THIRDS: Darkest Hour Before Dawn # 9 (Тьма сгущается перед рассветом)

— Не смотри на меня так. Хадсон запил пару таблеток Тайленола большим глотком воды из бутылки, когда Нина бросила на него хмурый взгляд, означающий — «Поверить не могу, что ты это сделал». Похоже, сегодняшний день обещал быть таким же дерьмовым, как и стучащая боль в голове. Хотя чему он удивлялся, учитывая, что рабочий день начался с особенно ужасного вскрытия. Вскоре последовали непрерывные телефонные звонки и электронные письма от ряда террианских адвокатов, которые считали, что их дела были самыми важными в истории Нью-Йорка, и хотели, чтобы он дал показания в суде в качестве свидетеля-эксперта. И это не говоря о том, что у них была иллюзия, будто Хадсон являлся их личным цирковым пуделем, готовым прыгать через обручи по команде. Серьезно, они хоть знают, сколько времени может занять анализ ДНК? Естественно, по их мнению, причину смерти можно было легко определить, просто взглянув на тело, и как он только посмел заявить, что улика испорчена — ее растоптали как минимум четыре офицера HPF. Сегодня ему нужно было получить отчет по токсикологии, баллистическую экспертизу, подписать две повестки в суд, не говоря о коронерском расследовании, которое ему еще предстояло провести. Помимо всего этого, его ожидал ящик, заполненный запросами десятков агентов из подразделения «Альфа». Также на этой неделе было запланировано два выступления в суде, одно из которых касалось адвоката защиты, который не помочился бы на Хадсона, даже будь он в огне, и все потому, что Хадсон осмелился отказать ему в свидании. А день ведь только начался. Что ему сейчас было нужно, так это еще одна чашка крепкого, бодрящего чая и кровать, в которую бы он с удовольствием забрался обратно. Что ему не было нужно — слушать лекции Нины. Прошлой ночью он несколько часов общался с Джулией, и это было чудесно, словно луч солнца, проникший в его унылое и бессмысленное существование. Ладно, хватит об этом. Он давно перестал жалеть себя. Поскорее бы покончить с этим проклятым похмельем. Он был так увлечен разговором с Джулией, что забыл выпить побольше воды и дорого заплатил за это утром. — О чем ты только думал? Хадсон застонал, усаживаясь за свой стол. Он взглянул на планшет и мигающий синий огонек, обозначающий только что поступившие электронные письма, после чего быстро перевернул его. В последний раз, когда он проверял почтовый ящик, ему хотелось с жалобным воем свернуться калачиком. — Я думал: «Симпатичный парень хочет потанцевать со мной. Я зол. Так почему бы и нет?». — Ты же знаешь, что я говорю не об этом. Хадсон выругался себе под нос. — Сначала Декс, теперь ты. Я не понимаю, что в этом было такого ужасного. Мы с Себом больше не вместе, Нина, — она явно не даст ему приступить к работе, пока не выскажется. — И кто же мешает этому случиться? Хадсон снял очки и ущипнул себя за переносицу: — Я не собираюсь продолжать этот разговор. — Ты никогда не хочешь вести этот разговор, — Нина плюхнулась в кресло напротив него. — Потому что это больше тебя не касается, черт возьми, — огрызнулся он. — Больше — нет! — Это неправда, — ее голос смягчился. — Ты мой самый близкий друг. Ты не можешь и дальше делать вид, будто последних десяти лет не существовало. Хадсон усмехнулся. — Не веди себя так агрессивно, — выдавила она. Хадсон пристально посмотрел на нее: — Ты лгала мне, Нина. В течение нескольких месяцев. — Ты знаешь, почему я это сделала. Я извинилась, и мне правда жаль. Хадсон откинулся на спинку кожаного кресла, скрестив руки на груди. — Ну, этого недостаточно. — Тогда чего ты от меня хочешь? Что еще я могу сделать, чтобы показать тебе, как сильно я сожалею? Пожалуйста, Хадсон. Ты и он — вы самые важные люди в моей жизни. Не заставляй меня выбирать. Я люблю его. Хадсон замер. Он посмотрел на нее и увидел слезы в ее насыщенно-карих глазах. — Ты… правда любишь его? — Да, — она взяла его за руку, и по ее раскрасневшейся щеке скатилась слеза. — Меня разрывало изнутри из-за того, что я не могла рассказать тебе, но я не ожидала… Я никогда не думала, что влюблюсь в него. Чем больше я узнавала его, тем больше понимала, что то, что он выставил на всеобщее обозрение, совсем не тот человек, которым он является на самом деле. Он нуждался во мне, Хадсон. Он был совсем один, ему было так больно, он был в ужасе. Как я могла повернуться к нему спиной? Хадсон никогда не видел ее такой. Нина была милой, но в то же время невероятно сильной женщиной — той, которая легко могла бы оказаться там, на вызове, наравне с любым из агентов отдела Обороны «Альфа», готовая столкнуться с неведомыми угрозами. Но она предпочла тишину лаборатории, изучение, анализ, оценивание, исследование, реконструкцию событий, сценарии, причины смерти. Она была педантична, и ее чувство юмора идеально сочеталось с его собственным. Они не давали друг другу и другим коллегам погрязнуть в ужасах, с которыми они сталкивались на работе. Она была беззаботной, всегда улыбалась, смеялась, заигрывала, и Хадсон меньше всего мог представить, что она влюбится в такого мужчину, как Раф Хоббс. — Ты любишь его, или тебе его просто жаль? Взгляд Нины был возмущенным: — Я не жалею его. Тебе жаль Себа? — Себ и Раф совсем не похожи. — В самом деле? Ты, я, семья Хоббс, мы — единственные, кто знает, сколько боли Себ терпит каждый день, просто потому что ходит. Если бы он не боролся, у него была бы постоянная хромота. Он ходит на физиотерапию каждую неделю, и единственная причина, по которой он не принимает необходимый уровень обезболивающих, заключается в том, что он хочет остаться в THIRDS и не допустить, чтобы это повлияло на его работу. Поэтому он так страдает. Хадсон сжал челюсти, но промолчал. — Когда он приходил к тебе в офис, почти каждый день, я дразнила тебя, что вы двое не можете держать руки подальше друг от друга, но я не глупая, Хадсон. Думаешь, я не видела его глаз, когда он уходил отсюда? Я притворялась, что не знаю настоящей причины, по которой он был здесь. С тобой он чувствовал себя в безопасности, он приходил к тебе выплакаться, потому что его тело чертовски сильно болело. — Достаточно, — тихо сказал Хадсон, и у него защипало в глазах. Ему не нужно было напоминать о боли, которую испытывал тот, кого он любил, или о том, как сильно Хадсон хотел бы забрать эту боль. Нина наклонилась вперед, крепко вцепившись в край его стола. — То, что ты чувствуешь сейчас, я чувствую каждый раз, когда вижу, как Раф морщится от боли. Меня убивает, что я не могу сделать для него большего. Все, что я могу, — это находиться рядом и показывать ему, как сильно я его люблю. Я не сказала тебе, потому что, как бы сильно я тебя ни обожала, Хадсон, иногда ты бываешь избалованным и эгоистичным. Хадсон уставился на нее: — Прошу прощения? — Ты отреагировал именно так, как я и думала. Все дело в тебе и том, что ты чувствуешь. Раф закончит так же, как Томас, и ты расстроен, что я решила его защитить. Он не хотел причинять семье еще больше душевной боли. Он не хотел, чтобы братья обращались с ним иначе или изменили к нему отношение только потому, что жалели его. Я сделала то, что сделал бы ты для Себа. — Я… Нина подняла руку, чтобы остановить его, и встала: — Не надо. Не обращайся со мной как с идиоткой. — Я никогда так к тебе не относился, — сердито запротестовал он, вставая. — Тогда не веди себя так, будто ты сам всегда мне все рассказывал. Я не имею в виду, что мне нужно знать о твоих отношениях абсолютно все, поэтому я и не вмешивалась в твою личную жизнь. То, что происходило между тобой и Себом, не мое дело. Пока ты был счастлив, я тоже была счастлива. Но ты всегда поступал по-своему, что бы кто ни говорил. Ты молча слушал, но затем все равно шел вперед и делал все, что, черт возьми, хотел. Всегда! — Это чушь собачья! Как ты можешь так говорить? — В самом деле? Можешь ли ты назвать хоть один случай, когда ты, поссорившись с Себом, не добивался своего? Хадсон нахмурился: — Много раз. — Например? — Я не могу вспомнить все наши разногласия. Ну, и раз уж он считал, что я не прав, то почему сдавался? — Потому что он без ума от тебя! Этот мужчина настолько в тебя влюблен, что уступил бы, даже если был не согласен, просто чтобы на твоем лице оставалась улыбка. Это не равные отношения, Хадсон, и я думаю, в глубине души ты это знаешь, — ее взгляд был непоколебим, когда она оперлась руками о стол. — Вот настоящая причина, по которой ты не даешь ему второго шанса. Потому что если ты облажаешься на этот раз, то все. Пути назад не будет. Хадсон в пылу хлопнул руками по столу: — Достаточно! Не знаю, откуда у тебя эта нелепая идея, но ты абсолютно далека от истины, и я уже устал объясняться с тобой. Я надеюсь, что вы с Рафом по-настоящему счастливы вместе, потому что вы оба заслуживаете друг друга! Нина вздрогнула, но тут же выпрямилась во весь рост. — Я знаю, что ты хотел оскорбить меня, но у тебя не получится меня задеть. Он хороший человек, который заслуживает того, чтобы его любили. Он относится ко мне как к равной. Мы — пара, в которой он не ведет себя как самодовольный мудак! Ее слова задели его, и он открыл рот для опровержения, но вместо этого у него вырвался только сдавленный звук. Его зрение затуманилось, и он опустился в кресло, отвернувшись от нее в надежде обрести контроль над эмоциями. Он так чертовски устал. Это было совсем на него не похоже. Прошлой ночью, после вечеринки в «Декатрии», в его голове бесконечно прокручивались слова Себа, слова, услышанные от Джулии, воспоминания о смерти Альфи — они снова и снова повторялись в его кошмарах… Он совсем не спал. Неожиданное мягкое прикосновение к щеке испугало его, и он был ошеломлен, обнаружив Нину стоящей на коленях рядом с его креслом: на ее прекрасном лице не было ни гнева, ни презрения. Она обхватила ладонями его лицо, большим пальцем вытирая слезу с его щеки. — Прости, — прошептал он. — Ты права. Во всем, что ты сказала… — в течение многих лет он говорил Себу, что то, что у них было — разрушено и ничего уже не вернуть, но глубоко в душе боялся, что их отношения были обречены с самого начала, до инцидента, который разорвал их на части. Они страстно любили друг друга, в этом он не сомневался, но Нина была права. Хадсон всегда был упрям, и Себ шел ему навстречу. Каким же наивным глупцом он был, поверив, что изменился. Что приезд в Штаты дал ему новую жизнь, другую, но он остался прежним. Они с Себом были счастливы, но как долго это бы продолжалось с непрекращающейся потребностью Хадсона давить, быть правым, быть таким чертовски совершенным? Себ каждый раз сдавался. Но хотел