American Ghosts

А к нам, мерзавцам и ворам, Не приходил покой. А нас, рыдавших в первый раз И над чужой судьбой, Сквозь ночь гнала чужая боль Безжалостной рукой.

К полудню золотое сияние отклонилось на север, в сторону голых деревьев леса Камберленд. Артур понял, что сейчас полдень, потому что зимнее солнце поднялось достаточно высоко. Не прямо над головой, но все же высоко. Оно висело в небе над горами, блёклое, серое, как никелевая монетка. И всё вокруг было таким же серым и невнятным. Артуру никогда не нравился ноябрь. Но в этом году ноябрь выдался особенно серым и пакостным. По правде говоря, весь год был так себе. Артур остановился на берегу пруда поблизости от Изумрудного ранчо и посмотрел на своё отражение. Всё было не так плохо. В последние несколько дней он и так напоминал ходячий труп. Синяки и ссадины, оставленные кулаками Майки, из багрово-синих стали чёрными от застывшей крови, кожа сделалась тонкой и твёрдой, облегала кости туго, как синяя глазурь на китайском фарфоре. Но хотя бы руки и ноги всё ещё были на месте, и глаза хоть и видели всё вокруг серым и безжизненным, но видели. Всё-таки хорошо, что он смог дотянуть до зимы. Если бы откинулся летом, всё было бы намного хуже — зеленовато-чёрные пятна, раздувшийся живот, опарыши. Уж он навидался такого за свою жизнь. А так он просто окоченел, застыл, как тот бедолага, которого он нашёл в горах поблизости от Колтера. Тот замёрз насмерть в двух шагах от дома. Метель. Так бывает. Отведя взгляд от собственного посиневшего лица, Артур вновь пошёл за сиянием, так быстро, как только мог. Он не уставал, не мёрз, но просто физически не мог идти быстрее. Но он чувствовал, что должен идти. Надвигалось что-то плохое. Он не понимал, каким образом знал это — просто знал. И по мере того, как угасал короткий день, как мир вокруг из бело-серого становился чёрно-серым, это знание крепло. Уже стемнело, когда Артур углубился в лес Камберленд. Невольно ему вспомнился Киран, как он отвёл Артура, Билла и Джона к укрытию своей банды, и как его самого потом утащили, пытали и отрезали голову. Вот непросто было бы бедняге, если бы он вернулся вместо Артура! Постоянно таскать голову в руках... Артур фыркнул от смеха. Ни черта смешного в этом, конечно же, не было. Но он часто смеялся, когда ему было плохо. Вот как в тот раз, когда Датч ушёл, оставив его умирать — тогда он усмехнулся в последний раз, прежде чем выползти навстречу рассвету и... ...вернуться. Почему он? Этот вопрос Артур не переставал задавать себе. Почему он, тот, который отнял жизнь у стольких людей? Почему не Киран, который убил всего одного, да и того с перепугу? Почему не Ленни, который и пожить-то толком не успел? Почему не Хозия, который уж точно заслужил второй шанс? Почему, чёрт возьми, не Томас Даунс, который за свою жизнь и червяка не обидел? Почему-то ему казалось, что все ответы скрываются в золотом сиянии. Оно всё росло, делалось ярче, пронизывало лес широкими лучами, и Артур шёл к нему, без устали и без остановки. И вдруг ему под ноги что-то попалось. Артур взмахнул руками и рухнул в снег. При этом у него зловеще хрустнула левая рука. Выругавшись, он приподнялся, опираясь на руки, и понял, что споткнулся о железнодорожные пути, в этом месте довольно сильно занесённые снегом. А оглядевшись, заметил и сам поезд — неподвижный и тихий. Артур поднялся и подошёл поближе. Ему уже случалось видеть брошенные поезда, ограбленные, опустевшие. Один раз он застрелил нескольких о’Дрисколлов, уже готовых расстрелять пассажиров, а потом зашёл в поезд и не нашёл там ничего, кроме мёртвых тел. Сейчас, медленно шагая вдоль вагонов, Артур сперва решил, что и этот поезд ограбили — двери вагонов были распахнуты, окна местами выбиты, на снегу алела кровь. Но что-то было не так. Совсем не так. — Смотри внимательнее. Следы всегда на поверхности. Они никуда не денутся. Они будут ждать, пока ты их не найдёшь, просто не переставай искать. Артур встрепенулся, бросился туда, откуда послышался голос — так близко, так потрясающе близко! — но рядом никого не было. Совсем никого. Ни Чарльза, ни — он только сейчас это заметил — мёртвых тел. Он хорошо уяснил себе, что мёртвых не надо бояться. В мире много плохого и страшного, но мёртвые не сделают тебе зла. Никогда не обидят. Никогда не сделают больно. Живые — да. Живые много раз делали ему больно. Очень больно. Очень. Присутствие мёртвых давно не пугало его. А вот их отсутствие... Артур снова огляделся. Как всегда, после определённого момента у него будто открывались глаза, и он наконец замечал примятую траву, обломанные ветки, пятнышки помёта на траве или песке, или пятнышки крови, если зверь уже был ранен. И сейчас он точно так же заметил, что ни в поезде, ни поблизости нет трупов. Зато есть кое-что другое. Он поднял с земли бумажник — из тиснёной кожи, красивый, новенький. В бумажнике было пятьдесят долларов и сигаретная карточка. Карточка была вся залита кровью. Что на ней было изображено, непонятно. Деньги тоже были в крови, но Артур не представлял себе, чтобы грабитель бросил их из-за такой мелочи. Артур поднял голову, рассматривая другие следы. Отпечатки крови вели в лес, туда, где было золотое сияние. И прямо сейчас это сияние пульсировало, как испуганно бьющееся сердце. Прежде, чем успел понять, что делает, Артур уже мчался вперёд, ломая ветки. С каждой секундой вокруг становилось всё светлее, тьма зимней ночи отступала, сменяясь ярким светом. Уши наполнились криками, хриплыми, нечеловеческими, скрипучими. Артур замер, не веря своим глазам. Мёртвые не причинят зла. Но то, что он увидел, заставило его понять, что он снова ошибся, как ошибался много раз в своей жизни. На поляне перед ним были мёртвые. Много мёртвых. С порванными глотками, с вытекшими глазами, с разорванными животами, из которых на снег падали верёвки кишок. Протягивая вперёд окоченевшие скрюченные пальцы, они плелись к свету, который исходил от... Выстрел из дробовика показался Артуру громким, как удар грома. Один из мертвецов отлетел назад, задёргался на земле, царапая снег ногтями. Чарльз тут же развернулся и ударил другого нападающего томагавком, разрубая горло. Отсечённая голова покатилась к ногам Артура, шляпа слетела, и по снегу разметались длинные седые волосы. Мертвецы даже не заметили этого, так и продолжали плестись вперёд, заключая Чарльза в кольцо. Тому было некогда даже перезарядить свой обрез, поэтому он просто схватил его за дула и врезал ещё одному мертвецу прикладом. Приклад с хрустом пробил глазницу, и Чарльз выдернул его с мерзким хлюпаньем. Мертвец взвыл и потянулся к нему, по лицу из развороченной глазницы стекала густая кровь. Чарльз вскрикнул, когда холодные