Ugliest smile I have seen

      Кэйа осторожно приоткрывает дверь, скользнув напоследок взглядом по своей временной комнате, к которой он едва не успел привыкнуть. Ему почти что жаль, но стоило вспомнить о кошмарах, словно преследующих его, – сожаления испарились подобно рассветной дымке. Он ступает тихо, крадучись, невольно задерживая дыхание от любого шороха – причём он и сам порой не уверен, было ли что-то или ему просто почудилось. Огоньки свеч колеблются, как на ветру, и неровные тени кажутся человеческими, но после очередной волны оцепенения Кэйа понимает, что это всего лишь разыгравшееся воображение. Капитан не видит света у двери лекаря, и сквозь плотно сжатые губы вырывается тихий вздох облегчения. Он зачем-то задерживается на пару секунд, ощущая слабый проблеск иррационального стыда, но, нарочито вскинув подбородок, блёкло усмехается. Развернувшись, он спускается по лестнице, скользя рукой по гладким перилам, ощущая каждый вырезанный узор. И, наступив на последнюю ступеньку, Кэйа уже не оглядывается.       Даже не заботясь о тишине, он рывком распахивает входную дверь. И тут же во всех окнах дома вспыхивает яркий свет, вынуждающий зажмуриться. Кэйа оборачивается, сжимая кулаки до впившихся ногтей. И застывает в неверии, слыша детский смех. — Стой, куда ты! — по освещённому до самых отдалённых уголков коридору бегает мальчик, вытянув перед собой руки. Он старается что-то схватить, смешно нахмурившись, и, приглядевшись, Кэйа замечает полупрозрачную бабочку. Не кристальную, а самого обычного невзрачного мотылька – даже и не понятно, что так привлекло внимание ребёнка. Отросшие волосы спадают ему на лоб, и, остановившись на мгновение, он до боли знакомым жестом проводит пятернёй по прядям, зачёсывая их назад. Щёки мальчика раскраснелись, а голубые глаза озорно поблёскивают, и эта радость настолько заразительна, что Кэйа непроизвольно улыбается в ответ. Отдышавшись, ребёнок быстро-быстро оглядывается, подобно перепуганному зверьку, – и с облегчением смеётся, вновь найдя насекомое. Он бросается было бежать вновь, но врезается в высокого мужчину, который цепко обхватывает хрупкие плечики. От этого жеста мальчик словно обмякает в его руках, пряча взгляд. — Якоб, — от одного слова веет напускным холодом, и ребёнок слабо пытается вырваться, — что тебе говорили про беготню в доме? — Что это опасно, — безэмоционально произносит тот в ответ, но через секунду его выражение лица меняется, и он вскидывает голову, широко улыбаясь, — но мы же никому не скажем! — Ох, — выдыхает мужчина, ероша ему волосы, отчего тот счастливо жмурится, — не вей из меня верёвки, сын. Сквозь отстранённость проступает искреннее обожание, и, хмыкнув, дворянин склоняется над вроде бы Якобом: — А теперь скажи, как ты нашёл бабочку посреди зимы? — Какую бабочку, папа? — включив абсолютную невинность, произносит мальчик, моргая широко открытыми чистыми глазами, — все бабочки, когда холодно, спят. — И то верно, — бормочет тот под нос, — может, показалось. А теперь, — голос становится громче, — иди лучше помоги маме разобрать прошлогодние украшения. Ты ведь хочешь, чтобы ёлка была самая-самая красивая? — Конечно! — от переполняющей энергии ребёнок сжимает кулачки, — а ты возьмёшь меня с вами в лес, когда поедете за ней? — Увидим, — но от умоляющего взгляда лицо мужчины смягчается, и он сдаётся, — если пообещаешь не отходить от нас ни на шаг. Мальчик часто кивает и, белозубо улыбаясь, протягивает мизинчик. И в тот момент, когда их пальцы соприкасаются, Кэйа вздрагивает, ёжась от пронизывающего ветра – он вновь совершенно один. Крупными хлопьями снег тихо опускается на уже занесённый сад. Почти ничего не видно, лишь между деревьями временами промелькнут блестящие крылышки крио-бабочек, оставляющие за собой шлейф угасающего света. Но только