ли он именно этого от Себа? Слезы навернулись на густые черные ресницы миндалевидных глаз Нины. Как могло сердце Рафа не растаять? Она была прекрасна как внутри, так и снаружи, добра и бескорыстна, в отличие от Хадсона. Нина никогда не колебалась, ставя чужие потребности выше собственных. Она хотела заботиться обо всех. Она заслуживала того, чтобы быть счастливой, и если она счастлива с Рафом, то Хадсон должен радоваться за нее. Кто он, черт возьми, такой, чтобы осуждать ее? На самом деле он должен быть последним человеком, который будет судить о чьих-либо отношениях. Боже, он совсем запутался. — Прости, что оттолкнул тебя. Я скучал по тебе, — Хадсон шмыгнул носом, и его сердце забилось сильнее, когда она обняла его за шею, выдавливая из него дыхание. Как он мог быть таким мелочным? Таким упрямым? Его поразило, как ужасно он скучал по ней, по ним, по их дружбе. Он ходил с дырой в форме Нины в своем сердце, погрязая в собственных страданиях, и даже не осознавал, каким идиотом и занудой являлся. — Я люблю тебя, — сказала Нина между вдохами, прежде чем поцеловать его в щеку. — Я тоже тебя люблю, — он вытер лицо и улыбнулся ей, когда она встала. — Ты прощаешь меня за то, что я был таким придурком? Она усмехнулась и кивнула, прислонившись к его столу, ее тонкие, длинные пальцы крепко сжали его руку: — Ты же знаешь, что я на тебя не злюсь, — она прикусила нижнюю губу и нежно потянула его за руку. — Говори уже. — Как долго вы двое собираетесь продолжать танцевать вокруг друг друга? Это был совершенно правильный вопрос. На который Хадсон не знал ответа. Но собирался, наконец, со всем этим разобраться. — Я боюсь отпустить его, Нина, но еще больше боюсь… вернуться к нему. Ты права. Мы были сломлены, и не только из-за того, что случилось. Даже если мы каким-то образом преодолеем чувство вины за тот день, мы не сможем вернуться к тому, как все было. Мы не продержимся долго, и осознание того, что все кончено навсегда, убило бы меня. Но, по крайней мере, теперь у меня есть надежда. Что с нами будет, если ничего не получится? Если никто из нас не изменился? Я не изменился. Ты сама так сказала, — его сердце болело, а метка сзади, между лопаток, горела. Он так долго отказывался думать о том, что было и чего никогда не могло быть, что реальная возможность того, что Себа не будет в его жизни, приводила его в ужас. Волк внутри Хадсона зашевелился, тихо поскуливая. — Это не значит, что все не может измениться, — мягко предположила Нина. — Но тебе нужно решить, Хадсон. Так больше продолжаться не может. Он приближается, и ты позволяешь ему, только чтобы снова оттолкнуть, когда тебе становится страшно, — она наклонилась, чтобы обхватить ладонями его лицо. — Дорогой, мы живем всего один раз. Ты заслуживаешь большего. Хадсон кивнул. Что еще он мог сказать? И, что более важно, что он мог сделать? — Вставай, я знаю, что тебя взбодрит, — она схватила его за руку, подняла на ноги и повела к двери. — Все в порядке, милая. Я… — У Декса осталось печенье со вчерашней вечеринки. — Ох, — Хадсон улыбнулся. — Ну, в таком случае он должен с нами поделиться, — они шли по коридору рука об руку, и впервые за несколько месяцев он снова мог дышать полной грудью. Может быть, спустя столько времени он мог, наконец, начать надеяться на лучшее? *** Остаток дня прошел лучше, чем ожидалось, по сравнению с утром. Успешно конфисковав несколько печений у Декса, — результат того, что Хадсон и Нина строили ему большие щенячьи глазки, — они вернулись в лабораторию со своими вкусными угощениями. Остаток дня они были сбиты с ног работой, но то, что Нина снова болтала и смеялась с ним, все изменило. Хадсон находился в приподнятом настроении, и было еще светло, когда он ушел с работы. По дороге домой он заскочил на рынок и купил немного овощей и говядины. Остальные ингредиенты, в которых он нуждался, имелись у него дома. Он уже давно не готовил корнуоллские пирожки. Томас и его сыновья любили домашние пирожки Хадсона. Правда, раньше он их готовил в доме Хоббсов, потому что количество ингредиентов и пирожков, необходимых для того, чтобы накормить четырех тигров-террианцев, было ошеломляющим и, конечно, он не мог обойтись без помощи. Джулия и Себ всегда помогали, потому что Хадсон проводил большую часть времени, угрожая братьям неминуемыми телесными повреждениями, если они продолжат есть его ингредиенты. Сегодня он приготовил достаточно пирожков для Томаса и даже испек дополнительно несколько порций на случай, если кто-нибудь из мальчиков зайдет к родителям. Пирожки были упакованы в большой контейнер, который он положил в прочную прямоугольную сумку. Он держал ее на коленях, пока ехал в такси в резиденцию семьи Хоббс. Бабочки в его животе дико затрепетали, и он глубоко вздохнул, когда прибыл. Хадсон расплатился с водителем и поблагодарил его, прежде чем выйти с большой сумкой. Прошло так много времени с тех пор, как он был здесь в последний раз. Собравшись с духом, он зашагал по тротуару к парадным ступеням. Дверь открылась прежде, чем он добрался до нее. Джулия стояла, прижав руку ко рту, со слезами в больших карих глазах. Он поднялся на верхнюю ступеньку и улыбнулся. — Привет, Джулия, — его голос надломился, но он едва сдержался, чтобы не разрыдаться, как ребенок. Она взяла сумку, которую он