American Ghosts

Мне так знаком предсмертный хрип, На части рвущий рот, Знаком у горла вставший ком, Знаком кровавый пот: Кто много жизней получил, Тот много раз умрет.

Суини бежал через лес, сжимая в руке копьё. Он чувствовал, как сокращаются его мышцы, упругие, как тетива лука, и твёрдые, как бронзовый наконечник копья, как пружинит под босыми ногами сырая лесная почва, как кожу ног щекочут опавшие хвоинки, а кожу ноздрей — запах гари, крови и крепкого солёного пота. Боковым зрением он видел, как справа и слева от него за деревьями бегут его воины — обнажённые, как и он, бледная кожа разрисована синими узорами, волосы и бороды заплетены в косы, в руках копья и щиты. Он единственный из всех был без щита. Ему был не нужен щит. Его охраняло кое-что намного сильнее. Кое-кто намного сильнее. — Гриан! — вскричал он, вскидывая копьё, и одним ударом вонзил его в грудь выбежавшего навстречу воина. Длинный, с полторы ладони, наконечник легко пробил замшевую тунику, расшитую бисером и иглами дикобраза, вошёл под ключицу легко, точно не в плоть, а в густой мёд. Вот только из раны хлынул не мёд, а кровь, алая и ароматная, точно вино. Воин закричал, в последний раз взмахнул рукой, пытаясь достать врага топориком, но умер раньше, чем завершил движение. Отбросив труп в сторону, Суини побежал дальше. Новые и новые воины выбегали из-за деревьев. Он раньше никогда не видел таких — мужчины и женщины одинаково безбородые и длинноволосые, скуластые смуглые лица раскрашены не синими узорами, а небрежными полосами белой и красной глины, гладкие чёрные волосы украшены птичьими перьями. Серьёзные противники — осыпают его людей стрелами, забравшись на деревья, рубят топориками, колют копьями. Но для него они были не страшны, он убивал их одного за другим, не сбиваясь с дыхания. Его главный противник впереди, и Гриан, Солнце, убережёт его, не позволит ему пасть, пока он не встретится лицом к лицу со своим злейшим врагом… Под сводами осеннего леса звенели крики, на землю лился дождь стрел, люди тонули в крови. Два племени были равны друг другу по силе, и никто не мог продвинуться вперёд ни на одну пядь. Суини оставил битву позади и остановился на бегу, уловив краем уха тяжёлую поступь, и эти шаги отозвались в его сердце жестоким восторгом. Он встряхнул копьём, рассыпая повсюду кровь и ошмётки плоти, чтобы ничто не замедлило полёт копья. Впереди него клубился белый туман. В тумане мелькнуло что-то огромное, косматое, тяжёлое... Суини улыбнулся, глядя на очертания рогов. Но спустя секунду улыбка сменилась гримасой изумления и злости. Из тумана вышел высокий воин. Плечи и голова были прикрыты накидкой из шкуры какого-то странного быка с густой гривой и короткими рогами. Густая серебристо-белая шерсть блестела каплями тумана и крови. Из-под белого меха блестели чёрные глаза, холодные, как вулканическое стекло. Тёмное лицо пересекал белый шрам, похожий на молнию. Не улыбаясь, лишь глядя вперёд, воин медленно поднял оружие. Но это был не меч. Это был маленький топор на длинной рукоятке, украшенной орлиными перьями. Суини выругался сквозь зубы. Он должен был понять, что здесь что-то не так! Ему солгали! Он ждал Гримнира, а не Одинокого Волка! И тут же, точно в ответ на его мысли, до него донёсся издевательский, до тошноты знакомый смех. Сперва Суини проснулся, потом свесился с кровати и проблевался, а уже потом открыл глаза. Смех продолжал звенеть в его ушах, и, вытянувшись на кровати, он зло посмотрел на двоих, что сидели за столом. Долговязый чёрный тип с глумливой физиономией, затянутый в дорогой и безвкусный фиолетовый прикид, и невысокий белый юноша со спутанными и грязными рыжими волосами, падавшими на воротник потрёпанной куртки. Оба заливисто и счастливо ржали, явно наслаждаясь зрелищем великого воина, страдающего от жестокой похмелюги. — Утречка, — протянул Ананси, оскалив длинные зубы, блестящие и острые, как налитые ядом паучьи жвалы — впрочем, так оно и было, уж Суини-то это точно знал. — Смотрю, вечер весело прошёл? — Да заткнись ты, — отмахнулся Суини. Слез с кровати — и тут же наступил в собственную рвоту, подскользнулся и грохнулся. Да ещё и грохнулся на пол, а не на кровать. Матерясь, перевернулся на бок. В тот момент он и почувствовал первый укол тревоги — но не придал ему значения. А зря. — Вот это я называю — встать не с той ноги! — снова захохотал Ананси. — Полагаю, вот это тебя разбудит. Он бросил в Суини сложенную газету. Тот протянул руку, но не поймал, и газета хлопнулась ему на лицо. Вот тут укол тревоги стал сильнее, тупая холодная игла снова воткнулась в сердце и на этот раз осталась там, вызывая тянущую боль. Суини развернул газету и его взгляд тут же упал на чёрные буквы заголовка:

КОРОЛЬ ПОВЕРЖЕН Безумный Суини проиграл поединок!