пальцы сомкнулись вокруг его запястья, и отсёк руку топориком, отскочил назад... прямо в руки ещё двух ходячих трупов. Артур плохо запомнил, что произошло дальше. Он помнил, что дрался. Помнил, как легко это было, гораздо легче, чем в жизни — ведь теперь ему не нужно было следить за дыханием, он не чувствовал ни боли, ни изнеможения. А вот детали выпали у него из памяти, просто в какой-то момент он понял, что сжимает в руках чью-то голову, сжимает всё туже и туже, пока не лопнул череп и наружу полилась тёмная масса. Отшвырнув от себя труп — на сей раз уже действительно труп — Артур кинулся к другому мертвецу, с размаху пробил кулаком его грудь, чувствуя, как обломки рёбер царапают кожу, но совсем не больно. Крики по-прежнему звучали вокруг него, но теперь эти крики стали уже не агрессивными, а испуганными. Краем глаза Артур заметил, что несколько мертвецов застыли тёмными пятнами на снегу, а остальные убегают, тяжело спотыкаясь и натыкаясь на деревья и друг на друга. Только один, насаженный на кулак Артура, продолжал корчиться и рычать, хватая Артура за лицо и плечи. Артур пнул его по яйцам — всё равно они больше ему не пригодятся — и в ту же секунду выдернул свой кулак наружу. Вернее, попытался. Рука вновь хрустнула, как давеча возле поезда, и мертвец рухнул на землю, а Артур остался стоять, глядя на собственное левое запястье, из которого торчал обломок кости. — Вы, сэр, идиот, — сообщил он мертвецу, которого, судя по всему, жизнь (точнее, смерть) ничему не научила — приподнявшись на снегу, он грыз сапог Артура. Наподдав ему сапогом по башке и перевернув на спину, Артур навалился на него сверху и достал свой кулак, застрявший среди рёбер. Мертвец всё ещё ныл и ёрзал на снегу, но больше никого не осталось. Кроме тел. Артур в панике кинулся в одну сторону, потом в другую. Чарльза нигде не было. Но сквозь деревья ещё виднелся удаляющийся золотой свет — значит, он жив. Артур кинулся было за ним, но остановился, не сделав шага. Посмотрел на труп, обезглавленный ударом томагавка. Если он сейчас кинется за Чарльзом, то тот воспримет это однозначно — что за ним гонится ещё один мертвец. А голова у Артура, в отличие от рук, была всего одна, и терять её как-то не хотелось. Подумав немного, он сунул обломанный кулак в карман. По крайней мере, правая рука всё ещё на месте. А значит, нечего ей болтаться без дела. Артур шагнул к одному из трупов и снял с его пояса револьвер, смутно вспомнил, что свой он потерял незадолго до смерти — должно быть, Майка его прикарманил, иначе Чарльз точно положил бы оружие в могилу. Затем он подошёл к мертвецу, который всё ещё силился подняться, и выстрелил ему в лоб. — Извини, партнер, — пробормотал Артур и сунул револьвер в пустую кобуру. Ещё раз тоскливо посмотрел в сторону золотого сияния, тающего за деревьями. Столько раз он ругал Марстона, называя его глупым и самоуверенным, и сравнивая его с Чарльзом, который был в том же возрасте, но намного умнее, осторожнее и ответственнее. Но сейчас, как ни странно, Джон оказался умнее Чарльза. Поступил, как было надо: схватил жену и сына и ушел подальше отсюда. Чарльз тоже мог бы начать лучшую жизнь, но вместо этого вернулся, чтобы похоронить изменявшего ему козла, и теперь он в беде. Даже после смерти Артур продолжает причинять боль тому, кого так сильно любил. Сегодня ему удалось защитить любимого, но Артур понимал, что это лишь временная передышка. Он должен помочь Чарльзу уйти в безопасное место. Но сперва надо починить руку. *** С тех пор, как они переехали на эти чёртовы болота, всё пошло наперекосяк. Впрочем, нет. Всё пошло наперекосяк очень давно. Он почувствовал это ещё тогда, когда они с Датчем тряслись от холода в Колтере и на его вопрос: «Что на самом деле произошло на пароме?» Датч ответил отговоркой: «Нам не хватало тебя, вот что». Он и раньше замечал такое за Датчем: когда что-то шло не так, он всегда находил виноватого и очень убедительно объяснял, в чём же состояла его вина. Но это был первый раз, когда Датч спихнул вину за случившееся на человека, которого даже не было рядом, когда стряслась беда. Дальше события начали набирать обороты, и хоть поначалу банде, казалось, сопутствовала удача, вскоре стало ясно, что с каждым шагом они всё глубже увязают в крови, грязи и лжи. Ограбление поезда Корнуолла, потом поезд на Скарлетт-Мидоуз, банк в Валентайне, работа на шерифа Грея — всё это приносило им деньги, это так, но вместе с деньгами приходила ненужная опасная слава. Цена за их головы росла так же неуклонно, как столбцы цифр в гроссбухе Штрауса. Датч продолжал выигрывать битвы, но он проигрывал войну. На место сражённого противника вставали двое, на место двоих — десять. Напряжение и тревога плохо влияли на Датча. Он всегда был стройным и энергичным, теперь стал худым и лихорадочным. Он почти не спал, постоянно думая над тем, как вытащить их из всего этого дерьма, желательно не потеряв ни денег, ни жизней. Но потери всё равно обрушивались на них, как удары топора. Они потеряли Шона. Они потеряли Кирана. Они едва не потеряли Джека, и хоть мальчика удалось спасти, но Артур быстро понял, что совсем скоро Датч потеряет Эбигейл и Джона, которые никогда не забудут и не простят, что их сын оказался в опасности. Тревога была тому причиной, или злость, или желание ощутить, что хоть где-то он ещё сохранил власть, но Датч точно сорвался с цепи. Он теперь совсем пренебрегал Молли, даже в их спальню её не пускал, и девушка частенько коротала ночи где-то в комнатах первого этажа. Вместо неё Датч снова вёл к себе Артура. Или сам приходил к нему, входя в комнату без стука, как к самому себе. Впрочем, почему «как»? Ведь Артур принадлежал ему весь, без остатка. Они оба это знали. Это происходило почти каждую ночь. Раньше они делали это редко, раз в несколько недель, или даже месяцев. В перерывах Датч трахал других, а то и позволял самому Артуру увлекаться кем-то на стороне, но всегда держал его на коротком поводке, рано или поздно жёстко притягивая к себе — или, наоборот, сам Артур всегда возвращался к нему, потому что по-другому уже не мог? Много лет Датч был частью его жизни, частью столь важной, что временами он задумывался: есть ли в нём хоть что-то, что не принадлежит Датчу? Всё, что он умел. Всё, что он знал. Всё, что он думал. Всё это было от Датча. Он создал Артура, вылепил его из того комка уличной грязи, которым Артур был в тринадцать лет. Его душа была создана Датчем, а его тело... его тело принадлежало Датчу безраздельно. Артур знал, что стоит только Датчу сказать одно слово, бросить один взгляд — и он покорно последует за ним куда угодно, позволит делать с собой что угодно. Потому что ему это нравилось. Он ведь