вчера, и Кэйа готов поклясться в этом, в саду цвели цветы. Хотя, вот же они – скованы тонкой корочкой льда. Кэйа, присев на корточки, заворожённо всматривается в закованную светяшку и, сглотнув, касается пальцем. Цветок от прикосновения будто начинает светиться только ярче, а после, угаснув на пару секунд, осыпается ворохом кристалликов в снег с оборвавшимся звоном. И Кэйе от этого почему-то так грустно, словно он растение попросту растоптал. — Нужно не задевать их, — шепчет он, выдыхая облачко пара. Он аккуратно пробирается по заметённой тропинке к решётке ворот. Темнота ступает за ним мягкими лапами, пока рыцарь отходит всё дальше от дома, дрожа от неестественной тишины. Только снег похрустывает под ногами.       Кэйа натыкается взглядом на снеговиков, уже полуразрушенных кем-то, и небольшую крепость рядом. Рядом со снежным замком мелькает тень и, пока Кэйа успевает сориентироваться, прячется за деревом. — Якоб! — громкий голос звучит совсем рядом, и юноша отшатывается от прошедшего на расстоянии вытянутой руки мужчины, — Якоб, мы выезжаем! Выходи, или уедем без тебя! — Не уедете, — мальчик выскакивает, отряхивая шубу от налипшего снега, и подбегает к отцу, шумно дыша, — ты пообещал! — Верно, — мягко отвечает тот, смахивая с забавной шапки снежинки, — так что давай, запрыгивай! Якоб забирается в повозку, широко улыбаясь, а дворянин только вздыхает, поплотнее запахнув одежду. Он кивает кучеру и, напоследок взглянув на фигуру у окна внутри дома, машет рукой. — Скоро вернёмся, милая, — тихо говорит он, и в голосе Кэйе слышится тщательно замаскированная грусть. Повозка трогается с места – и тут Кэйа, моргнув, вдруг оказывается посреди густого леса.       Пушистая ель лежит рядом, привязанная за ствол, а кучер и дворянин, порядком чем-то встревоженные, переговариваются. Дворянин взмахивает руками и довольно резко почти что кричит: — Хватит! Не будем пока делать таких прогнозов! — Конечно, сэр, — кивает тот, — но вы же сам знаете, волки… — Плевать! — окрик вынуждает его замолчать, — я не оставлю сына замерзать в чаще из-за твоего страха! Дворянин идёт в лес, вооружившись мечом, и кучер, помедлив, всё-таки плетётся за ним, поминутно озираясь, но Кэйа точно знает, – они выбрали неправильный путь. И, потоптавшись на месте, направляется в самую глубь леса. Он выходит к небольшому озеру, едва покрытому тонким слоем снежинок. Хотя, это даже не озеро, а трясина, настолько глубокая, что её даже мороз не берёт. Кэйа видит, что это, только из-за следов мелких животных, которые влажно чернеют среди белизны выпавшего снега, и поэтому обходит стороной, но крик застывает у него в горле, когда он видит, как мальчик, которого ищут, бегает у самой кромки воды. Якоб, практически не дыша, подбирается к хорьку, увлечённо копающемуся в сугробе. Его шаги тихие-тихие, почти беззвучные, но случайно хрустнувшая веточка – и застигнутое врасплох животное в панике бежит по кочкам, а ребёнок на азарте за ним. Он успевает пробежать пару метров, прежде чем понимает, что что-то не так. — Папа! — голос хриплый, а глазами он в диком страхе ищет любую возможность на спасение. Якоб вытаскивает ноги из сапог, продвигаясь ближе к почве, но поздно – его засасывает почти по пояс. — Помогите! По его лицу текут крупные слёзы, которые он размазывает грязными варежками, шмыгая. Мокрые длинные ресницы белеют от инея, и сам он начинает ощутимо дрожать. Якоб слабеет на глазах, а Кэйа с ужасом осознает – никто не придёт. И его мальчик не видит, смотря сквозь, так что и он помочь не может. Но он хотя бы пробует, ложась на землю и протягивая руку как можно дальше, и ему удаётся – но ладонь проходит сквозь чужой силуэт, как через воздух, не встречая ни малейшего сопротивления. Якоб прикрывает глаза, теряя сознание от ледяной воды. Его засосало уже по горло, и грязь вот-вот начнёт заливаться ему в рот, заполнять лёгкие, прежде чем разорвать их. Кэйа почти рычит от отчаяния, в бессильной злости пытаясь снова и снова заморозить болото потоками льда. Последнее, что он видит – намокший шерстяной помпон шапки.       