Ugliest smile I have seen

      Кэйа шагает легко и уверенно. Он больше не крадётся, нет желания обернуться каждую минуту. Он словно вернулся домой, хоть это пока что и лес, но местность кажется смутно знакомой, но и этого Кэйе вполне хватает, чтобы быть довольным жизнью чуть больше, чем всего лишь на пару часов ранее. Рыцарь чертовски доволен всем своим существованием и готов сообщить об этом каждому хиличурлу. Он останавливается на привал, лишь споткнувшись от усталости и чуть не свалившись на очередном повороте изворотливой тропинки из-за дурацкого камешка, – и даже тогда ему просто смешно и лишь слегка досадно. А впрочем, морщась от горьковатости ягод, рыцарь признаёт – отдых волнует его сейчас меньше всего. Ему каждую минуту кажется, что чаща вот-вот закончится, и он увидит с холма очертания винокурни. И ради того, чтобы воплотить свои мысли в реальность, Кэйа готов поторопиться. Когда деревья редеют, рыцарь чувствует, как сердце подкатывает к горлу и задыхается от распирающей радости. Солнце садится, разливаясь по глади неба нежно-розовым румянцем с примесью позолоты, которая оседает, поблёскивая, на знакомой, до боли родной, крыше. Кажется, что вот-вот, рукой подать, – и он увидит гроздья винограда, сочно переливающиеся в последних лучах, услышит весёлый смех, доносящийся из дома. Уловит взгляд алых глаз. Пусть и неодобрительный, как обычно, брошенный невзначай – как будто владелец пытается скрыть малейшую толику внимания к мечнику. Ну и пусть, Кэйе, если честно, плевать, насколько в нём разочарованы. Ему всего лишь нужно понять, без крупицы сомнений, что он вернулся. Он не остался там, в особняке, забываясь очередным кошмаром, чтобы проснуться и вновь обнаружить, что прожил большую часть только у себя в голове. И чтобы увидеть фальшивую улыбку, залитую торжествующей жалостью. И если это хоть на смазанное мгновение окажется правдой – Кэйа готов поклясться в этом – если всё обернется именно так, что-то внутри треснет, сломается последним аккордом лиры. И, когда это нечто потускнеет, облезет остатками красок, Кэйа поймет, насколько же всё равно.       Рыцарь сдерживает себя от бега, хотя утомлённость отошла далеко на последний план. Шелестящий шёпот травы, перемежающийся со стрекотом сверчков, немного приглушает стук сердца, отдающий набатом в ушах. Пока он добирался, сумрак мягко опустился, расползся по лозам, притаился в кронах деревьев, спрятавшись от охристого света фонарей. Окна тоже осветились, и сквозь стекло видны неясные фигуры горничных – и Кэйа, зажмурившись, может воочию представить эту неизменную вечернюю суету. Как было в прошлом. Это на секунду отрезвляет его, оставив отпечаток прохлады на щеках, застывшим холодком замерев на подушечках пальцев. Ему всё также хочется постучать в дверь, которая если и не распахнется настежь, то хотя бы немного приоткроется, давая ему призрачный шанс просочиться внутрь, подобно крохотной букашке. Он готов подстроиться, хах, какая нелепица – он готов себя разорвать на кусочки, да вот только чего ради? Едва ли кому-то нужен истёршийся фрагмент столь же невзрачного паззла. Кэйа на это только рукой махнёт – мол, ожидаемо, живём дальше. И правда, как будто и не огорчится, плечом поведя и уходя, не оглядываясь. Чтобы самому позже остановиться и с молчаливым согласием смотреть вслед на самом деле двигающемуся вперёд так называемому «брату». Кэйа отступает от пятен света, понемногу потухая вместе с ними. Он опускается на скамейку, растерянно и в то же время сосредоточенно смотря на камни, ссутулившись. Улыбка складывается в изломанную гримасу, закреплённую проступающей горечью. Ему тут не будут рады. Кэйа задушено смеётся – нафантазировал-таки, успел лекарь пробраться в его голову, переиначив восприятие реальности. Отрезвляющая пощёчина как нельзя кстати, это для незнакомца он может быть «гордостью» Мондштадта, неплохим человеком и подобным – но уж точно не для Дилюка. Опираясь ладонью о дерево, он поднимается, стряхивая невидимые пылинки, и каменеет, услышав звук шагов так близко со спины. Во имя Архонтов, вот именно когда ему захотелось уйти, аккурат в этот момент Дилюк соизволил появиться?       