кончал каждый чёртов раз. Значит, ему это нравилось. Значит, он этого хотел. Ведь так? Тогда почему каждый раз после того, как Датч занимался с ним сексом, Артур чувствовал себя таким грязным изнутри и снаружи, почему ему так отчаянно хотелось вымыться и ещё больше — забыться? Он не хотел об этом думать. Не хотел знать ответа на этот вопрос. Разве Датч его насилует? Нет. Да и смешно это, право-слово. Кто может в здравом уме представить, чтобы Артур Морган, такой сильный, жёсткий, решительный мужчина, позволил бы кому-то себя изнасиловать? Даже вызвать у кого-то такое желание? Он ведь не дерзкий красавчик вроде Хавьера, не робкая душа вроде Кирана, не одинокий неопытный парнишка вроде Ленни. Но чем сильнее Артур убеждал себя не думать об этом, просто не думать об этом, тем чаще его мысли возвращались к этому. Лёжа на влажных, пахнущих плесенью простынях, чувствуя, как по липкой от пота коже ползают болотные мухи, от которых тут нигде нельзя было укрыться, ощущая, как медленно спадают волны удовольствия, оставляя после себя грязную пену стыда, Артур думал: кто сошёл с ума? Он или весь мир? Сейчас казалось, что оба ответа вполне годятся. Он поднялся, чувствуя босыми ногами пыль на полу. Обошёл брошенную бутылку, подходя к окну. Ему почти хотелось почувствовать на себе жадный взгляд Датча, от которого его всегда пронзала смесь отвращения и желания, но он знал, что сейчас Датч не смотрит на него. Получив всё, что хотел, Датч откинулся на подушки и курил сигару, глядя в никуда, погрузившись в свои мысли. Выглянув из-за тяжёлой пыльной шторы за окно, Артур окинул взглядом спящий лагерь. В глаза сразу бросилась жёлтая блузка Сэди. Похоже, молодая женщина снова просидела у костра всю ночь без сна. Артур живо вспомнил, как после гибели Кирана Сэди ещё много часов ходила вся заляпанная кровью, а её глаза горели мрачным огнём, как маяки в тумане. Она больше не плакала и не впадала в ступор, как в первое время, но ему всё равно было горько смотреть на то, как эта красивая, способная, умная женщина с безумной настойчивостью жаждет крови. Как требовательно она просит у Датча взять её на большое дело. Как будто ищет смерти, хотя ей жить бы да жить. Перемены затронули не только Сэди. Даже мудрый, находчивый Хозия всё чаще молчал, замыкаясь в себе, и в его глазах сквозило отчаяние. Даже самоуверенный, нахальный Джон сделался нервным и дёрганым, трясся над сыном, как наседка, хотя раньше едва замечал мальчика. Даже весёлая, дерзкая, неунывающая Карен теперь пила без продыху, а смелая и гордая Тилли, на памяти Артура ни разу не проронившая слезинки, теперь прятала красные глаза по утрам: Артур знал, что ей снова снились кошмары с парнями Энтони Формана, привязывающими её к кровати. С каждым днём, с каждым часом банда всё глубже погружалась в отчаяние и глухое ожидание кошмара. И Артура ещё сильнее, чем раньше, тянуло к Чарльзу. Даже не поговорить — говорить о своих чувствах он никогда не умел — а просто побыть рядом с ним, или даже увидеть его на другом конце лагеря. Даже если они не разговаривали, он всё равно чувствовал себя рядом с ним хорошо, как-то... правильно. Если среди них находится такой честный и хороший человек, значит, дела ещё не так плохи, ведь так? Всё ещё может наладиться, верно? Сердце его дрогнуло, когда он увидел Чарльза. Быстрым и лёгким шагом он прошёл от палатки, что делил с Хавьером, на ходу перекидывая через плечо лук. Проходя мимо Сэди, он замедлился, она кивнула ему, он на миг положил руку ей на плечо, прямо как после сражения с о’Дрисколлами. Артур вспомнил, как несколько ночей назад случайно увидел этих двоих у костерка на дальнем конце лагеря — Сэди возилась с новой губной гармоникой, а Чарльз показывал ей, как играть заливистый дроп-офф, и они оба смеялись, от чего у Артура внутри вспыхнула бешеная злость. Вот и сейчас он сжал кулаки, глядя, как Чарльз машет Сэди на прощание и уходит к коновязи. А потом повернулся и открыл гроссбух Штрауса, пролистал к последним записям. Взгляд скользнул по строчкам: «Артур — деньги (25 долларов 60 центов) Ленни — серебряные карманные часы (7 долларов) Чарльз — деньги (28 долларов 45 центов) Карен — золотая пряжка для ремня (10 долларов) Хавьер — 5 серебряных ложек (20 долларов) Чарльз — деньги (20 долларов 12 центов)» Артур быстро перелистал на начало книги. Как и сейчас, три месяца назад больше всего ценностей притаскивали Карен, Хозия, Ленни и Хавьер, больше всего денег — Майка и он сам. А вот Чарльз приносил намного меньше. Полтора доллара, очень редко два или чуть больше. В начале записей напротив его имени почти всегда значилась только добыча — шкуры, рога, перья, целые туши животных. Вор из него был так себе. А теперь Чарльз уезжал из лагеря постоянно, и надолго, на три-четыре дня, прямо как Артур. Вместо добычи привозил деньги. Отмалчивался или огрызался, когда кто-то намекал, что всем надоели консервы. И прятал синяки. — Я думаю, нам надо убить Бронте, — сказал Датч. Артур захлопнул книгу: — Ты в отрыв пошёл? Датч выпустил дым, широко улыбнулся, и его глаза сверкали сквозь дым, как свечи: — Считаешь, он этого не заслуживает? Артур вернулся в постель. Сел на матрас, игнорируя белесые пятна и вызванные ими воспоминания («вот так, Артур, хорошо, теперь открой рот и будь послушным мальчиком»), внимательно посмотрел на Датча: — Датч, зачем тебе это? Мало врагов, которые у нас уже есть? Знаешь, я чертовски рад уже тому, что мы выбрались из города живыми в прошлый раз. А уж от того, что Ленни при этом не получил ни царапины, я просто счастлив! — Я рад, что ты счастлив, — язвительно сказал Датч. — Но, видишь ли, меня глубоко угнетает тот факт, что я несчастен. А несчастен я от того, что какой-то слизняк смеётся надо мной. — Ну и пусть смеётся. На хер его. Я просто думаю, что мы не рассчитали свои силы. Я же говорил, что никогда раньше не грабил в большом городе, ну и нехер было начинать. Датч посмотрел на него, и Артур сразу же замолчал. Удивительно, но даже учитывая, что он сидел, а Датч лежал, не мешало Датчу глядеть на него свысока. — Этот итальяшка запустил свои липкие ручонки повсюду. Ничто в этом городе не происходит без его ведома. Пока мы не устраним его, мы не сможем провернуть там ни одного дела. — А почему нам вообще надо проворачивать там дела? В прошлый раз не очень-то повезло, — спорил Артур, но не очень охотно. Внутри у него разворачивалась горячая злость, не имеющая ничего общего с Бронте, в голове толкались шипящие вопросы: «Где тебя носило? Какого чёрта ты делаешь? Откуда все эти деньги? Что, мать твою, происходит с тобой?» — Артур, слушай меня внимательно, — прошипел Датч. — Ты думаешь, я впервые сталкиваюсь с трудностями? Впервые