— Грё-ё-ёбаный насрать, — пробормотал Суини, снова прижимая ладони к гудящей голове и постепенно вспоминая вчерашнее. Ну конечно, поединок. Кулаки у того парня были что надо, но Суини ему хорошенько навалял. Парень-то был красивый, даже Суини, который всегда предпочитал титьки, а не члены, оценил его необычную внешность. Тем приятнее было стереть кулаками это высокомерное выражение с его симпатичного скуластого лица. Он точно помнил, что в какой-то момент сумел свалить его с ног прямым ударом в грудь, но тогда почему в газете пишут, что Одинокий Волк победил? — Эй, мистер Нэнси, — протянул Шон, кидая в Ананси покерной фишкой. — Ты, часом, про ставку не забыл? — Скажешь тоже! Я простаков до нитки раздевал, когда ты ещё даже не родился, — Ананси подобрал фишку, подбросил её в воздухе, прежде чем вернуть на стол, и тут Суини кое-что вспомнил. Он сунул руку в карман, ожидая прикосновения к тёплому, точно нагретому солнцем, золоту. Но пальцы нащупали только дыру в кармане. Суини бросило в пот. У него никогда не бывало дырявых карманов. Так же как прохудившихся башмаков или оторванных пуговиц. У него никогда не терялись носки и не путались шнурки. Борясь с нарастающей паникой, он хлопал себя по карманам, потом повернулся к кровати, перевернул подушку, сорвал с матраса простыню. Впился ногтями в обивку матраса и разорвал её голыми руками, разбрасывая по комнате кукурузную солому. — Эй, какого хрена? — возмутился Ананси, смахивая ладонью солому со своих штанов. — Что за грязищу ты развёл, Суини? Суини вскочил, с криком схватился за край стола и швырнул его через всю комнату, так что фишки разлетелись во все стороны. Суини наклонился и схватил Шона за воротник, прижимая к стене: — Ты! Ты, крысёныш! Как ты посмел вчера залезть мне в башку? — Знаешь, если у кого дырка в черепушке, уж я-то мигом замечу! — ухмыльнулся Шон. Суини запустил руку ему в карман, с победным рыком вытащил золото — и замер. Это была не монета. Это была тонкая золотая цепочка с голубым камнем. Ты уплывёшь за море, бросив свою родину. И дни твои будут сочтены, когда ты встретишь мужчину с безделушкой мёртвой женщины. Ананси с интересом смотрел на то, как лицо Суини бледнеет, потом краснеет, потом покрывается алыми пятнами — брызгами крови Шона, которого Суини повалил на пол и принялся жестоко колотить. Но и Шон не оставался в долгу — он уворачивался далеко не от всех ударов, и ответил далеко не на все, но настрой у него было боевой: он хохотал, взвизгивал и вопил что-то с ирландским акцентом. Кому угодно зрелище безобразной драки и перекошенного от ужаса и злости лица Суини показалось бы отталкивающим, но Ананси вскочил на табуретку, подзадоривая драчунов, хлопая в такт только что придуманным стишкам: — Пятку в пасть ему сувай! Яйца к чёрту отрывай! — Что ты натворил? — прохрипел Суини, сжимая Шону горло. Шон улыбнулся ему окровавленными губами: — Надо было выполнять обещания, Суини. Он вдруг ловко вывернулся из рук верзилы и вылетел из комнаты, на ходу подхватив куртку. Суини кинулся за ним и налетел на захлопнувшуюся дверь. Отшатнулся назад со стоном, зажимая нос, толкнул дверь с новой силой... и резко отступил назад. В комнате вдруг стало холодно. Потянуло тяжёлым запахом, гнилостным и сладковатым, как запах болотных орхидей. Пригнувшись, чтобы не запачкать пылью шёлковый цилиндр, в комнату беззвучно зашёл невысокий тип в чёрном костюме. Лицо его было очень правильным: прямой нос, чётко очерченные скулы, ровный, точно выточенный из мрамора, лоб, ни одного лишнего волоска на подбородке и щеках, только очень густые усы. Но его кожа была бледной, как брюхо аллигатора, и на вид казалась такой же холодной и скользкой, а его глаза, тёмные и мутные, затягивали, как болотный ил. Никто не мог заглянуть в эти глаза без дрожи. Никто из смертных, разумеется. Ананси только приподнял брови, насмешливо наблюдая, как Суини отступает назад. На лице здоровяка отразилась лютая злость, был там и страх, но страх вовсе не перед незнакомцем. — Что за беспорядок вы тут устроили? — спокойно и звучно спросил тип в цилиндре, и Ананси тут же оскалился: — Указывать на беспорядок будешь в другом месте! Я на вас, беломазых, не работаю! Я не прислуга в этом балагане! — Конечно, — спокойно сказал человек в цилиндре, окидывая Ананси равнодушным взглядом. — Как любил повторять один мой знакомый, это свободная страна. Оставишь нас ненадолго, Ананси? — Пф-ф-ф, — фыркнул Ананси и снова вскочил на стул, потянулся руками к потолку. Подушечки пальцев тут же прилипли к засаленным доскам. Ловко перебирая руками и ногами, Ананси прополз по потолку