, — мне больно. Каждую чёртову минуту. Двойник пятится назад, пока не упирается в стену. Кэйа оглядывается, против воли следуя за ним, слыша свои шаги, что гулким эхом отдаются в помещении, которое едва освещают свечи. Он видит себя же, прижавшегося к камням, запутавшегося в плюще. Комната будто давно позабыта, и лишь одно маленькое окно почти под крышей впускает свежий воздух в эту затхлую сырость. Кажется, снаружи теперь идёт ливень, и по стене стекают струйки влаги. — Иди сюда.       Рыцарь подходит почти вплотную. Ему улыбаются, и он с презрением отмечает – ломанная улыбка, готовая вот-вот сойти с дрожащих губ, перерастая в беззвучную истерию. Только успеваешь глотнуть свободы, упиваясь иллюзорным благополучием во всех смыслах, как очередной приступ затяжной самоненависти заставляет задыхаться от безысходности, вновь сковывая и вынуждая привыкать жить, барахтаясь в попытках подняться. — В тебе преломляются лучи, — протянутые мокрые руки, расфокусированный взгляд, — и мы запутались настолько, что не разобрать, где можно ещё собрать, а где уже не спасти. Ему внезапно уютно в коконе. Растения обвивают плечи, как и влажные чужие волосы. Плющ словно растёт с каждой секундой, прорастает из малейшего обронённого на голые камни семечка, его лозы тянутся к Кэйе, оплетая шею двойника, сжимая почти заботливо. Острые края листвы прорезают кожу, и тишину комнаты нарушает рваный вздох. — Завтра будет лучше, — надрывный смех, до боли в горле, — будет лучше. Кэйа мотает головой, вжимаясь в объятья, лишь бы не видеть чужой крови. Их общей крови. — Когда будешь умирать, — пальцы сжимают сильнее, — просто вспомни о том, что я всегда рядом. Сердце глухо бьётся, не ускоряясь, и Кэйа лишь прикрывает глаз, повторяя про себя эту фразу. Зачем, он и сам не понимает, зная лишь одно: нужно не забыть хотя бы это.

***

      Кэйа жмурится, потирая лоб. Веки тяжёлые, и он поминутно зевает, смаргивая выступающие слёзы. — Смешной ты, — отворачивается лекарь, пряча улыбку, — раз думаешь, что всё настолько просто. — О, я уверен, что это очень занимательно, — недоверчиво и почти раздражённо, — поясни мне, раз я такой глупый. — Мой долг – помочь. Я всего лишь сказал, что это дело не одного дня. Как, впрочем, — он показательно постучал пальцем по щеке с задумчивым видом, — а, точно! Как я и говорил тебе уже вчера несколько раз. Якоб ставит перед ним бокал со слегка шипящей жидкостью. От неё приторно пахнет ягодами, и, отпив глоток, Кэйа морщится – напиток с осадком и пресный. — Гадость. — О нет, капитан открыл, что лекарства не все вкусные, — преувеличенно трагично вздохнул Якоб и, не выдержав, прыснул, потрепав полулежащего на столе Кэйю по волосам, — как дитя малое. Кэйа досадливо морщится, уткнувшись лбом в прохладную поверхность. Прекрасно понимая, что ведёт себя глупо, он не может найти в себе какую-то другую реакцию, кроме глухого раздражения и нервозности. Всё с самого утра как-то не так, восстановление то ли идёт, то ли нет, а ему мучительно хочется вернуться в привычный ритм жизни. Подобие эйфории, нахлынувшее в первый день, растворилось, не оставив и следа. Или, может, пришло чёткое понимание – пора уходить. У него есть долг, в конце концов, который нужно исполнять. И люди, которые будут беспокоиться из-за его исчезновения. — И это мне говорит тот, кто общается с деревьями, — устало буркнул он, приподнимаясь и пристально посмотрев на убирающегося лекаря. — Ауч, — всплёскивает руками тот, задевая чашку и чуть не смахивая её на пол, — вы ранили меня в самое сердце, сэр Кэйа. Но если серьёзно, это просто снотворное, раз уж ты не можешь спать из-за кошмаров.       Кэйа кивает, но на его лице – тень настороженности. — Ты не мог бы, — он подбирает слова непривычно аккуратно, — сегодня сделать ещё несколько порций? С собой, — смех натянутый, — вдруг произойдёт чудо и мне это поможет. — С собой? — повторяет Якоб, обернувшись. Он облокачивается спиной на стол, в недоумении склонив голову набок. Кэйа невольно проследил за этим жестом, отмахиваясь от вспыхнувшей грусти – он отчасти успел привыкнуть к привычкам этого почти ребёнка, — ты собрался… — Уходить. Да, — рыцарь ерошит волосы, от неловкости не зная, куда себя деть, — кажется, я злоупотребляю гостеприимством. Да и тебе, наверное, надоел уже. — И ты, конечно, великодушно решил сам, что мне удобно, а что нет. Якоб нахмурился, нервно кусая губы, но, прикрыв