сталкиваюсь с такими, как Бронте? Я встречал десятки таких, как он, и никому ещё не удалось оскорбить меня безнаказанно. Бронте недооценил нас. Мы покончим с ним. И весь город будет у наших ног. У меня есть план. Идеальный план. «Клянусь, если ты опять прыгаешь по койкам, я тебя от этого отучу, — думал Артур, распаляясь всё больше. Перед глазами вновь встала отвратительная сцена, которую он видел три месяца назад в Валентайне: Чарльз, заигрывающий с какой-то полуодетой девицей. Кажется, тогда Артур чуть не ударил его. Он был пьян, вот и полез к другу с угрозами. Больше они никогда об этом не разговаривали. — Конечно, — услышал он свой голос. Но Датч уже был слишком раздражён и кивком велел ему идти, и Артур быстро оделся и ушёл, стараясь не выдать своего облегчения. Артур слишком хорошо помнил, как Датч бесился от одного упоминания имени Мэри, каким холодным презрением он обдавал его при малейшем поводе для ревности. Кажется, в этот раз ему хорошо удалось скрыть свои мысли. Что бы там ни говорил Датч, а Артур был вовсе не дурак. И он мог сколько угодно запрещать себе думать о том, что с ним делал Датч, но остальные свои чувства он осознавал до боли ясно. Он просто влюбился. Влюбился в лучшего друга. В парня, который младше на десять лет. В цветного, которого всю его жизнь обманывали, прогоняли и унижали, и которого Артур всё равно однажды оставит ради Датча, разобьёт и без того разбитое сердце, поломает и без того поломанную судьбу. ... — А я тут кое-кого встретила в Сен-Дени, — сказала Карен на следующий день. Артур поднял глаза, щурясь на неё из-за солнца: — Опять твои сказки о кровососах? Пей побольше, ещё и не такое увидишь. — К твоему сведению, я трезва, как монашка, — заявила Карен. — И ты бы протрезвел, если бы увидел такое. — Увидел что? — А ты поезжай сегодня вечером со мной, и узнаешь, — бросила она, уходя в дом. Артур смотрел ей вслед. Карен и в самом деле была трезвой. А значит, дело и впрямь серьёзное. Насколько серьёзное — он даже не подозревал, пока не увидел всё своими глазами. Грязный, пропахший мусором закуток в доках на северной окраине Сен-Дени; озверевшую от жажды крови толпу, орущую десятками глоток, трясущую десятками кулаков. В кругу толпы едва хватало места для двух полуголых, блестящих от крови тел, сцепившихся в жестокой драке. Артур много чего повидал. И прекрасно знал, что такое подпольные бои, правда, сам всегда предпочитал спускать свои денежки более приятным способом. Но при виде того, как высокий негр с длинными волосатыми руками толкает Чарльза на землю и пинает его ногами по рёбрам, не давая подняться, он едва удержался от того, чтобы схватить револьвер и открыть огонь по ревущей толпе. Чарльз вскочил, увернулся от хука справа, схватил негра за руку, выкручивая плечевой сустав, и когда тот согнулся, дважды пнул его коленом под вздох, на третий раз в низ живота, прежде чем бросить обмякшее тело на землю и выпрямиться. В тусклом свете фонарей его кожа влажно блестела, волосы падали на плечо спутанной чёрной волной. Артур ни у кого не видел такого красивого тела. Ни лишнего жира, ни выпирающих костей, только превосходно развитые мускулы. И, что самое странное и возбуждающее — практически полное отсутствие волос. На лице у Чарльза пробивалась короткая щетина, но ниже кадыка не росло ни одного волоска. Гладкое совершенство кожи нарушали только резкие линии шрамов. Он обвёл толпу напряжённым застывшим взглядом и замер, увидев Артура и Карен. Артур как-то нарисовал его, каким он был в тот момент. Нарисовал — и тут же скомкал и сжёг, не желая оставлять никаких следов своих чувств. Как же ярко и чётко отпечатались в его памяти другие детали той безумной ночи. Деньги, падающие из рук Чарльза. Побагровевшие щёки организатора боёв. Бешеная ругань в ушах. Полицейский свисток, панические крики, убегающие прочь люди, толкающие друг друга. Артур запомнил, как выбил нож у какого-то громилы и оттолкнул его в сторону, и как Карен стреляла в воздух и громко хохотала, глядя на то, как и полицейские, и зеваки бросаются прочь от неё. Как Ленни чуть не уронил винтовку, когда они проезжали мимо него на границе лагеря. Как все втроём оказались в его комнате, и Чарльз устало прислонился к стене, а Карен подошла к нему вплотную, обхватила руками его голову и повернула её из стороны в сторону, рассматривая в лунном свете его лицо: — Да-а-а, большой парень. Вот это я и называю «рожа с плаката», — она слегка хлопнула его по щеке, точно бандерша, оценивающая новенькую шлюху. — Ну как, нравится торговать своим телом? — Не очень, — хрипло ответил Чарльз. Девушка всё не унималась: — Радуйся, что мы на глаза старой грымзе не попались. Ух, как бы она обрадовалась! Отстала бы от Эбигейл раз и навсегда, теперь у неё будет новенький на продажу!.. — Ну, давай, белая леди, расскажи мне, дураку, как ещё я могу быстро заработать много денег? — огрызнулся Чарльз. Карен снова окинула его странным взглядом, не то оценивающим, не то жалостливым, потом наконец отпустила и повернулась к Артуру: — Ты должен поблагодарить меня за то, что я сообщила тебе, где его искать. Иначе сегодня нам пришлось бы хоронить ещё кое-кого, а я после Шона ещё не протрезвела. — Стой, — сказал Чарльз, но она уже ушла, крепко закрыв за собой дверь. Артур повернулся к Чарльзу и спросил: — Почему они на тебя накинулись? — Я должен был проиграть, — бесцветно отозвался Чарльз. Он вытащил из карманов скомканные, окровавленные деньги, аккуратно положил их на стол с оружием. — Половину в общак, остальное поделим поровну между нами тремя. Артур смотрел на него, чувствуя, как нарастает желание встряхнуть его, дать затрещину или поцеловать. Раньше его всегда восхищала способность Чарльза в любой ситуации сохранять спокойствие и собранность. Но то, что сейчас он ведёт себя так, как будто ничего не случилось, как будто они просто сходили на дело втроём, возмутило его до глубины души. — Спасибо, — всё так же тихо и монотонно произнёс Чарльз. Разбитые пальцы медленно перебирали деньги, расправляя бумажки и раскладывая в стопки долларовые, пятёрки и десятки. — Без вас было бы намного сложнее. Я мог бы не справиться. — А точнее, мог бы уже болтаться на фонаре с выпущенными кишками, — прорычал Артур. — Чарльз, чтоб тебя, я не слепой. Ты постоянно пропадаешь с тех пор, как мы переехали в эту развалину. На охоту не ходишь. Ведёшь себя страннее некуда. Я уж думал, ты запил. Когда Карен сегодня потащила меня в Сен-Дени, я даже не представлял, что увижу! — Ну, теперь знаешь, — спокойно сказал Чарльз, пододвигая в сторону две кучки мятых купюр. — Тебе и Карен. Вам по двадцать, мне двадцать, и шестьдесят в общак. Неплохо в этот раз, больше