Бесполезно. — Мы прочесали весь лес, но бесполезно, — вторит ему голос, полный скорби. Женщина беззвучно плачет, уткнувшись в плечо отца Якоба, который словно осунулся и постарел только за одну ночь. Его побелевшие пальцы сжимают детский яркий шарф. — Мне так жаль, дорогая. Это моя вина. Он жмурится, сгибаясь и обхватив руками голову, вцепившись в волосы. — Это только моя чёртова вина, — надрывно почти стонет он, — не нужно было брать его с собой, как бы он ни просил, ни умолял! Был бы дома, в тепле и безопасности, а теперь… Конец фразы тонет в глухом рыке. На пол слетает весь чайный сервиз, разбиваясь вдребезги. Разом потерявший силы мужчина оседает на пол, отстраняясь от жены. Его лицо искажает гримаса боли, но не из-за осколков, впившихся ему в кожу. — Феликс, — хрипло шепчет женщина, касаясь его щеки, — нет, не нужно. Так ты убьёшь себя, ты не мог знать, что будет… не мог. Она прикрывает рот рукой, вновь давясь всхлипами. — Он пообещал мне, — слова даются ему с явным трудом, — не отходить далеко. Почему, почему он так поступил?! Крик тонет в тишине. И в этот момент, словно пробуждая всех от сна, раздаётся отчётливый стук в дверь. Пошатываясь, Феликс встаёт и, проводив жену к креслу, шагает к дверям. Он задерживает дыхание, прежде чем открыть. И застывает, подобно каменному изваянию. — Папа, — Якоб вопросительно наклоняет голову к плечу, смотря с явным упрёком и обидой. Он весь мокрый, кое-где на шерсти шубы висят ледяные сосульки. Шапку где-то потерял, а чёрные волосы сбились в один заиндевевший ком, — почему вы бросили меня там совсем одного?       Якоб наклоняет голову набок, копируя жест из прошлого. — Кэйа, — он закусывает губу, смаргивая влагу с ресниц, — побега ночью без единого слова – вот что я заслужил? Не попрощавшись, вновь оставить меня совсем одного? — Якоб, — все слова кажутся до жути глупыми, пока рыцарь лихорадочно озирается, силясь понять, что происходит, — почему ты… — Почему я не сплю? — ухмыляется криво тот, закутываясь плотнее в шубу, — да вот, решил проверить, нет ли у тебя кошмаров. Лекарства ещё сделал, — он кивает на сумку с флаконами у себя в руках, — теперь вижу, что тебе вполне хорошо. Забирай, Кэйа, мне не жалко. Он подходит ближе, протягивая ладонь с сумкой вперёд. Кэйа теряется, уже не до конца понимая, реален он или нет, поэтому, в поглощающем желании убедиться, отбрасывает перчатку, касаясь его лица. Щека тёплая, гладкая, а голубые глаза смотрят в немом удивлении. Но это только мгновение. — Можешь уходить, я не задерживаю. Дворянин отстраняется, окатив Кэйю взглядом, полным нарочитого равнодушия. Флаконы, жалобно звякнув, оказываются у его ног. И Кэйа вроде бы радоваться должен – но в растерянности стоит на месте. Неправильно, всё абсолютно неправильно. Будто они разыгрывают дурацкую кукольную сцену. — Стой! — получается слишком громко, и уходящий Якоб дёргано оборачивается. Его глаза чуть расширяются, а губы приоткрываются, пытаясь что-то сказать, но рыцарь не успевает услышать. Из его руки выплескивается волна холода прямо в лицо остановившегося лекаря. Якоб захлёбывается воздухом, медленно оседая на порог дома. Глаза всё ещё широко раскрыты, только ресницы побелели. Рот посерел, теряясь на лице. Кэйа подхватывает его, всё ещё не до конца осознавая, что случилось. И в захватившей всё его существо надежде, что это один из кошмаров, стирает струйку крови, стекающую ему на руку, которой он бережно поддерживает голову юноши. — Ну же, проснись, — шипит он, зажмурившись до слёз, — исчезай, исчезай! Кэйа забывает, как