и вылез из окна. — Слушай, Мир, у меня сейчас дела, — буркнул Суини. — Ты, когда по лестнице поднимался, случайно не столкнулся с одной наглой рыжей мордой? Шон увёл у меня чертовски ценную вещь, так что пропусти-ка меня, пока он не убежал слишком далеко. Вернусь — потолкуем как следует. Ну как? Тот, кого он назвал Миром, а остальные называли Странным Человеком, Незнакомцем, Дьяволом, не шелохнулся. Продолжал смотреть на Суини своими болотными глазами, прежде чем монотонно произнести: — Ты должен был задержать полукровку. — Я сделал всё, что мог, — огрызнулся Суини. — Ты позволил ему сбежать. Значит, теперь ты должен его найти. — Ни черта я не должен, — прошипел Суини, сжимая кулаки. — Это ты мне должен, сукин сын, и должен с процентами! Не смей указывать мне, что делать! — Ты хочешь избавиться от проклятия? — злость промелькнула в глазах Мира, как пиявка в толще ила. Ответить на этот вопрос означало признать своё поражение. Всё равно что лизнуть остро наточенную бритву. Но Суини сказал: — Да. — Тогда найди полукровку. — Да на черта он вам сдался? — презрительно сплюнул Суини. — Кто такой этот ушлёпок? — Он — никто, — холодно сказал Мир. — Всего лишь ключ. Ключ от той шкатулки, в которой лежит сокровище, и это сокровище — цена победы. Твоей и моей. Полагаю, теперь у тебя будет ещё больше причин найти его? Суини выругался, и Мир воспринял это как знак согласия. *** — Поезд отправляется через пять минут! — Да уйди ты с дороги, черномазый! — Повторяю, поезд отправляется через пять минут! Леди и джентльмены, прошу вас занять свои места! — Ты что, ублюдок, не слышишь?! Проклятье, что за дыра? Почему здесь нет отдельной кассы для цветных? — Клянусь, как только доберусь до Блэкуотера, напишу жалобу в правительство штата… — Мне срочно нужен билет, — повторил Чарльз, наверное, в четвёртый раз. — Мистер, — процедил кассир устало и недовольно, как будто употреблять такое слово по отношению к такому, как Чарльз, было для него личным оскорблением, — я же вам повторяю: билетов третьего класса нет. — Я могу заплатить за второй, — сказал Чарльз. Разговор уже шёл по третьему кругу. — Во второй класс остались только два билета, и их хочет купить тот джентльмен. «Тот джентльмен» стоял в шаге позади Чарльза и очень красноречиво косился на свои серебряные часы (семь баксов, не меньше, по привычке оценил Чарльз). Тип явно спешил заполучить свои два билета: от злобного сопения у него уже усы заиндевели. Чарльз сделал глубокий вдох, борясь с подступающим раздражением. Визгливые нервные вопли кассира, злобное шипение и рычание пассажиров, сгрудившихся в очереди за его спиной, пыхтенье поезда и тоскливое ржание запертых в вагоне лошадей — от всего этого у Чарльза голова шла кругом. Ему казалось, что ещё немного — и он просто взорвётся. Долгие годы он учился сдерживать свой гнев, не обращать внимания на чужие злобные выпадки, но теперь сдержанность была готова оставить его в любую минуту. — Будь осторожен, — раздался совсем рядом хрипловатый ласковый голос, от которого у Чарльза замерло сердце. Он инстинктивно оглянулся — но нет, Артура рядом не было. Только толпа нервных незнакомцев, топчущихся на платформе, покрытой грязным растаявшим снегом. Несколько из них поспешно отвернулись от него, другие — в том числе тот, с побелевшими усами и серебряными часами — продолжали злобно и нетерпеливо зыркать на него. Подавив желание прорычать: «Чего уставились?», Чарльз медленно втянул ноздрями сырой, пахнущий металлом и грязью, воздух, повернулся к кассиру и вежливо спросил: — Когда следующий поезд? Узнав, что до следующего поезда на север ещё два дня, Чарльз приуныл, хоть и не показал этого. Он наконец отошёл от кассы и направился в дальний конец платформы, где была привязана Таима. Лошадь выглядела получше, чем неделю назад, и доверчиво фыркнула, ткнувшись носом ему в ладонь, когда он протянул ей горсть овса. Над головой прозвучал громкий гудок, поезд выпустил облако дыма, а потом с недовольным ворчанием сдвинулся с места и покатился на север. Прислонившись к столбу коновязи, Чарльз тоскливо посмотрел на белую прерию, на столбы дыма от укутанных снегом домиков Изумрудного Ранчо. Среди них выделялась высокая крыша сарая, возле которого он сегодня задержался, покупая у Шимуса консервы в дорогу. Может, вернуться и уговорить Шимуса приютить его и Таиму на пару ночей, пока новый поезд не придёт? Нет, нужно уходить в горы своим ходом. Если они выйдут сейчас и поторопятся, то доберутся до укрытия до темноты. Но лошади сперва надо было подкрепиться: она шла на поправку и ела как не в себя. Поставив перед Таимой