сотни. А всё потому, что большинство поставили на меня — никто ведь не знал, что я должен был проиграть, раньше я почти всегда выигрывал. — Чарльз, я не спрашиваю, как у тебя всё прошло! Я спрашиваю, какого чёрта ты вообще в это полез? Тебе жить надоело или что? — Сказал же, — в голосе Чарльза наконец промелькнуло что-то вроде раздражения. — Ради денег. Для человека, который каждую неделю притаскивает в общак по сотне, это очень странный вопрос. Я пойду спать, ладно? Артур остановил его, прижав ладонь к его груди. Пальцами он чувствовал, что рубашка Чарльза вся промокла, присохла к кровоточащим ссадинам. Он надавил ладонью, подталкивая Чарльза к дальней стене. — Артур, пусти, — устало сказал Чарльз. — Я весь в крови. — Я тоже. Никуда ты не пойдёшь, пока я тебя не осмотрю. Считай это приказом. Полезай в койку. — Чего? — Сядь на мою кровать, говорю, — Артур подтолкнул его, и Чарльз налетел на край койки, потерял равновесие и резко сел, тихонько вздохнув — то ли от боли, то ли сдерживая смех. Артур схватил полотенце, смочил его водой из таза, над которым брился, и прижал мокрую ткань к синяку вокруг правого глаза Чарльза: — Сними рубашку. Удивительно, но вместо того, чтобы послать его подальше, Чарльз послушался. При всём своём возмутительном упрямстве, он всё же умел слушаться голоса разума. Из них двоих Артуру редко удавалось быть этим самым голосом разума, так что сейчас он решил воспользоваться моментом и начал аккуратно вытирать кровь и грязь с кожи друга. Чарльз молча позволял ему это, и Артур, осмелев, начал задавать вопросы: — Давно ты дерёшься за деньги? — С тех пор, как мы сюда переехали. И раньше бывало, до того, как я к вам пришёл. — Ты отдаёшь в общак не все деньги, да? — Да. — Ты прячешь остальное? Ты хочешь уйти от нас? — Что? — Чарльз посмотрел на него прямо и удивлённо. — Нет. Я не хочу от вас уходить. — Ты спускаешь деньги на выпивку? Играешь в карты? — Нет. — Может... Может, ты завёл себе подружку, и она ждёт ребёнка? — Что? — снова спросил Чарльз, холодно усмехаясь. — Артур, мне что, пятнадцать лет? По-твоему, я не знаю, как позаботиться о том, чтобы этого не случилось? — Ну, Марстону было больше пятнадцати, когда это с ним случилось, — буркнул Артур. Снова смочив полотенце водой, он приподнял Чарльзу правую руку, вытирая крупный багровый синяк на верхних рёбрах. — Тогда зачем? Чарльз замолчал. Даже дыхание затаил, но вовсе не от волнения — Артур чувствовал, как под его рукой горит огнём зловещий синяк, как под кожей шевелятся сломанные рёбра. Должно быть, сейчас Чарльз не ощущает ничего, кроме боли. Надо было виски ему дать. Он прополоскал полотенце в воде, уже потемневшей от крови, пододвинул таз поближе и надавил Чарльзу ладонью на затылок. Тот послушно наклонился над тазом и вздохнул, когда Артур вылил остатки воды из кувшина ему на голову. Артур провёл рукой по мокрым волосам, выкручивая и выжимая воду и кровь, чувствуя, что и ему самому не хватает дыхания. В сердце злость мешалась с нежностью, нежность — с похотью. И волнение всё нарастало от того, как Чарльз постепенно справлялся с неловкостью, всё более доверчиво подставляясь его рукам. Артур его понимал. Он сам любил, когда Хозия или Сьюзан перевязывали ему раны, пусть при этом приходилось терпеть колкости и упрёки — это славно, когда о тебе заботятся. Когда Артур принялся смазывать лекарством синяк на лице Чарльза, тот улыбнулся ему и тихо сказал: — Парящий Орёл. Артур сурово нахмурился: — Сын вождя? — Да. Ему нужна помощь. Деньги. Значит, Парящий Орёл. Ну, неудивительно. Молодой красивый парень, да ещё и индеец. Кто посмотрит на Артура, когда есть Парящий Орёл? Артур мрачно посмотрел на Чарльза: — Он и у меня просил помощи. Недавно я выкрал для него бумаги с нефтяной фабрики Корнуолла. Ты хочешь сказать, пацан расплатился со мной твоими деньгами? — Понятия не имею, — отозвался Чарльз, с удивлением глядя на Артура. — Ты... Ты тоже ему помогал? Мне он об этом не говорил. Артур отставил в сторону баночку с лекарством, взял Чарльза за подбородок, приподнимая голову, пристально посмотрел ему в глаза: — Что у тебя с ним? — Ему нужна помощь, — повторил Чарльз. — Почему ты ему помогаешь? Тебе-то он не платит, в отличие от меня, да? — Артур крепче сжал пальцы, не давая Чарльзу отвернуться. — Ты что, помогаешь ему бесплатно? — А ты что, коп? — сердито спросил Чарльз. — Почему говоришь со мной так, будто я на допросе? — Потому что ты мне дорог, мать твою! Чарльз улыбнулся, уже не так тепло и благодарно, как недавно, более насмешливо, будто его забавляла такая забота о себе: — Я тоже тебя люблю, Артур Морган. — Шутник нашёлся! — прорычал Артур, взглянув на него так, что тот тут же прекратил улыбаться, глаза широко открылись, в них блеснуло изумление и понимание. Артур хотел придушить его, но вместо этого наклонился и поцеловал в губы. Это было неловко, грубо и больше походило на осмотр врача, чем на проявление чувств, потому что Артур тут же запустил язык ему в рот, ощупывая языком зубы, точно проверяя, все ли на месте. Чарльз невольно откинул голову назад, и Артур тут же выпустил его подбородок, провёл пальцами по щеке, запустил их в мокрые волосы. Чарльз не отвечал ему, но и не сопротивлялся, видимо, ошеломлённый всем происходящим, и Артур уже не мог остановиться. Его руки двигались как будто сами по себе, он упивался ощущениями — бархат кожи, сталь мышц, жёсткая проволока волос. Упивался тем, что сейчас он главный, он проявляет инициативу, он делает всё, что хочет. Датч чего только с ним не вытворял, но никогда не позволял ему так откровенно ласкать себя. Нередко бывало так, что Датч даже не раздевался — так и оставался в ботинках, брюках, застёгнутом на все пуговицы жилете. В начале их отношений Артур был отчаянно нежен и смел, он страстно ласкал и целовал тело старшего мужчины, но Датч реагировал на его ласки холодно: видно, ему казалось, что отдаваясь чужой страсти, он теряет контроль. Куда больше ему нравилось иметь Артура в полном своём распоряжении, скользить по его телу взглядом, обжигать дымом сигары, дразнить горячими прикосновениями пальцев и холодными — золотых перстней и часовой цепочки. Мысль о том, что Датч сейчас рядом, на другом конце коридора, парит в своих мрачных мечтах, не подозревая, что Артур изменяет ему прямо в этот момент, будоражила, пробуждая в душе злую радость. Артур скользнул рукой ниже, огладил живот, провёл ладонью по ширинке и поймал губами внезапный стон. Будто очнувшись, Чарльз обхватил его руками за шею и одновременно подался вперёд, тыкаясь ему в руку. Теперь уже он целовал Артура, и, верно, от боли и усталости прикосновения его губ были такими нежными. Будто цветы целовал, а не