протянул, положила ее на стол рядом с дверью, а затем бросилась к Хадсону. Он поймал ее со смешком и обнял, когда она крепко сжала его. Когда она отстранилась, от ее неуверенной улыбки у него защемило в груди. — О, милый, я так рада тебя видеть, — она обхватила его лицо ладонями. — Такой же красивый, как и в последний раз, когда я тебя видела. Хадсон с трудом сглотнул: — Я хотел увидеть тебя и Томаса. Я принес его любимые пирожки. — Джулия, это новый сумасшедший освежитель воздуха, или я чувствую запах корнуоллских пирожков? Джулия рассмеялась. Она отступила в сторону, и Хадсон вошел внутрь. Его сердце сжалось в груди при виде улыбки Томаса, осветившей его красивое лицо, когда тот увидел Хадсона. Было трудно не заплакать. Его собственный отец никогда не смотрел на него так, как Томас Хоббс. Будто ничто не делало его счастливее, чем видеть своего сына дома, потому что для Томаса Хадсон был еще одним сыном. Ему нравилось часто напоминать Хадсону, что он нужен их семье, будто Томас знал, что Хадсону необходимо чувствовать поддержку. Томас проехал на электрическом инвалидном кресле вперед и остановился перед Хадсоном. Он посмотрел на него: те же изумрудно-зеленые глаза, которыми он одарил своих сыновей, блестели от непролитых слез. — Рад тебя видеть, сынок. Хадсон сжал губы в тонкую линию, стараясь держать себя в руках, но это оказалось довольно сложно, когда Томас поднял подлокотники электрического инвалидного кресла и протянул руки. Хадсон не колебался. Он присел на корточки рядом с Томасом и обнял его, уткнувшись лицом в его широкую грудь. Руки Томаса были сильными, и его объятия были подобны защитному пузырю, словно ничто не могло коснуться Хадсона, потому что Томас прогонит монстров, подстерегающих его под кроватью. Томас погладил Хадсона по волосам, прежде чем отпустить его, и широко улыбнулся, когда Хадсон встал. Он взял Хадсона за руку и сжал ее. Его улыбка исчезла. — Мы хотели навестить тебя, когда ты был в больнице, но Себ… Он подумал, что будет лучше, если мы этого не сделаем. Хадсон кивнул и засунул руки в карманы, его переполняло сожаление. — Он был прав. Это было бы слишком трудно. Мне было тяжело видеть его там, — Хадсон откашлялся. — Он не отходил от меня ни на шаг. Томас понимающе кивнул. — Меньшего я от него и не ожидал. Спасибо, что спас ему жизнь. Я не знаю, что бы мы делали без вас обоих. Не в силах вынести душевную боль на лице Томаса, Хадсон указал на сумку у него за спиной. — Я приготовил для тебя свои корнуоллские пирожки. Глаза Томаса сверкнули, и он улыбнулся, как маленький мальчик. Он опустил подлокотник с контроллером и подъехал к столу, чтобы взять сумку и положить ее себе на колени. С невозмутимым выражением лица он встретился взглядом с женой. — Если мальчики спросят, то их здесь никогда не было. Хадсон рассмеялся, наблюдая, как Томас направился на кухню, крикнув через плечо: — Особенно Итан. Парень ест больше, чем двое других вместе взятых. Клянусь, там, где должен быть желудок, у него черная дыра. — Наш мальчик еще растет, — проворковала Джулия, следуя за Томасом в просторную кухню в загородном стиле. Она взяла у него сумку и положила ее на стойку. Томас фыркнул: — Мальчик? Растет? Дорогая, ему тридцать шесть, и он почти такой же большой, как Себ, — он обнял ее за талию и притянул к себе, подняв лицо для поцелуя, который жена с радостью ему подарила. Хадсон почти растаял, прислонившись к стойке и удивляясь, как Джулия и Томас это делали. Они через многое прошли: потеряли все, наблюдая, как их мальчикам приходится работать до наступления совершеннолетия, преодолевая избирательный мутизм Итана и социальную тревогу, состояние Томаса. Как Джулия и Томас Хоббс пережили все это и все еще смотрели друг на друга так, словно влюбились в первый раз? Во время первого кризиса, который на них обрушился, Хадсон и Себ тут же рухнули под его тяжестью. Хадсон откашлялся, переминаясь с ноги на ногу. — Как вы это делаете? — тихо спросил он. Приличия ругали его за то, что он был таким навязчивым и дерзким, но он отчаянно хотел знать. Они повернулись к нему, рука Джулии лежала на плече Томаса, и выражение ее лица было нежным. — Как вы двигаетесь вперед, никогда не теряя себя и любовь, которую вы испытываете друг к другу, после… всего? Без сомнения, когда Себ станет старше, то будет выглядеть так же, как и отец: они с Итаном были точной копией Томаса Хоббса. В свои шестьдесят пять лет Томас оставался красивым мужчиной с точеной челюстью и зелеными глазами, в которых светились жизнь и озорство. Его некогда черные волосы теперь были с проседью, и хотя мышцы ног ухудшились с годами из-за его состояния, он до сих пор оставался тигром-террианцем, сильным и волевым. Подобно тому, как Итан отказывался позволять своему состоянию определять его, Томас отказывался сдаваться террианскому синдрому «Acheron». Жизнь семьи Хоббс никогда не была легкой, но они боролись с невзгодами, всегда вместе. — Сынок, любовь — драгоценный дар, но одной любви недостаточно, чтобы пережить бури в жизни. Ты не хуже меня знаешь, что жизнь может быть тяжелой, грязной, приводящей в бешенство, ужасающей и несправедливой. Любовь, безусловно, поможет облегчить боль, — сказал Томас, беря Джулию за руку. — Но если ты не используешь свою любовь в качестве основы, тебя