мешочек с овсом, Чарльз сел на край платформы, размышляя о том, что ему делать дальше. Примерно в этот момент до его ушей донеслась громкая возня. На другом конце платформы кто-то выругался. Голос был хрипловатый, но тонкий, почти детский — не то мальчишка, не то юная девушка. Ему тут же ответил смех двух мужских глоток, а потом — хриплый голос: — Не дёргайся, крошка! Я сказал, не дёргайся — останешься целой! — Может, даже целочкой! — поддакнул второй, и оба снова заржали. Их смех мешался с глухими ударами и тяжёлым дыханием, юный голос выдохнул: — Пошли вон! Вырвавшись из ступора, Чарльз поспешил на шум. Краем глаза заметил побелевшего кассира, старательно глядевшего в свой кассовый аппарат, и тут же увидел двух типов в длинных чёрных плащах — очевидно, недобитые о’Дрисколлы. Один из них обхватил со спины невысокую девушку в длинной шерстяной накидке и штанах с бахромой, второй запустил ей руки под одежду. Девушка отчаянно пиналась, сдавленно выкрикнула: — Эй! Чёрт! Да помогите же, кто-нибудь! — Ну и кто тебе поможет? Одинокий Волк? — заржал один из бандитов, кивая на пришпиленную к стене афишу давешнего боя. — Ты чертовски прав, — сказал Чарльз. О’Дрисколл развернулся к нему, разинул рот, и Чарльз тут же ударил его кулаком в зубы. Второй отпихнул девушку, выхватил револьвер, но Чарльз оказался быстрее, схватил за руку, выкрутил её, и о’Дрисколл завизжал, ствол вывалился из вывихнутой кисти. Врезав локтем ему под подбородок, Чарльз бросил его в снег у платформы, круто развернулся к другому врагу. Тот кричал, корчась на платформе и прижимая руки к голове, а девушка лихо молотила его рукояткой револьвера по шее, рёбрам и заднице, приговаривая: — Будешь знать, скотина, будешь знать! Чарльз невольно улыбнулся. Шибанув бандита ещё разок, девушка окинула взглядом застывшее тело, довольно кивнула и спрятала револьвер за пазуху, потом опустилась на колени и принялась деловито обчищать карманы бесчувственного бандита. Со стороны кассы послышался робкий кашель: — Э-э-э... Мисс... Сэр... Вы нарушаете закон, я вынужден буду сообщить… — Ты, кажется, деньги считал? — повернулся Чарльз к кассиру, который тут же испуганно сжался. — Ну так считай. Или тебе помочь? Кассир сжался ещё сильнее, прячась за стойкой так, что на виду осталась лишь форменная фуражка. Чарльз шагнул к девушке и та, не глядя, протянула ему початую пачку сигарет: — Будешь? Я такие не курю, предпочитаю трубку. — Я тоже, — Чарльз протянул ей руку, но девушка лишь окинула его взглядом и поднялась сама. Только тут Чарльз заметил, что поблизости нет ни одной лошади. Видно, дела у о’Дрисколлов после встречи с миссис Адлер совсем плохи, раз теперь они вынуждены выходить на дело пешими. — Спасибо, что помог, — сказала девушка. — Я не люблю, когда меня спасают, но всё равно спасибо. — Не за что. Где твоя лошадь? — Там, — девушка махнула рукой в сторону Гор-Близнецов, почти незаметных за снежной дымкой на горизонте. — Пал в двух милях отсюда. Славный был мальчик, но слишком уж теплолюбивый. Я поймала его в Оклахоме, он пережил много пыльных бурь, а снежная его доконала. Чарльз знал, какими верными друзьями могут быть лошади, и как тяжко их терять, и его восхитило то, как стойко эта девушка выдержала свою потерю. Так или иначе, оставаться здесь ей нельзя, мало ли кто ещё нападёт. Девушка внимательно посмотрела на него из-под короткой чёрной чёлки, и Чарльз тоже окинул её взглядом. С самого начала, увидев одежду, он понял, что она индианка, но теперь, присмотревшись получше, догадался, что она полукровка, как и он. Только он был наполовину чернокожим, а она — наполовину бледнолицей. Кожа у неё была светлая, оттенка топлёного молока, а волосы не жёсткие и слегка волнистые, как у него, а совершенно прямые и, сразу видно, мягкие. Вдвоём они подошли к закутку у дальнего конца платформы. Таима оторвалась от овса, дружелюбно окинула девушку взглядом и тут же вернулась к еде. — Значит, ты — Одинокий Волк? — спросила девушка. — Так меня называют враги. Для друзей я Чарльз, Чарльз Смит. — А я Саманта. Можно просто Сэм. Сэм Чёрная Ворона. Куда направляешься, Чарльз? — Подальше отсюда, — коротко ответил Чарльз. Сэм ему понравилась. Обычно индейские девушки вели себя с незнакомцами намного более сдержанно, а то и вовсе молчали, но она была бойкой и смелой. То ли от того, что полукровка, то ли от того, что у неё две души — он сразу понял это по причёске. Обычные девушки из оклахомских племён чёлку не выстригали. Остановив на ней свой взгляд, он тихо сказал: — Поехали со мной. Сэм, которая только что почёсывала за ухом жующую Таиму, резко