грубого небритого мужика. И гладил по волосам и по полоске кожи над воротником, гладил самыми кончиками пальцев. Не спускаясь ниже, будто спрашивая разрешения. Артур даже оторопел от такого. Ни Датч, ни кто-то другой из мужчин, с которыми он трахался, ни разу не вёл себя так с ним. Это было странно, но чудесно. И разжигало огонь ещё сильнее. О, как же ему хотелось забыться. Справиться с наваждением, которое мучило его последние недели. Намотать волосы на кулак, наклонить чужую голову ниже, любоваться тем, как пухлые тёмные губы скользят по напряжённому члену, кончить в бархатную влажную тесноту рта; повалить на кровать и трахать, пока не закричит, и позволять ему трахать себя, царапать спину, оставлять пылающие засосы на шее. Но жестоко так поступать так с человеком, который избит и вымотан до предела. С трудом оторвавшись от его губ, и едва не рассмеявшись от того, как умоляюще Чарльз потянулся к нему снова, Артур спустился вниз и быстро распутал завязки его кожаных штанов. Член был ещё не совсем твёрдый, но уже заинтересованно привстал, и Артур окинул его взглядом. Да-а-а, непросто будет парню найти себе жену. Одна проститутка как-то раз сказала Артуру, что он слишком большой: «вы, мужики, гордитесь большими членами, но ни одной женщине не нравится, когда её фаршируют, уж поверь». Чарльз был ещё крупнее, чем он. Артур взял его в руку, начал медленно двигать, усмехаясь при звуке мягких стонов и ощущения того, как крепко впились чужие пальцы в его предплечье. — Артур, ты... уверен? — Вообще-то, это я должен тебя спрашивать, — хрипло ответил Артур, одной рукой продолжая ласкать его медленно, ровно и безжалостно, другой снова приподнимая голову, глядя в потемневшие до черноты глаза. — Никаких больше поединков. — Но... — Никаких. Больше. Поединков, — повторил Артур хриплым, угрожающим голосом, подчеркнул свои слова жёстким прикосновением большого пальца к уздечке, и Чарльз выгнулся в его руках, ловя припухшими губами воздух, едва сдерживаясь, чтобы не кончить. Вот, собственно, и всё. Артур уже понял, что угрожать ему бесполезно, а убеждать — бессмысленно. Его много раз запугивали, он привык к этому так же, как и Артур. Единственное, против чего он беззащитен — это ласка, даже такая грубая, слишком мало её было в его жизни. Будто забыв о боли, Чарльз снова обнял его, начал нежно целовать плечи и ключицы, и Артур некоторое время наслаждался этим, потом снова крепко взял его за подбородок: — Ты меня понял? Никаких поединков. Чарльз сжал зубы, сдерживая стон. Артур наклонился к его уху: — Никаких поединков. Он задвигал рукой быстрее, и Чарльз вдавил пальцы в его плечи, простонал: — Да! — Обещаешь? — Да... — Чарльз уже сам двигался ему навстречу, всаживаясь в его ладонь. Артур улыбнулся и прижал открытый рот к его коже под ухом, там, где она скрыта волосами, укусил и пососал, чувствуя, как рот наполняется слюной от солоноватого вкуса крови и пота. Затем спустился ниже и обхватил губами его член, сдавил так же крепко, как пальцами, и начал ласкать его быстрее и грубее, чем до этого, беря до горла, насасывая безжалостно, не давая передышки. Хватило всего нескольких секунд, чтобы Чарльз кончил, стиснув простыню в разбитых кулаках. Затуманенными глазами он следил за тем, как Артур сплёвывает и вытирает губы окровавленным полотенцем. Притянув его к себе, Чарльз начал целовать его, уже не так нежно и невесомо, а страстно, запуская язык ему в рот, слизывая собственную кровь и сперму, вздрагивая не то от боли, не то от спадающих волн удовольствия. Артур расстегнул штаны, положил его руку себе на член и сплёл их пальцы вместе, двигая его и свою ладони так быстро, как ему было нужно именно сейчас. Прижавшись лбом к мокрому прохладному лбу, он кончил с глубоким рваным стоном, глядя на то, как его семя брызгает на тёмную безволосую кожу груди и живота. — Помни, ты пообещал, — прошептал он, снова целуя его в уголок рта. Чарльз потёрся носом о его скулу, целуя вдоль линии роста бороды, пробормотал что-то ему в щёку. Что-то очень тихое и невнятное. Мистер Смит, Чемпион мира по бурчанию-себе-под-нос. Артур вопросительно посмотрел на него, и Чарльз вдруг обхватил его шею ладонями: — Я не шутил. Я правда тебя люблю. У меня ничего нет с Парящим Орлом, и ни с кем другим не было, уже давно. Я знаю, что ты недавно ездил в Сен-Дени, что у тебя есть дама, так что если ты не хочешь продолжения... — Нет, — выдохнул Артур. — Я хочу быть с тобой. — Тогда и ты должен мне пообещать кое-что, — серьёзно сказал Чарльз. — Если у нас будет что-то больше, чем одна ночь, то не играй со мной. У меня тоже есть гордость. Не требуй от меня верности, если не можешь дать её сам. С этого момента я только твой. А ты — только мой. Обещаешь? — Обещаю, — сказал Артур. В конце концов, Чарльз скоро сам его бросит. Артур знал, что это долго не продлится: он слишком старый, слишком усталый, слишком уродливый. Чарльз ещё молод: в его возрасте любовь остывает быстрее, чем дуло разряженного револьвера. Неважно, кто это будет: Сэди, Парящий Орёл или кто-то ещё — Чарльз быстро одумается и выберет кого-то моложе, красивее, лучше. И тогда конец всем обещаниям. А пока Артур не хотел упускать ни одного момента. Над прерией гулял ледяной ветер, выл волком, визжал койотом, свистел разбойничьим свистом. Не чувствуя холода, Артур шёл по снегу, проваливаясь в него по самые шпоры. Чужая кровь ещё некоторое время капала с него, застывая в снегу тёмными ягодами, но вскоре застыла на холодном ветру. Время от времени он прикасался к правому карману, ощупывал сквозь слой ткани свой застывший левый кулак. Артур точно не знал, куда он идёт. Столько раз он ездил по этим землям за последние несколько месяцев, но теперь они казались ему незнакомыми. То ли из-за снега, укутавшего лес и укрывшего равнину, то ли из-за того, что он по-прежнему не различал цветов. Даже ясный золотой свет — и тот пропал. Артур чувствовал, что скоро увидит его вновь, но это не успокаивало. Ночь тянулась, бесконечная, как прерия, и вдруг Артур заметил впереди ясный отблеск. Если бы он мог дышать, у него бы перехватило дыхание, но сейчас он лишь ощутил волнение, а потом — разочарование, когда понял, что этот отблеск не золотой, а серый, как и всё вокруг. И все же Артур не остановился, пошел дальше к костерку и светлой палатке. Кто бы там ни был, он наверняка спит. Артур сможет быстренько спереть бечевку или ремень и прикрепить руку на место. Но судьба распорядилась по-другому. Едва он сделал несколько шагов, как из-за палатки высунулась темная фигура. Поднимаясь на ноги и отряхиваясь от снега, мужчина приветливо заговорил: — Здравствуйте, мистер! Будьте гостем, присаживайтесь к огню! Привязанный