глаза, выдохнул. Он весь – натянутая струна, готовая вот-вот порваться, издав последнюю ноту горечи. Но вот прошла секунда, и юноша расслабился, чуть сгорбившись. — Хорошо, — от недавнего веселья не осталось и следа, голос потускнел, — я понял. Жаль, конечно, — кривая усмешка, — но, в конце концов, мы ещё сможем увидеться когда-нибудь. Кэйа закивал, так же криво улыбаясь в ответ. Тишина в гостиной стала почти ощутимо тяжёлой, давящей. Якоб, звеня склянками, молча отмеривал порошки, мелко нарезал какие-то травы, пока рыцарь раскрыл наугад взятую книгу из шкафа – так, только руки занять и создать видимость сосредоточенности. Как открыл, так и остался на этой странице.       — Знаешь, — лекарь, кажется, сам испугался тому, как громко прозвучал в атмосфере взаимной неловкости его голос и запнулся на миг, — знаешь, я… В последнее время думал, что бесполезен. Тихая спокойная жизнь – это не плохо, но отнюдь не когда ты жаждешь поделиться ею хоть с кем-то. Кот, конечно, сгладил углы. Он смахнул порезанные листья в миску и, взяв полотенце, стал слишком тщательно вытирать руки. — Светяшка хороший собеседник, — еле слышный смех, — всегда выслушает. Жаль, не ответит, но, готов поклясться, ему было бы, что сказать. Скорее всего, отпускал бы шуточки, поддразнивал меня. — Никого похожего из людей нет на примете? — усмехнулся было Кэйа, запоздало спохватываясь: описание кота уж очень в чём-то походило на него самого. Это понял и Якоб и, смерив его непонятным взглядом, снова отвернулся.       — К вечеру всё будет готово. Можем выехать сегодня же, если ты торопишься, или утром. Если хочешь знать моё мнение – завтра куда лучше. С новыми силами, без спешки. Нам до Мондштадта почти день пути, если позволит твоё состояние – чуть меньше. — Думаю, ты прав, — Кэйа потянулся, ощущая лёгкую разбитость, — лучше так. — О, я знал, что ты согласишься, — улыбнувшись, Якоб кивнул в сторону двери, — раз так, иди лучше передохни до ужина. И только когда Кэйа уже было взялся за дверную ручку, до него дошёл смысл полностью и он замер, потрясённо выдыхая: — Ужина? Уже... так поздно? — А ты и не заметил? — весело отозвался лекарь, отмывая нож от сока растений, — хотя да, большую часть дня ты спишь. Но не переживай ты так, значит, это нужно твоему организму. Естественная реакция. Кэйа в ответ лишь молча качнул головой в знак согласия, на что Якоб, заметив нечитаемое выражение лица, почти устало произнёс: — Кэйа. Если у тебя есть вопросы, давай лучше сразу. Пока не надумал чего лишнего.       — Моя постоянная сонливость не может быть из-за твоих лекарств? — капитан обернулся, пытливо вглядываясь в лицо расслабленного Якоба, — я уже теряюсь во времени из-за этого, но не могу же вечно ходить в полусне! Да и ранения были не такими уж серьёзными, чтобы столько выздоравливать. — Хорошо, и ты смог определить, — глядя в сторону и сложив руки на груди, усмехнулся тот, — как сильно был покалечен, даже толком не помня, что и как произошло? — Ну так расскажи мне! От переполняющих эмоций он почти выкрикнул это, шагнув вплотную к дворянину и сжав его плечо. Злость, непонимание – всё то, что мучило последние часы, вырвалось наружу. Прерывисто дыша, он и не заметил, что хватка усиливается. Лицо напротив исказилось вспышкой ярости, и лекарь отшатнулся, сбрасывая его руку. — Я не знаю, — процедил он, на секунду опустив голову, но вновь выпрямляясь и сжимая кулаки, — не знаю! Какой смысл мне врать? Я наоборот пытаюсь помочь, и вот, что получаю в ответ?! Юноша неосознанно обхватил себя руками в защитном жесте, отступая назад ещё шаг. — Когда я успел заслужить твои подозрения, Кэйа? — он чеканит, смотря с вызовом, — в чём я облажался?       Всё это время спящий на стуле кот, шевельнув ухом, приподнялся, выгибаясь дугой. Вальяжно спрыгнув, он лениво подошёл к взъерошенному лекарю и, потеревшись об ногу, замурчал. Тот вздрогнул и на секунду на его лице промелькнула досада, но он взял питомца на руки, пряча взгляд. — Мы оба перегнули палку, — прошелестел дворянин, механически поглаживая кота по голове, — забудем. Завтра будет лучше. Кивнув и вымученно улыбнувшись, Кэйа медленно вышел в коридор, прикрыв глаз рукой. На смену злости пришёл сжигающий стыд за свой срыв, но, понимая, что сейчас ни он, ни дворянин не готовы к ещё одному разговору, Кэйа решил попытаться изменить ситуацию на ужине. Благо, до него оставалось не так уж и долго.