унесет в водоворот, — Хадсон понимающе кивнул. Он тепло улыбнулся Томасу, прежде чем кивнуть на корнуоллские пирожки. — Твой секрет со мной в безопасности. Джулия положила несколько пирожков на тарелку и передала их Томасу с поцелуем. Томас поблагодарил Хадсона за пирожки, затем заявил, что будет наверху смотреть свое любимое телешоу, и проинструктировал Джулию о том, как спрятать оставшиеся пирожки. Затем он посмотрел на Хадсона большими зелеными глазами, полными надежды. — Останешься на ужин? Хадсон сдался так быстро, что это было даже жалко. — Конечно. Подмигнув, Томас взял тарелку с пирожками и уехал. Хадсон повернулся к Джулии, приподняв бровь: — А он хорош. — Дорогой, вот так у нас и появились трое мальчиков. К тому времени, как родился Итан, у меня уже появился к нему иммунитет. Хадсон заиграл бровями: — Я уверен, что ты не совсем невосприимчива. Джулия ахнула и со смехом игриво шлепнула его по руке. — Тише, ты, — она указала на один из стульев за большим дубовым обеденным столом. — Сядь-ка на свою хорошенькую маленькую попку. Нам еще многое предстоит наверстать. Чаю? — Да, спасибо, — Хадсон сел, наблюдая, как Джулия ходит по кухне. Все выглядело точно так же, как и в последний раз, когда он был здесь. Ему нравилась ее кухня. Это была самая просторная и теплая часть большого особняка из коричневого камня — с лакированными деревянными полами, белыми шкафами, столешницами из серебристого мрамора и самыми современными приборами из нержавеющей стали. Мальчики Хоббс не жалели средств, когда дело касалось их семейного дома. И, несмотря на то, что они переехали много лет назад, это все еще был их дом. Даже электрическая инвалидная коляска Томаса была первоклассной. Сначала Томас сопротивлялся, особенно когда узнал ее стоимость, но его сыновья были непреклонны. Если Томас собирался сидеть в инвалидном кресле, его парни должны были быть уверены, что оно лучшее из всех, имеющихся на свете. Большой каменный особняк стоил целое состояние. Себ и Раф купили его после того, как присоединились к THIRDS, и, как только Итан присоединился к организации, он добавил средств, чтобы помочь братьям погасить долг. К тому времени, как Раф стал руководителем отряда, дом был полностью оплачен. Томас какое-то время боролся с гордостью, когда перестал быть единственным кормильцем в семье: ему было сложно свыкнуться с мыслью о том, что теперь его сыновья заботились обо всем. Но семья Томаса, которая любила его и хотела помочь, показала, что зависимость от семьи не делала его слабым. Годы спустя, благодаря социальному обеспечению и поддержке своих мальчиков, Джулия и Томас начали жить комфортно, не боясь потерять дом во второй раз. Чайник закипел, когда из цифрового радиоприемника на стойке донеслась классическая мелодия. Хадсон улыбнулся, вспомнив время, когда он часами сидел за этим самым столом на том же самом месте, разговаривая и смеясь с Джулией. Часто к ним присоединялась Дарла Саммерс. И тут он вспомнил. — Как Дарла? Я спросил Кэла о ней сегодня днем, но он просто буркнул, что с ней все в порядке. Джулия усмехнулась, ставя перед Хадсоном чашку чая. Все было именно так, как ему нравилось. С лукавой улыбкой, которая сказала Хадсону, что скоро появятся какие-нибудь пикантные сплетни, Джулия села напротив него со своим чаем. — О, дорогой, Дарла нашла себе нового мужчину. Хадсон чуть не поперхнулся чаем. Он промокнул рот салфеткой, которую Джулия передала ему, прежде чем уставиться на нее. Он наклонился поближе. — И давно она с ним встречается? — Уже около трех месяцев. Дарла без ума от него. Он — медведь-террианец. Раньше был тренером по футболу в колледже. Сейчас он на пенсии. Ты бы видел, как он на нее смотрит. — А как на него смотрит Кэл? — Хадсон сделал глоток чая. Можно подумать, он не знал ответа. — Как будто хочет посадить его на первый корабль, направляющийся в Бермудский треугольник. Они оба рассмеялись. Трудно было не представить лицо Кэлвина, свирепо сверлящего взглядом нового ухажера своей матери. Кэлвин защищал Дарлу так же, как и Итана. Хадсон не мог его винить. Дарла была единственной семьей, которая имелась у Кэлвина после клана Хоббсов. Они очень долго были только вдвоем, принося одну жертву за другой, изо всех сил стараясь быть семьей, сводить концы с концами и выживать. — Кэл такой хороший мальчик. Ты ведь знаешь, он хочет, чтобы она была счастлива, и он очень старается, но доверие дается ему нелегко. Может, он уже и взрослый мужчина, но в глубине души, когда дело касается Дарлы, он все еще маленький мальчик, боящийся снова увидеть страдания матери. После всего того, что его ужасный отец сделал с ними, как можно винить Кэлвина? Хадсон кивнул. — Я бы на твоем месте не беспокоился, дорогая. Если Кэл уловит хотя бы намек на то, что Дарла в беде, он вселит страх Божий в этого мужчину, неважно, террианец он или нет. Кэл маленький, но он может быть чертовски пугающим. — Ты что, шутишь? — Джулия наклонилась и постучала ногтем по столу. — Если кто-нибудь тронет Дарлу пальцем, мои мальчики окажутся там так быстро, что мужчина даже не поймет, что его ударило. Скорее всего, это будет кулак Себа. Мои мальчики знают, что насилие — это не выход, особенно потому что они тигры-террианцы, но если нажимать на их кнопки, то злодей получит по заслугам. Себ не терпит никаких оскорблений, и ты знаешь, как яро он защищает свою семью. Хадсон сделал еще один глоток чая. Боже, конечно он знал об этом. Они продолжали болтать и сплетничать, выпивая чашку за чашкой и наслаждаясь печеньем, которое Джулия поставила на стол. — Я так рада, что ты зашел, — сказала Джулия, тепло улыбаясь. Она накрыла ладонью его руку. — Я скучала по тебе. — И я скучал по тебе, — признался Хадсон. Он отнес чашку в раковину и сполоснул ее, когда по радио зазвучала песня «Встряхнись как следует» группы «Peaches & Herb». Джулия рассказывала ему истории о том, как они с Томасом встречались, как сильно им нравилось зажигать на дискотеках. Она показывала Хадсону фотографии их влюбленной пары лет двадцати с небольшим. Джулия выглядела потрясающе со своей объемной прической, как у Фарры Фоссет, и джинсами-клеш, а Томас в обтягивающей футболке, у него были густые, пышные волосы ниже ушей. Они были потрясающей парой. Хадсон быстро вытер руки кухонным полотенцем, прежде чем обогнуть кухонную стойку. Он взял Джулию за руку, отвел ее от стола и закружил, наслаждаясь звуком ее смеха. — Я не танцевала под это уже много лет, — Джулия лучезарно улыбнулась. Она была красивой женщиной, которая не утратила своего сияния, несмотря на испытания и невзгоды, с которыми она сталкивалась на протяжении многих лет. Хадсон хлопнул в ладоши в такт музыке, толкая Джулию бедрами. Она вскинула руки в воздух, танцуя и возвращаясь к Хадсону, чтобы прижаться бедрами к его бедрам. Хадсон рассмеялся, отдавая все, что у него было, когда он прошелся по кухне, прежде чем снова оказаться перед ней. Она взяла его за руки, и они закружились в танце, как вдруг Джулия отпустила его прямо во что-то твердое. Хадсон вздрогнул: — Боже милостивый! — он приложил руку к груди и неуверенно рассмеялся. — Ради всего святого, Себастьян. Ты напугал меня до смерти, — проклятые фелиды и их бесшумное подкрадывание. Себ усмехнулся, и в уголках его глаз появились маленькие морщинки. — Не останавливайся из-за меня. Мама уже угощала тебя своей обалденной курицей? Джулия хихикнула и, пританцовывая, подошла к Себу. Она потащила его на кухню, и он засмеялся, качая головой. — Какие бы танцевальные гены ни были у вас с папой, они не перешли ко мне. Вы оба это знаете. — Чепуха, — она притянула его к себе слева и протянула другую руку Хадсону, который, не колеблясь, взял ее, позволив ей притянуть его к себе справа. — Давайте, ребята. Точно так, как я вас учила. Они выстроились в линию и принялись суетиться, в унисон шагая вперед и назад. Они хлопали в ладоши, зажигая под песню из фильма «Лихорадка субботнего вечера» с Джоном Траволтой. Хадсон не мог поверить, что все еще помнил движения. Джулия научила его и Себа нескольким приемам для свадьбы в стиле диско, на которой они присутствовали много лет назад. Хадсон рассмеялся, когда они снова начали двигаться в такт музыке. Когда он впервые увидел, как Себ танцует, он был поражен плавностью его движений. Тигры-террианцы были большими, громоздкими и мускулистыми, но Себ гораздо лучше управлял своим телом, чем сам считал. Что касается танцев, все, что ему нужно было делать, — это наблюдать и повторять движения. Он сделал несколько быстрых шагов, после чего начал плавно двигать телом. Движение бедер Себа навело Хадсона на ужасно пошлые мысли. Вскоре Томас спустился вниз, чтобы посмотреть, из-за чего возник такой переполох. Джулия подошла к нему, и он рассмеялся, в его глазах безошибочно читалось обожание. Она танцевала вокруг него, и он присоединился к ней, хлопая в ладоши, после чего покрутился на месте и указал на нее пальцем. Джулия что-то пробормотала ему, и он схватил ее за талию. Она по-девичьи взвизгнула, когда он усадил ее к себе на колени. Он прошептал ей что-то на ухо, и она покраснела, игриво хлопнув его по плечу. Себ взял Хадсона за руку и покрутил его, прежде чем наклонить, заставив рассмеяться. — Не смей меня отпускать! — Хадсон собирался серьезно пригрозить Себу, но вместо этого издал полусмех-полувизг, когда Себ притворился, что бросает его. — Себастьян! — Хадсон вцепился в него, не в силах сдержать смех. Боже милостивый, он хихикал как подросток. Прекрасно, теперь он мог понять, почему Уэст отреагировал так же, как сейчас Хадсон. Трудно было этого не сделать, когда Себастьян Хоббс держал тебя в крепких объятиях. Его плутоватую улыбку следует считать смертельным оружием. — Никогда, Лобито, — пообещал Себ низким и хриплым голосом, когда поднимал Хадсона. Осознание того, что он сказал, и ответ Себа заставили щеки Хадсона вспыхнуть. Но он сделал вид, что ничего не произошло. — Сынок, не мог бы ты достать белье из сушилки вместо мамы? — спросил Томас, обнимая Джулию и целуя ее в щеку. — Конечно, — Себ поцеловал маму в макушку, прежде чем обнять отца. — Вы двое, ведите себя прилично. У нас гости. Джулия невинно захлопала ресницами: — Мы? Это не из-за нас пришлось звукоизолировать подвал, — она и Томас одновременно обратили понимающие взгляды на Хадсона. Хадсон ахнул, и его лицо вмиг залилось краской: — О боже мой! Томас усмехнулся: — Да, мы очень хорошо слышали вас, пока вы с Себом были внизу. — О боже мой! — Хадсон в ужасе зажал рот рукой. Эти двое разразились смехом и хихиканьем, в то время как Себ ничем не мог помочь, смеясь во все горло. Хадсон шлепнул Себа по руке. — Почему ты мне не сказал? — Ай! Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя неловко. — Что ж, это был провал эпических масштабов. Я собираюсь задушить тебя! Себ обогнул стойку и выскочил из кухни, когда Хадсон бросился за ним следом. — Вернись сюда, чтобы я мог свернуть тебе шею! — Хочешь, чтобы я встал на колени, чтобы ты мог до нее дотянуться? — Ах! Ты… Ах ты негодяй! — Хадсон погнался за ним через гостиную к двери, ведущей в подвал и одновременно игровую комнату. Внизу Себ обежал вокруг бильярдного стола так, что они оказались по разные концы от него. — Ты сказал мне, что подвал был звукоизолирован, потому что шум от стиральной машины мешал Томасу. — Верно, но в основном это потому, что все могли тебя слышать… — Себ издал низкий, гортанный стон, который донесся прямо до члена Хадсона. Себ вцепился в край бильярдного стола, имитируя на своем лице выражение болезненного экстаза. — О боже, Себ, да, пожалуйста, о боже, да, прямо сейчас, сделай это снова, любимый. Хадсон уставился на него, разинув рот, его лицо было почти готово самопроизвольно вспыхнуть. — Это не… — он зашипел, пытаясь подобрать правильные слова. — У тебя ужасный акцент, — фыркнул он, скрестив руки на груди. Себ засмеялся, обходя бильярдный стол, чтобы притянуть Хадсона поближе. Хадсон зарычал, но позволил притянуть себя в объятия Себа. Себ поцеловал его в щеку, щекоча дыханием ухо Хадсона, когда заговорил. — Ты издавал самые красивые звуки, когда был подо мной. Хадсон откашлялся и указал куда-то за спину: — Тебе следует, эм-м, позаботиться о белье, — он проигнорировал смешок Себа, следуя за ним к большому шкафу, встроенному в стену, в котором находились стиральная машина и сушилка. Хадсон хорошо знал эту комнату. Сколько часов он провел здесь с Себом, играя в игры, смеясь, целуясь, словно пара подростков, и, очевидно, угощая всю семью звуками живого порно? Когда у Томаса были тяжелые недели или ему требовался дополнительный уход, Себ и Хадсон оставались в доме, чтобы помочь Джулии и предложить поддержку. Они с Себом играли в настольный теннис, прижимались друг к другу, пока смотрели фильм, или просто лежали вместе на невероятно удобном L-образном диване, бормоча нежные ласковые слова и погружаясь в самые приятные сны. Братья Хоббс отремонтировали подвал вскоре после того, как Итан начал работать в THIRDS. Это место быстро стало любимым и вмиг наполнилось высокотехнологичными гаджетами, бильярдным столом, столом для аэрохоккея, доской для дартса, телевизором с большим плоским экраном, Blu-ray плеером, звуковой системой, баром, несколькими игровыми приставками и диваном, на котором Хадсон хотел жить. Это было роскошное усовершенствование. Мальчики также установили кресельный подъемник, чтобы Томас мог присоединиться к ним во время посиделок или когда ему просто хотелось воспользоваться комнатой. Хадсон прислонился к стене, когда Себ открыл сушилку, рукава его лонгслива натянулись на бицепсах, когда он потянулся, чтобы достать одежду и положить ее в пустую корзину для белья. — Спасибо, что пришел. Я правда очень ценю это. Твой приход сделал их обоих такими счастливыми, — сказал Себ с сияющей улыбкой, пока наполнял корзину. Хадсон проглотил комок в горле и окинул взглядом комнату. Он не ожидал, что все еще будет чувствовать себя здесь как дома после стольких лет. — Я скучал по ним, — признался он. Джулия и Томас были родителями, которых у него никогда не было, что было печальным заявлением, учитывая, что его собственные родители были живы и здоровы. Многое в поведении Джулии и Томаса поначалу сбивало его с толку. Когда один из мальчиков случайно что-нибудь ломал, Джулия отмахивалась от этого: она беспокоилась только о том, чтобы они не поранились. Никаких выговоров или разговоров о том, что и сколько стоит, не было. Джулия никогда не говорила Итану, что он неуклюжий, или Себу, что ему следует уделять больше внимания тому, что он делает. В первый раз, когда Джулия обняла Хадсона и поцеловала его в щеку, Хадсон ошеломленно застыл на месте. Когда Себ спросил его, в чем дело, Хадсон прошептал, что его родители никогда не обнимали и не целовали его. Себ был шокирован, а затем опечален. Хадсон не понял его реакции. Он вряд ли мог понять то, чего у него никогда не было. Себ спросил Хадсона, не против ли он того, что Джулия таким образом выражает свою любовь и заботу по отношению к нему, и Хадсон кивнул. К этому нужно было немного привыкнуть, но это было очень приятно. Ему было приятно, когда Томас с улыбкой на лице похлопывал его по спине, проезжая мимо, просто потому, что был счастлив, что Хадсон был с ними. Дело не в том, что родители Хадсона не любили его, просто они любили его по-своему. Они никогда не проявляли своей привязанности. Они были совсем другими. Их любовь проявлялась иными способами, обычно включающими деньги или хвастовство достижениями перед другими «выдающимися» личностями. — Лобито? Ты в порядке? — Я не думал, что это будет так… Как будто я никогда и не уходил, — ответил Хадсон, тяжело вздохнув, прежде чем смог остановить себя. Так много счастливых воспоминаний в этой комнате, безопасном логове, наполненном любовью и смехом. В этой комнате Хадсон мечтал о том, чтобы однажды выйти замуж за Себастьяна Хоббса, стать