обернулась к нему, уперла руки в бока: — Эй, я до сих пор прекрасно справлялась сама. Я бы и этих двоих уложила бы, только не так быстро! Думаешь, я нуждаюсь в защите? — Думаю, ты нуждаешься в лошади. А я — в компании. Путь неблизкий. Мне нужен кто-то, кто умеет драться и прикроет мне спину. Ты согласна? Сэм задумалась. Ещё раз внимательно посмотрела на него, наверняка отмечая круги под глазами и плохо застиранные пятна крови на одежде. Потом кивнула: — Говоришь, подальше отсюда? Мне нравится. — Отлично, — Чарльз похлопал Таиму по холке. — Садись на неё, я пойду пешком. В Валентайне поменяемся. Там у моего дру... у меня есть запасная лошадь. — Я могу идти пешком, — запротестовала было Сэм, но Чарльз уже подхватил её за талию и подсадил на лошадь. Щёки девушки слегка покраснели, но она ничего не сказала. ... Сказать легко, а сделать — сложно. Идти в Валентайн по прямой означало пройти совсем близко от нефтяного прииска «Корнуолл Энд Тар», а после того, что Чарльз, Артур и остальные натворили там пару недель назад, соваться туда было самоубийством. Обходить прииск по широкой дуге через холодную неуютную прерию тоже не улыбалось, так что Чарльз и Сэм решили двигаться дальней дорогой, вверх на холмы и через лес Камберленд. Долгий путь наверх по дороге среди холмов вымотал всех троих. Когда наконец они свернули на лесную тропинку, где и снега было поменьше, и ветер не так резал замёрзшие лица и руки, стало легче дышать. Но всего через час пути по лесу за деревьями уже начали клубиться сиреневые сумерки — короткий ноябрьский день подходил к концу. Чарльз понял, что засветло им до Валентайна не добраться, и сообщил Сэм, что придётся ночевать в лесу. Поблизости как раз находился маленький покосившийся домик, в котором они с Артуром иногда ночевали вместе, когда ездили на охоту. Услышав об этом, девушка оживилась: — Смотрю, ты хорошо знаешь эти места. Почему решил уехать? — Здесь мне больше нечего делать. — Мне это знакомо, — вздохнула Сэм. — Мой отец был чистокровным чероки. Он называл меня полукровкой, а мать называла меня грешницей. Она много рассказывала мне про Деву Марию и святых, и я пыталась верить в её богов, но потом встретила отца. И в историях предков я обрела себя и свой путь, но потеряла дом... и мать тоже. Она не захотела принимать то, какой я стала. А у тебя кто — отец, мать?.. — Мать, — Чарльз провёл пальцами по бусинам ожерелья у него на шее. Удивительно, но даже в самый лютый холод они оставались тёплыми, будто живыми. Сэм деликатно молчала, и внезапно он ощутил к ней странную симпатию. Захотелось поделиться с ней своими чувствами, рассказать о прошлом, увидеть в маленьких умных глазах девушки понимание и сочувствие, ведь она тоже знает, каково это — бесконечное горькое одиночество, когда ты не там и не тут. Но прежде, чем он собрался с мыслями и заговорил, его прервали. Протяжный, истошный крик, словно вырвавшийся из самой глубины ада, пролетел под верхушками заснеженного леса. Таима нервно дёрнулась, но вовсе не от страха, скорее от досады — Сэм в испуге слишком сильно натянула поводья: — Что это? Чарльз быстро поднял голову, глядя туда, откуда донёсся крик. Потом обернулся к девушке, успокаивающе покачал головой: — Ничего. Это просто вапити кричит. Ты раньше никогда не слышала? — Нет... — глаза девушки заблестели, страх сменился интересом. — Я никогда не видела этих зверей! Правда, что взрослый самец вапити крупнее, чем лошадь? — Иногда да, но все лошади разные. Шайрская, например, даже больше, чем вапити. Не бойся. Он сам боится. Хочет прогнать других самцов. Они в эту пору очень ревнивы. Больше вапити не кричал, и в полной тишине индейцы продолжили свой путь. Чарльз уже с трудом переставлял ноги, хоть и не показывал это Сэм, и был очень рад, когда впереди появились тёмные стены маленького дома. Покосившийся забор маленького палисадника скрылся в зарослях малины, бурно разросшейся и одичавшей без хозяйской заботы. В окнах дома застыла колючая чёрная тьма. Чарльз вдруг вспомнил, как в этих окнах мелькал слабый свет огня, когда они с Артуром впервые провели здесь ночь. Несколько часов назад он почувствовал, что будет дождь. Несколько минут назад он услышал первые далёкие раскаты грома, похожие на глухое ворчание. Но всё равно задержался снаружи надолго, неторопливо почистил лошадей и устроил их под навесом возле дома. Гром неожиданно грянул прямо над головой, будто расколов небо пополам, и лошади испуганно заржали. Успокоив их, Чарльз вышел из-под навеса и не торопясь пошёл к дому. Он всегда старался держать себя в чистоте, как и полагается охотнику, но сейчас всё равно с наслаждением подставлял тёплой воде с неба лицо и волосы, вымытые только сегодня утром. После нескольких дней убийственной жары вымокнуть под летним дождиком — одно удовольствие. Новый раскат грома сотряс дом от пола до самой крыши, когда Чарльз открыл дверь. Он успел увидеть, как от порыва ветра дрогнул огонь в очаге, как Артур дёргается, услышав гром, и быстро поднимается на ноги. С трудом захлопнув дверь, дрожащую под порывом ветра, Чарльз повернулся к Артуру, который уже подошёл к нему вплотную. Артур накинул ему на голову сухое одеяло, вытирая волосы так старательно, что Чарльз даже покачнулся: — Что так долго задержался снаружи? Смотри, какую ты сырость развёл. Давай-ка высушим тебя… Голос Артура, как обычно, звучал грубовато и резко, но в этот раз в нём слышалось что-то ещё. Какое-то подобие ласки. Чарльз растерялся, не зная, как на это реагировать. Он уже не раз замечал, что старший товарищ проявляет к нему странную, неловкую заботу. Как он встревожился, когда Чарльз получил болезненную, но пустяковую рану на ограблении в Блэкуотере, как буравил взглядом забинтованную руку и настаивал, что Чарльзу нужно отдыхать и беречь себя, в то время как в соседнем доме лежал при смерти Джон, чуть ли не разорванный волками на куски, и его Артур удостоил лишь насмешливым: «Неплохо тебя поцарапали!». Как Артур вечно вступался за него, когда Дядюшка пытался вывести его из равновесия дурацкими шутками. Как просил быть поосторожнее, когда они исследовали заброшенный лагерь в Дьюберри-Крик, и как испуганно и зло кричал ему: «Прячься! Прячься, чтоб тебя! Во что ты нас втянул?!», когда они ввязались в перестрелку, спасая похищенного немца. Поначалу эта заботливость подбешивала Чарльза: он не привык, чтобы его опекали, всегда был независимым и самостоятельным. И в то же время он не мог долго сердиться на Артура. Тот был храбрым, весёлым, всегда мог подставить плечо и прикрыть спину в бою, и никогда не лез с дурацкими разговорами. И самое главное — он воспринимал Чарльза как равного себе. Он был именно таким другом, о котором Чарльз всегда мечтал. И сейчас он внезапно почувствовал, что ему нравится эта забота. Поймав взгляд Артура, он озорно улыбнулся и сказал: — Знаешь, по обычаям моего народа, после такого ты просто обязан на мне жениться[1]. Артур замер, вытаращился на него с таким забавным и трогательным изумлением, что Чарльз не выдержал и рассмеялся: — Я просто шучу! Я в порядке, Артур. Артур отступил от него, будто нехотя, провёл рукой по волосам, и Чарльз снова ощутил желание улыбнуться. Ему почему-то нравился этот жест. И нравились волосы Артура, непослушные, прямые, цветом точь-в-точь как выжженная трава в летней прерии. И его руки, сильные, тёплые, с забавными веснушками, умевшие одинаково ловко управляться с револьвером и карандашами. И его голос, от которого сразу делалось легче на душе. Но тут желание улыбнуться пропало. Чарльз быстро взял Артура за руку, разглядывая на запястье бурый след от верёвки: — Откуда? — Да со времён Аннесбурга, — усмехнулся Артур, отнимая руку. Чарльз ощутил смутную тревогу. Он захотел напомнить Артуру, что после Аннесбурга прошла уже неделя, и надавить, чтобы признался, откуда след, но Артур уже сел на одеяло перед очагом и заговорил сам. Поворачивая над тлеющими углями насаженного на палочку кролика, которого они поймали пару часов назад, он рассказывал о странном месте, которое обнаружил совсем недавно, как раз перед тем, как его замели в Аннесбурге. По словам Артура, выглядело оно ужасающе: огромная яма в земле, похожая на воронку, деревья по склонам накренились, будто их смяли огромные руки, а в самой середине лежит огромный камень, гладкий, точно стекло. Поблизости от этого места Артур обнаружил ещё один похожий камень, на сей раз не в яме, а в хижине на краю обрыва. В крыше хижины была дыра, а на полу застыли обгоревшие тела — камень упал с неба на компанию мужчин, которые играли в карты. — У одного в пальцах до сих пор была зажата Рука Мертвеца[2], — добавил Артур. Чарльз немного поёжился: он хорошо помнил, как ему было больно от пустякового ожога на руке, и рассказ о сгоревших заживо людях напугал его сильнее, чем он показывал. Накалывая кроличье мясо ножом, глядя, как шипящий розоватый сок капает на угли, он задумчиво сказал: — Ясные Глаза говорил: смерть всегда приходит не вовремя. Артур лукаво посмотрел на него: — А мой папаша говорил, что сегодня он точно выиграет. Каждый вечер так говорил. А в итоге выиграл себе только новый прочный галстук, — он с кривой усмешкой потеребил узел верёвки на своей шляпе. Чарльз посмотрел