Кэйа полуоборачивается, щурясь. И тут же опускает взгляд вновь, внутренне молясь, чтобы ему показалось. Тёплый порыв сладко-пряного ветра приносит ему едкий запах сцеженного сухого гнева. Гнева, что копится внутри и застревает под рёбрами, медленно выжигая нутро и кроша в обугленные обломки каждую кость. — Кэйа, — констатирует Дилюк, гулко ступая и останавливаясь рядом. Он смотрит прямо, впиваясь рубиновым в каждый кусочек кожи, — ты пришёл. Сглотнув, Кэйа заставляет себя не отводить глаз. Обводит взглядом бледный шрам на щеке, запутывается в растрёпанных волосах, подмечает потухшую серьёзность винной радужки. Неуместная отчаянная шутка оседает кисловатым пеплом на сжатых в упрямую линию губах, и рыцарь безмолвно кивает, внутренне пытаясь собраться. Дилюк хмыкает, сложив руки на груди. — А ты совсем и не изменился. Его голос – затихающий шум воды вперемешку со звонко лопающимся стеклом. И это ему совсем не подходит, а будто сказал кто-то другой из-за его плеча, неумело притворившись. Но Кэйа завороженно следит за шевелящимися губами, а в голове у него пусто-пусто. Как в надутом шарике с весеннего праздника. Дилюк хмурится, и Кэйа словно просыпается. — Я старался, — невпопад отвечает он, моргнув. Ему безумно хочется приблизиться ещё больше, коснуться волос, чтобы понять – такие же мягкие, как тогда? Но сейчас Дилюк выглядит готовым схватиться за меч в любую секунду, и от осознания этого внутри что-то жжётся. Дилюк смеётся хрипло, надрывом рассекая вязкую тишину. Громко, не сдерживаясь, его улыбка – едкий оскал. — Смотрю, ты рад этому. Почему-то звучит как обвинение, сочащееся обречённостью. Кэйа готовится защищаться, когда Дилюк делает шаг навстречу – и он просто проходит мимо, лишь взглядом окатив, словно зовя за собой. И рыцарь подчиняется, держась на расстоянии. Дилюк открывает дверь и, запнувшись на миг, пропускает его вперёд, посторонившись. Он лениво прислоняется к косяку, следя из-под полуопущенных ресниц, как Кэйа в неверии, как уличный кот, пробирается в тепло дома. — Кэйа, — кашель, сдерживаемая нервная дрожь, — шевелись.       Дилюк резко захлопывает дверь за спиной у застывшего капитана, мазнув алыми спутанными прядями по лицу. Он так близко, что Кэйа впадает на пару секунд в ступор. Он невольно дёргается навстречу, но удерживает себя на месте, сделав-таки полушаг к нему. Дилюк же, казалось, не замечает этого. Ведёт себя вроде бы спокойно, но от него сквозит напряжённостью. Воздух густеет, и у Кэйи в животе трепыхаются бабочки – не от радости, нет. Ему хочется одновременно быть ближе, но страх сковывает движения, делая его до смешного неуклюжим. Накатившая радость обернулась стылой водой, вернувшей его с небес на землю. Чертовски пошлое сравнение, и Кэйа не может не разбиться улыбкой в очередной раз. — Мне некогда разбираться сейчас с тобой, братец, — слова прерываются долгим зевком, — я слишком устал. Свою комнату ты, надеюсь, не забыл. Едва проговорив это, Дилюк, напоследок ещё раз смерив непонятным взглядом капитана, тяжело направляется к лестнице. Он касается перил и, словно запнувшись, полуоборачивается. — Надеюсь, за пару часов-то ты никуда не денешься? Кэйа молча качает головой, сжимая кулаки. Дилюк хмыкает, всем видом бросая «ну разумеется», и продолжает подниматься. Даже со спины вид у него едва ли не измождённый, и рыцарь не успевает себя остановить, прежде чем у него вырывается: — Что с тобой произошло, Дилюк? Сказал – и сам уже пожалел. Слишком навязчиво, Дилюк не в настроении разговаривать, да и… А впрочем, когда он будет в настроении? Может, сейчас как раз самый подходящий момент. Усталость не позволит придумывать отговорки, она выцарапает всё наружу. Если Люк, конечно, не отмахнётся снова, как от надоедливой мошки.       