поблизости конь задергался, испуганно всхрапнул, почувствовав присутствие мертвеца, но его хозяин не обратил на него внимания. — Спасибо, партнёр, — отозвался Артур, подходя ближе. Под длинным плотным рукавом куртки было не заметно, в каком состоянии его рука, и незнакомец вроде бы ничего не заметил. Сейчас Артур смог рассмотреть его получше. На первый взгляд, обычный путник: толстая куртка, подбитые мехом сапоги, красное от холода лицо с нелепой бородой без усов. Но бросив взгляд за его спину, Артур внезапно — впервые за всю ночь — почувствовал холод. Под навесом была натянута леска, а на ней под ветром колыхались фотографии голых женщин. — У вас есть дама, мистер? — спросил незнакомец с какой-то нехорошей ухмылкой, и Артур смог лишь выдавить: — Нет. — Что ж, а вот у меня, кажется, скоро будет, — всё с той же ухмылкой продолжал тип. — Знаете водопад, близ Аннесбурга? Рядом в горах есть славный домик, там и живёт эта красотка. Думаю, она вдова — я заметил поблизости свежую могилу... До чего же приятная женщина — она, разумеется, отказалась впустить меня, но говорила так мило и вежливо, что у меня даже сердце дрогнуло. — Вот как? — проговорил Артур. Внезапно к его горлу снова подкатила тошнота, и он машинально поднес ладонь к губам. — Я так думаю, она — та самая, — на губах незнакомца расползлась сальная улыбка. — Ещё немного погуляю напоследок, подкоплю деньжат — и к ней. В такую погоду самое то погреть кости в теплой постели... Он осекся, когда холодная рука стиснула его горло. — В могиле погреешь, — сказал Артур, глядя ему в глаза. — Она сказала «нет». Что непонятного, мразь? В глазах типа промелькнул ужас. С губ сорвался жуткий хрип, в уголках рта вздулись кровавые пузыри. Артур сдавил его шею ещё сильнее, давил и давил, пока тип не перестал дёргаться и сучить ногами, а его хрипы не потонули окончательно в воплях перепуганного коня. Отбросив тело под навес (фотографии на леске дрогнули, несколько сорвались с прищепок, и их тут же унесло ветром), Артур пинком швырнул туда же горящую головню из костра, затем быстро зашагал к коню. Несчастное животное билось, едва не обрывая привязь. — Спокойно, спокойно, мальчик! — хрипло сказал Артур. Но конь лишь все сильнее впадал в неистовый страх, и едва Артур протянул руку к уздечке, лягнул его в грудь. Артур отлетел назад, грохнулся на спину. Ему не было больно, дыхание не сбилось, голова не закружилась — ведь он больше не был жив. Но все равно приятного было мало. Сильный жар охватил его грудь, в глаза ударил яркий золотой свет, и Артур приподнялся на локте, схватился за пуговицы рубашки. Пальцы ощутили скользкую плоть и обломки костей. Артур распахнул рубашку и выругался: копыто коня пробило ему грудную клетку, и сквозь мешанину смятой кожи и окоченевшей плоти виднелось что-то блестящее. Артур застыл, не понимая, что происходит. Что это за гадость внутри его тела? Он раздвинул пальцами ледяную, скользкую плоть, вспомнив не к месту, как однажды в болотах Байю Нуа до поздней ночи разделывал аллигатора, потянулся к сияющей искорке — и тут же отдернул пальцы назад с коротким шипением. Поднеся пальцы к глазам, Артур с изумлением увидел, что серая кожа слегка покраснела, будто от огня. Холодный воздух неприятно кусал ожоги. Впервые за все время своей новой странной жизни Артур почувствовал боль. А боль говорила, что он действительно жив. И хоть Артур по-прежнему ничего не понимал, сейчас он понял одно: если эта светящаяся штука причинила ему боль, то, возможно, она же в ответе за его жизнь. Он быстро скомкал пальцами свою растерзанную плоть, натянул кожу на рану. Кругляш света продолжал сиять сквозь кожу, слабо, но все так же ровно и горячо. Надо бы заштопать по-настоящему, только нитки найти. Артур застегнул рубашку, и только сейчас понял, что вокруг тихо. Перепуганный конь больше не ржал. Пока Артур в буквальном смысле копался в себе, глупое животное успело оборвать повод и смыться. — В пизду, — коротко и ёмко выразил Артур свои мысли, поднимаясь на ноги. Придется снова идти на своих двоих. Конечно, теперь он больше не устаёт, но все же на лошади было бы быстрее. Он попытался засвистеть, хоть и знал, что у него ничего не получится. Его конь мёртв. И все же Артур засвистел, вплетая свой голос в свист ветра и шорох сыпучего снега. И внезапно ему ответили. Откуда-то издалека послышалось звонкое ржание, а потом — стук копыт. Артур обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть его — белого, точно сплетенного из сверкающих снежинок. Бьюэлл бежал сквозь метель так же резво, как и всегда. Артур невольно улыбнулся ему, но улыбка тут же исчезла, как только он разглядел Бьюэлла получше. Мышцы коня усохли, ноги сделались тощими и костлявыми, шкура свисала клочьями, обнажая рёбра, а его глаза... вместо голубых глаз чернели пустые провалы. Конь остановился в паре шагов от него, закивал головой, ударил копытом снег. — Хороший мальчик, — улыбнулся Артур. — Славный мальчик. Он вскочил на коня и припустил в сторону Аннесбурга. Не только Чарльз был в опасности. И Артур не собирался оставлять в беде ещё одного человека, который наполнял радостью его последние дни. *** В этом доме не было камина. Только красные лампы и гирлянды оплывших свечей. Но, несмотря на это, там было тепло. Никакой промозглой сырости, которая окутывала болота вблизи Сен-Дени в это время года. Никакой вони. Только мягкий свет и запах воска, краски и, совсем немного — серы. Здесь была удобная софа, в шкафчике у которой всегда лежала полная пачка сигар. Здесь был фонограф с целой коллекцией пластинок; большинство не издавали никаких звуков, кроме шипения и монотонного бормотания на незнакомых языках, но были здесь и оперные партии, которые он так любил. И Датч не задавал себе вопросов о том, куда он попал. Он не помнил, сколько времени он здесь находится. Не помнил даже, как он здесь оказался. Он вообще смутно помнил последние дни. В серой пелене злости, отчаяния и растерянности осталось лишь одно яркое пятно. Кровавое, мерзкое, обжигающее пятно крови на серой скале. Артур предал его. После всего, что Датч сделал для него, после того, как Датч столько раз спасал его шкуру, вытаскивал его из передряг — Артур бросил его! Он и Джон, они оба. Неблагодарные мальчишки. Глупцы. Предатели. К Джону он не испытывал ничего, кроме презрительной злости: мальчишка всегда был дураком, самоуверенным мерзавцем, привыкшим, что ему всё сходит с рук, уверенным, что какую бы глупость он ни натворил — Датч всегда поможет, простит, примет назад с распростёртыми объятиями. Но когда он дал полицейским схватить себя в Сен-Дени — эту глупость Датч уже не мог простить, и вместо того, чтобы попросить прощения