на него во все глаза: — Это та верёвка, на которой... Прости, пожалуйста. Я не хочу заставлять тебя вспоминать. — Да что уж там. Неважный был отец. Датч — вот кто стал мне отцом. Отцом, другом, учителем... — Артур почему-то нахмурился, тряхнул головой и резко перескочил на прошлую тему: — Я ношу эту верёвку, чтобы знать, что смерть всегда рядом. Вовремя она приходит или нет — она всегда рядом. — Знаешь, я тебя понимаю, — Чарльз дотронулся до своего ожерелья: — Оно мамино. Я не знаю, где её могила. Но каждый раз, когда я к нему прикасаюсь, я как будто чувствую тепло её рук. Артур молчал, глядя на него таким глубоким, внимательным, взволнованным взглядом, что Чарльз смутился. Артур опять тряхнул головой, улыбнулся широко и зло: — Я не верю в духов, дружище. — Ну да, ты же христианин, — пожал плечами Чарльз. — С чего ты взял? — Разве не все белые — христиане? — То, что старый дурак побрызгал мне водичкой на голову, когда я был слишком мелким, чтобы дать ему за это в морду — ещё ничего не значит. — И ты ни во что не веришь? — А не во что верить-то. Поверь, я искал. Моя мама верила в ангелов и в Деву Марию. Папаша верил в удачу, которая так и ждёт, чтобы её ухватили за хвост. Но потом я понял, что всё это — просто брехня и фальшь. Как то фальшивое змеиное масло, которое толкал один мошенник вблизи Валентайна. Он замолчал. Горькая складка появилась у его губ, взгляд сделался холодным. Чарльз рискнул и пододвинулся к нему поближе, дотронулся до руки, чувствуя пальцами короткие мягкие волоски: — Знаешь, в детстве я часто смотрел на ваши церкви и никак не мог понять: как это работает? Понимаешь, мы молимся на открытом воздухе. Зажигаем костры, бьём в барабаны, танцуем, или просто произносим молитвы, но всегда под открытым небом. Чтобы ветер донёс наши молитвы небу. Я смотрел на ваши церкви и думал: как же ветер может услышать белых сквозь эти маленькие окна? Как небо может увидеть их сквозь эти острые крыши? Может, их бог правит только в церкви, и больше нигде? Тогда зачем ему молиться? Он выдохнул смешок: — Потом я повзрослел и понял, что большинство белых верят только в деньги. — Тут ты прав, — усмехнулся Артур. Чарльз внимательно посмотрел на него: — Потом я повзрослел ещё немного и понял, что ошибался. — Почему ты так решил? — Потому что встретил тебя. Артур резко повернулся к нему. Чарльз почувствовал, как рука Артура двигается под его ладонью, как чужие пальцы крепко, до боли, стискивают его запястье. Артур пристально смотрел на него, будто не веря тому, что услышал. А потом мрачно усмехнулся: — Ты меня совсем не знаешь. Глядя на остывший очаг, Чарльз вспоминал, как Артур лежал перед ним, подперев голову рукой, и огонь отбрасывал золотые тени на его красивое лицо. В такие минуты Артур становился расслабленным, спокойным; ему больше не нужно было напускать на себя суровый и грозный вид, он становился собой — умным, задумчивым, нежным. Целые ночи они проводили так, то разговаривая обо всём на свете, то занимаясь любовью, исследуя тела друг друга губами и руками, наслаждаясь короткими часами счастья, украденными у злобного и тёмного мира за стенами, и лишь под утро забывались сном. Он вспоминал о том, как Артур сжимал в кулаке его воротник и глухо рычал: «Если я ещё раз увижу тебя с этой девкой, или с кем угодно...». Как брал его за подбородок, не давая отвернуться, и целовал извилистый шрам на щеке, шепча: «Какой же ты красавец, чёрт возьми». Как уже под конец, в Бивер-Холлоу, сжимал его плечи и хрипло, тоскливо говорил: «Хорошо, что хотя бы ты до сих пор со мной». Больно было осознавать, что всё это время Артур продолжал обманывать его… Артур был прав. Чарльз совсем его не знал. — Вот что, Сэм, — сказал он, поворачиваясь к девушке. — Я пойду найду того вапити. Постараюсь унести как можно больше мяса на себе. Разведи здесь огонь и позаботься о Таиме, ладно? Она ещё слаба. — Конечно, — кивнула девушка, с видимым облегчением роняя на мёрзлый пол свой дорожный мешок. Чарльз подхватил лук и углубился в лес, ища следы вапити. Сумерки уже сгустились настолько, что он едва различал след, но, к счастью, вапити не был осторожен и оставил очень много следов. Уже почти совсем стемнело, когда Чарльз вышел на край маленькой поляны. Земля была исполосована длинными рытвинами, снег и палые листья разбросаны в стороны. Здесь вапити бодал рогами землю, пытаясь выместить сжигавшую его злость. Должно быть, гон причиняет зверю невыносимые страдания. Чарльз поднял голову, втянул носом холодный воздух, уловил в нём нотку мускусного запаха вапити. Он где-то рядом. Затаился. Выжидает. Бесится. Чувствует, что