дышать. Он автоматически натягивает фальшивую улыбку, словно стремясь за ней скрыть весь раздрай, всё то смятение, полностью захватившее душу. Окружающее его видится размыто, только вот тело, безвольно распластавшееся на его руках – издевательски чёткое. Вплоть до нетающих снежинок на щеках. Кэйа не понимает, сколько он так сидит. Тело уже одеревенело, перестав ощущать что-либо, даже пронизывающий холод отступил. — Якоб, — он с трудом разлепляет губы, — я всё понял. Это очередной твой розыгрыш, а? Как тогда мне снилось, помнишь, да? Сейчас ты, как ни в чём не бывало, очнёшься, и я буду выглядеть полным кретином, перепутав сон с явью. Так ведь? Глаз щиплет от подсыхающей корочки льда. — Так ведь? — судорожно выдыхает он, надсадно закашлявшись. Кашель не отпускает, до вспышек боли в горле, и рыцарь уже хрипит, хватаясь за шею. Он скребёт ногтями по коже, забывшись в ощущениях, раздирающих его глотку, уже не видя капель крови на своих пальцах. Воздуха категорически не хватает, а всё вокруг смешивается в одно расплывчатое сероватое пятно.       Кэйа просыпается в постели. В камине трещат поленья, а сквозь витраж пробиваются лучики солнца, скользя по одеялу разноцветными пятнами. Он в тупом оцепенении касается рукой горла – оно оказывается перебинтованным. Всё практически такое же, как в первый день его пребывания в особняке, и это смешно, так смешно, что Кэйа заходится нервным хохотом, прикрыв лицо руками. — Ты… в порядке? — снова этот неуверенный голос. — По мне не видно? — умудряется выдавить рыцарь, давясь истерикой. Он резко встаёт с кровати, откинув одеяло, и, даже не взглянув на Якоба, судорожно одевается, пока лекарь молча наблюдает за ним. Подхватив меч, Кэйа всё-таки оборачивается и измученно выдыхает: никого нет. Снова. — Мне надоело, что тут из меня делают психа! — кричит он, чувствуя прожигающий взгляд, ввинчивающийся между лопаток. Рыцарь почти выбивает дверь, когда она не поддаётся, и вываливается в коридор. — Но я не твоя игрушка, Якоб! — Но я и не хотел, чтобы ты был ею, — ласково улыбаются ему. Кэйа не может и с места сдвинуться, чувствуя, как пальцы вплетаются ему в волосы, поглаживая кожу. — Я всего лишь пытался помочь. — Хорошая шутка, — скептически хмыкает рыцарь, — ты поможешь мне, только если оставишь в покое. — Правда? Вопрос звучит вроде бы даже с искренним удивлением. Якоб обходит его, пристально смотря в лицо. Он ерошит волосы, будто раздумывая. — Хорошо. Иди, я не держу. Прости, если показалось иначе, — он примиряюще поднимает ладони, показывая открытость, — у меня нет плохих намерений, ты в полной безопасности. Можешь вернуться домой. — В чем подвох? — Кэйа настойчиво отгоняет чувство дежавю. — Смешной ты, — хихикает лекарь, сложив руки на груди, — и то не так, и как тебе хочется, не годится. Нет подвоха, Кэйа. Тебе не нужно лечение – ты уходишь. Всё просто. Пойдём, даже до двери провожу. Он протягивает чуть подрагивающие пальцы, и Кэйа, настороженно следя за каждым движением, сжимает их. Вместе они спускаются по лестнице, пока Якоб успевает только бросить пару советов по лечению шеи, но Кэйа всё равно пропускает их мимо ушей, поглощённый нереальностью происходящего. У порога они останавливаются. — Это тебе, — улыбается Якоб, протягивая походную сумку, — припасы на день-два. Будь, пожалуйста, осторожен, и не влипай в неприятности, капитан Кэйа. Был рад познакомиться с гордостью Мондштадта. Заторможенно кивнув, Кэйа спускается в цветущий сад. Медленно шагая к воротам, он обернулся только раз, у самого выхода в лес, – и лекарь всё ещё стоял на ступеньках. Заметив взгляд, он помахал ему рукой, и Кэйа, пересилив себя, помахал в ответ. Открыв скрипнувшую решётку, рыцарь вышел в лес, наконец-то ощущая спокойствие. — Жду не дождусь, когда ты вернёшься, — усмехается Якоб, отступая в особняк.