Кэйа несмело поднимается следом. Останавливается на скрипнувшей ступеньке ниже, кладёт ладонь на словно каменное плечо, и, облизнув пересохшие губы, выдавливает: — Помнишь, в детстве мы всем друг с другом делились. Мы были… — Детьми, — перебивают его. Дилюк стряхивает ладонь, неестественно выпрямляясь. — Мы были детьми, Кэйа, и только. Кажется, — усмешка, — мы с тех пор подросли. Капитан отшатывается назад, ещё на ступень ниже. Дилюк, вздохнув, проводит пятернёй по волосам, так не обернувшись. Его голос звучит глухо и отчасти бесцветно. — Если ты думал, что вот ты вернёшься, — слова не пролетают мимо, зная, в какие слабые места бить, — и всё изменится, то ошибся. Ничто не делается просто так, по прихоти, Кэйа. — Прихоти? — Кэйа, невольно вздрогнув, смотрит в пол. Происходящее в последние дни всплывает у него в памяти, вызывая мелкую дрожь. Липкое состояние полубреда, кошмары – всё слилось в один мутный поток. Очиститься от подобной грязи – это точно не просто «прихоть». — Я всего лишь пытался не сойти с ума, Люк. Поэтому так и хотел вернуться. — С чего бы тебе «сходить с ума», Кэйа? Когда мы в последний раз виделись, ты был в добром здравии, — кривит губы в колючей ухмылке Дилюк, сложив руки на груди, — когда же это было? Ах да, в Ли Юэ, когда ты решил всё бросить и я еле нашёл тебя. Кэйа, потерянно моргнув, не может сдержать потрясённого выдоха. Он понятия не имеет, о чём говорит парень, но молчит, не находя слов в оправдание того, чего он даже не может вспомнить. — Уже забыл? «Меня тяготеют обязательства, Люк», «мне надоело, что от меня вечно чего-то требуют», «магистр и без меня справится». С каждым словом голос Дилюка становится всё тише. И под конец он уже почти цедит буквы, прикрыв глаза. — О, и самое моё любимое. «Полуночный герой справится и сам». — Я не… — Ты не говорил такого? Значит, некто, кто выглядит точь-в-точь, как ты. Самому не смешно, капитан?       Дилюк поднимает ладонь, призывая к тишине, вдыхая и медленно успокаиваясь. Когда он вновь смотрит на Кэйю, выражение лица нечитаемое, как и при начале встречи. — Ладно. В конце концов, — он небрежно пожимает плечами, — чего я ожидал, верно? Предатели предателями остаются. Он коротко зло рассмеялся. У Кэйи на секунду потемнело перед глазами, прежде чем он опёрся на гладкие перила. Ему показалось, что ещё немного – и он осядет на ступеньки, а всё содержимое желудка окажется на обуви Дилюка. Как было бы смехотворно. Смехотворно. Именно так можно описать все его надежды скопом. — Если я предатель, Люк, — свой же голос кажется абсолютно чужим, лишённым каких-либо приевшихся черт, — то почему ты вообще впустил меня? Разве тогда я не опасен? — Ты-то? — Дилюк, наклонившись, коснулся подбородка, и его глаза чуть сузились, — я не боюсь, Кэйа, потому что ты попросту не способен навредить мне. Смирись уже, рыцарь, что ты гораздо слабее. И знай своё место. Развернувшись, он подошёл к дверям своей комнаты. Повернув ручку, Дилюк бросил напоследок в тишину: — Завтра мы поедем в Мондштадт. И раз уж ты решил вернуться, то будь любезен рассказать, что стоило того, чтобы без внятных объяснений бросить всех друзей почти на полгода.