на его владения забрёл другой самец, голодный и отчаянный, обезумевший от ревности и страсти. Он вышел из-за деревьев на прогалину, и резко остановился. Снег под ногами был покрыт тёмными, блестящими пятнами. В морозном воздухе повисла нота железного запаха. Чарльз медленно огляделся по сторонам, чувствуя, как в голову ударяет паника. Вапити лежал на земле. Снег вокруг него почернел от крови, по нему протянулись скользкие верёвки кишок. Его живот был разорван, задняя половина тела вся залита кровью, застывшей на холодном ветру, превратившей мягкую бурую шерсть в острые чёрные иголки, сквозь разодранную шкуру просвечивали раны, столь глубокие, что в глубине виднелись белые кости. Чарльз подошёл поближе, чувствуя, как его охватывает ужас и отвращение, но не от тяжёлого запаха крови и внутренностей — ему, охотнику, было к этому не привыкать. А от того, что рваный живот зверя вздрагивал, из-за оскаленных зубов вырывалось дыхание и мутными облачками таяло в холодном воздухе. Вапити был всё ещё жив. Его внутренности дымились на снегу, а он был всё ещё жив. Кто-то наполовину сожрал его, вырывая куски мяса из бока, спины и задних ног, глодая мышцы до костей, а он был всё ещё жив. Чарльз вздрогнул. Ноги подкосились, он упал на колени и едва успел наклониться, прежде чем его вырвало так сильно, что заболела голова. Едкая желчь лилась из его рта и даже ноздрей, из глаз брызгали слёзы, и он мучительно кашлял и кричал, потому что не кричать в такой ситуации было невозможно. Наконец рвота прекратилась, но дурнота никуда не делась. Смаргивая слёзы, Чарльз отполз в сторону, сжал в кулаке горсть снега, чтобы вытереть лицо, но тут же с отвращением выронил — снег был красный, перемешанный со скользкими ошмётками плоти. Поэтому он просто утёрся рукавом и прислонился к дереву. Вокруг было так грязно, так мерзко, что горло снова скрутило дурнотой, но больше его не вырвало — нечем. Бешеный стук сердца в ушах постепенно утих, и Чарльз осознал, насколько же здесь тихо. Ни одна птица не кричала в ночи. Даже ветер словно умер и упал в снег. Вокруг не раздавалось ни единого звука, лишь еле слышное, мучительное дыхание умирающего вапити. — Вакан Танка, оншимала йе, — выдохнул Чарльз, хотя уже давно не молился по-настоящему. Но звук родной речи и тёплые бусины ожерелья в кулаке придали ему сил, и он смог подняться на ноги и всё-таки подойти к вапити. Тот неподвижно смотрел на него, на шкуре застыли потёки слёз, большие глаза были полны мольбы, которую Чарльз сразу понял. На месте вапити он бы молил о том же. Вытащив из-за пояса нож, Чарльз опустился на колени и вонзил клинок в сердце животного. Ещё одна крупная прозрачная слеза выкатилась из глаза, прежде чем он закатился, показав кровавый белок. И тут Чарльз услышал поблизости шорох. Много шорохов. Кто-то приближался к поляне. Чьи-то ноги тяжело ступали по снегу. Чьи-то руки расталкивали тесно нависшие ветви. Между деревьев блестели глаза — остекленевшие, мёртвые, бессмысленные. Чарльз отступил назад, вытягивая из кобуры обрез, сжимая другой рукой томагавк. Из-за деревьев на него медленно шёл тот тип с заиндевевшими усами, который так торопился купить билет во второй класс. Только теперь усы у него были красные, застывшие кровавыми сосульками. — В случае чего — сперва стреляй, потом думай, — снова послышался рядом спокойный, хрипловатый голос. Чарльз быстро оглянулся, но нет — Артура не было рядом. Но ведь он слышал его голос! Может, он сходит с ума? Может, он сам умер? Краем глаза Чарльз уловил какое-то движение, резко обернулся и пальнул раньше, чем успел подумать, что делает. Усатый пассажир отлетел назад, шлёпнулся на снег. В груди чернела огромная рана от заряда дроби, над ней курился парок. В голове Чарльза эхо от выстрела смешалось с его собственным голосом, недовольным, холодным, которым он когда-то ответил на слова Артура: «Я не стану стрелять просто так!» Мертвец пошевелился. Приподнялся на локтях, потом встал на ноги. И снова пошёл к Чарльзу, будто рана в груди его совсем не беспокоила. И, что хуже всего, теперь он был не один — рядом с ним плёлся ещё один, в клетчатом пальто, Чарльз и его видел сегодня на станции. Пальто было заляпано кровью и оленьей шерстью. Пятясь к краю поляны, Чарльз в смертельном ужасе смотрел, как из-за деревьев бредут новые и новые пассажиры поезда, как они тянут к нему бледные окровавленные руки, с которых капает кровь. Он обернулся — мертвецы приближались и с другого конца поляны. Тут он понял, что пока что он всё ещё не умер и не сошёл с ума. Потому что мертвецы и безумцы не чувствуют страха.