и пообещать быть умнее, этот наглец посмел обвинять Датча в том, что тот бросил его умирать! Но Артур, который до этого всегда выступал против Джона, никогда не упускал возможности задеть или обвинить его, теперь вдруг встал на его сторону! Артур. Самый верный из всех. Самый первый из всех. Датч всегда любил его сильнее прочих — и вот как он ему отплатил. Я отдал тебе всё, Датч. Всего себя. Датч сжал кулак, кроша недокуренную сигару. За эти дни не проходило и часа, чтобы он не вспоминал Артура. Тринадцатилетнего Артура, голодного, хмурого и дерзкого, сплошные острые локти и коленки, сплошные веснушки и ссадины. Шестнадцатилетнего Артура, высокого не по годам, с ломающимся голосом, старательно сбривающего первый пушок на щеках, не знающего, куда деть свои большие длинные руки, но уже проявившего талант истинного стрелка. Девятнадцатилетнего Артура, нежданно-негаданно превратившегося из нескладного подростка в высокого и стройного юношу с волосами цвета тёмного золота. Датч уже тогда понял, что Артур должен принадлежать ему, будет принадлежать ему, но он знал, что не следует давить. Как аккуратно, как внимательно он наблюдал за романом Артура и Мэри Гиллис! Как ловко играл с надеждой юноши, как изящно подпускал двусмысленные шутки, как умело вырывал из неопытной души ростки взрослой ответственности и насаждал вместо неё презрение к порядку, к правилам, к скучному быту, к женщине как к воплощению всего этого. Как ликовал внутренне, когда Артур рыдал в его объятиях, оплакивая свою потерянную любовь, как глухо шептал ему: «Надо было слушаться меня, мой дорогой мальчик, надо было слушаться меня». И каким дурманяще-сладким был плод, который он сорвал вскоре после этого. Плод, выросший из крови разбитого сердца и огня клятв, из тягучих белых капель, которые он столько раз вытирал со своих пальцев, представляя себе, что это пальцы Артура. Плод, выросший из мальчишеской страсти и из сыновней преданности; многие сочли бы его уродливым и ядовитым, но Датчу было всё равно. Теперь Артур был его, его навсегда: он был уверен, что даже если весь мир отвернётся от него, Артур останется с ним. Но ошибся. Двадцать лет он собирал свою банду. Подбирал потерянных псов и осиротевших щенков, голодных, озлобленных, жаждущих крови, свободы, любви. Подбирал, кормил, учил, натаскивал, дрессировал. Решал, кому стать сторожевым или бойцовым. Они были верны ему, все до единого. Но год назад он совершил ужасную, пагубную ошибку. Он подобрал щенка, который оказался волчонком. Диким, тихим волчонком, который никогда не лаял и не рычал, и долго ждал момента, чтобы укусить руку, которая его спасла, чтобы отнять у Датча самое дорогое — его Артура. Злость стала нестерпимой, и даже музыка уже не помогала — два итальянских голоса, признающихся друг другу в любви на пластинке, показались наигранными и лживыми. Датч резко повернул ручку фонографа, встал и подошёл к зеркалу. Осмотрел свой помятый костюм, тень щетины на подбородке, незавитые грязные волосы. И тут его сердце замерло — позади него кто-то стоял. Датч резко повернулся, пытаясь выхватить револьвер, но рука нащупала пустоту. Только сейчас он вспомнил, что оставил свой пояс с оружием лежать на столике в углу, и мысленно проклял себя за беспечность. Но этот странный тип с бледным лицом и тёмными глазами явно не собирался нападать. Он стоял молча, опустив руки, и смотрел на Датча без улыбки, но и без враждебности. — Доброй ночи, мистер ван дер Линде, — сказал он. — Доброй ночи, — хрипло сказал Датч. — С кем имею честь?.. — У меня много имён, сэр. Вы можете называть меня Мистер Мир, — незнакомец шагнул ближе, и Датч почувствовал запах парфюма — тяжёлый, безвкусный, с отдушкой каких-то цветов. Больше подобает шлюхе, чем джентльмену. Но больше от незнакомца не пахло ничем — ни потом, ни грязью. Он был совершенно чистым. Ни пятнышка на костюме и чёрном шёлковом цилиндре, ни капли грязи на блестящих начищенных ботинках. — Думаю, вы должны поблагодарить меня за гостеприимство, мистер ван дер Линде, — спокойно сказал Мир. Датч вздрогнул — мало кто мог заставить его вздрогнуть! — но справился с собой и сказал спокойно и учтиво: — Прошу извинить за вторжение. Я благодарю вас не только за приют, но и за наслаждение для зрения и души. У вас весьма изящный вкус, мистер Мир. — Как и у вас, мистер ван дер Линде. Должен сказать, вы всегда восхищали меня. Я перевидал много внезаконников, и большинство из них были просто жадны и глупы, ничем не лучше аллигаторов, которые окружают нас. Но вы... у вас всегда был стиль. Вы умели внушить страх и уважение к себе. Особенно после того, что случилось с Хейди МакКорт. Датч внутренне вспыхнул. Этот тип был в Блэкуотере! Должно быть, переодетый Пинкертон! Ловко, как сжатая пружина, он бросился в сторону, потянулся к револьверу, но Мир вырос перед ним, пригвоздил его к месту своими болотными глазами. — В этом нет нужды, мистер ван дер Линде. Этого оружия я не боюсь. А вам не стоит тратить патроны зря — они ещё пригодятся. — Кто ты, чёрт побери?! — Как я уже говорил, у меня много имён. Но сейчас нет времени на разговоры. Это жилище уютно, но не подходит вашему статусу. Идёмте, — Мир отступил назад, и его тень колыхнулась на стене, потянулась к дверной ручке. Датч мог бы поклясться, что тень Мира сама схватила дверную ручку и повернула её, в то время как сам Мир продолжал стоять неподвижно. В комнату ворвался холодный ветер, пламя свечей затрепетало, по коврам заструилась позёмка. Датч выглянул за дверь и увидел карету, невесть как оказавшуюся посреди болота. — Я слишком стар, чтобы верить сказкам о Золушке, — усмехнулся он, и Мир неожиданно улыбнулся в ответ. Зубы у него были треугольные, как у аллигатора. — Я уверен, вы ошибаетесь. Ведь кому, как не вам, знать цену вере? Идёмте. Нам пора в Сен-Дени. К мистеру Гвидо Мартелли. — Мне не знакомо это имя. — Зато ему знакомо ваше. Вы своими руками свергли старого короля, и новый король желает с вами побеседовать. Датч не сдвинулся с места. Мир снова улыбнулся ему: — Я понимаю ваши чувства. Но сейчас не время сомневаться. Сомнение — это... — Смерть, — сказал Датч, вспомнив то, что когда-то сказал Джону. Мир кивнул: — Где смерть, там и рождение. Рождается новый мир, и у вас есть шанс стать одним из королей этого мира. На вершине власти и величия. Выше вас — только боги. «Боги?» — хотел переспросить Датч, думая, что ослышался. «Выше нас — только Бог», именно это хотел сказать Мир, верно? Но тут он случайно поймал взгляд Мистера Мира, и было в этом взгляде что-то глубокое, тягучее, завораживающее, наполненное невысказанным обещанием, что заставило Датча улыбнуться: — Что ж, мистер Мир, представьте меня королю.