мужем человека, который был всем, чего Хадсон когда-либо желал. — Я знаю. Мягкое признание Себа вырвало Хадсона из его мыслей, и он осмелился взглянуть на него, удивленный любовью в его потрясающих зеленых глазах. Почему этот мужчина должен быть таким красивым, таким теплым, добрым и чертовски терпеливым? — У нас здесь было много чего впервые, — Себ указал в сторону телевизора. — Вот где ты впервые надрал мне задницу в Марио Карт, — он указал пальцем на стол для аэрохоккея. — Вот где ты надрал мне задницу в аэрохоккее, — когда он снова пошевелил пальцем, Хадсон усмехнулся. — Вот где ты надрал мне задницу в настольном теннисе. Что ты за ботаник такой? Ты не должен побеждать спортсмена в спорте. Хадсон пожал плечами: — Я всегда был довольно хорош в спорте. Себ указал на бильярдный стол: — По крайней мере, я надрал тебе задницу в бильярде. — Только потому, что жульничал, — напомнил ему Хадсон, выгибая бровь. Себ ахнул, прижимая руку к груди: — Я? Жульничал? — он покачал головой. — Я выиграл эту игру в честном поединке. — Что, прости? Ты толкнул меня в задницу. — Хадсон подошел к бильярдному столу, становясь в его конце, и наклонился, чтобы постучать по краю стола. — Прямо здесь. Я помню это совершенно отчетливо. Я был в одном шаге от того, чтобы уничтожить тебя, а ты… Себ подошел к нему сзади и положил руки на бедра Хадсона, почти прижимаясь пахом к его заднице, отчего дар речи начал ускользать от Хадсона. — Все верно, — сказал Себ хриплым протяжным голосом, прислонившись к спине Хадсона и касаясь теплым дыханием его виска. — Теперь я вспомнил. Ты наклонился, готовый сделать удар, и я подошел к тебе сзади вот так, ты ударил по шару так сильно, что он улетел со стола, оставив большую вмятину в стене. Хадсон с трудом сглотнул. Он медленно выпрямился, и Себ последовал за его движением. Тело Хадсона оказалось прижатым к телу Себа, и по нему пробежала мелкая дрожь, после чего Хадсон закрыл глаза. В нем вспыхнуло желание из-за того, что он сейчас находился в объятиях Себа. Сколько ночей он провел без сна в постели, тоскуя по этому мужчине, желая, чтобы Себ был рядом, обнимал его, целовал? Как долго они будут расплачиваться за свои грехи? Было ли это вообще грехом? Это была трагедия, и Хадсон всем сердцем желал, чтобы этого не произошло, но он пожертвовал своей парой, своим счастьем, другой половиной себя в наказание. Почти семь лет. Семь лет едва живя, совершая какие-то движения, пытаясь создать подобие жизни, притворяясь, что он не умирает внутри каждый день. Может быть, если бы они не сблизились, если бы Себ не проник в душу Хадсона и не заявил, что она принадлежит ему, тогда, возможно, Хадсон смог бы двигаться дальше, но просто быть рядом с Себом, видеть его улыбку было достаточно, чтобы удержаться, чтобы продолжать надеяться, что однажды все будет по-другому. И все же, несмотря на боль, Хадсон ни разу не пожалел о том, что влюбился в Себа или был им помечен. Себ мягко повернул Хадсона лицом к себе, и в его пленительных зеленых глазах отразилась вся их совместная жизнь. Хадсон приложил пальцы к подбородку Себа, наслаждаясь ощущением его щетины на своей обнаженной коже. У Себа был прямой нос, точеная челюсть и густые черные брови. Его глаза были слегка прикрыты, а на лице появилась кривая ухмылка. Когда он смеялся, по-настоящему, искренне, у него на щеках появлялись ямочки, и он вкладывал в свой смех всю душу, наполняясь ликованием, как маленький мальчик. При росте в два метра и весе около ста тридцати килограмм, сложенный из крепких мышц, со свирепым тигром-террианцем, скрывающимся внутри него, Себастьян Хоббс должен был быть пугающим, и для некоторых он был именно таким. Но Хадсон никогда не чувствовал себя в большей безопасности, чем в объятиях Себа. Он никогда не чувствовал себя более любимым или желанным. — Я больше не прихожу сюда так часто, — пробормотал Себ, все еще держа руки на талии Хадсона. Его голос был хриплым, это был сексуальный раскат звуков, которые складывались в слова и обещания преклонения, вот каково это — быть любимым Себастьяном Хоббсом. Себ любил со всей душой, со всей страстностью. Он не сдерживался и раскрывался полностью. Он обнажал душу, оставлял себя уязвимым для тех, кому была дарована его любовь. — Почему? Себ положил руку на щеку Хадсона, нежно поглаживая большим пальцем. — Слишком больно. Хадсон осторожно положил руки на грудь Себа, проведя пальцами по твердым грудным мышцам под хлопковой тканью лонгслива Себа. Разум Хадсона был переполнен воспоминаниями о скульптурном теле Себа, прижимающем его к матрасу, сильных руках, ласкающих шею Хадсона, о том, как ноги Хадсона обхватывали мощные бедра под идеальной задницей. Удовольствие Хадсона было для Себа превыше всего. Он всегда думал в первую очередь о Хадсоне, и Хадсон принимал его любовь. Нина была права. Он был эгоистом, всегда брал у Себа то, что ему было нужно, веря, что отдавал достаточно, что у Себа было все, что ему нужно от Хадсона, но как он мог получить все, когда Хадсон так много скрывал? — Мне жаль… — с трудом сказал Хадсон, слова будто застревали у него в горле. — Мне так жаль… — За что? — За ту ночь в «Декатрии». За то, что не ценил тебя так, как должен был. Себ покачал головой: — Не беспокойся об этом. — Нет. То, что я сделал, было постыдно. Я искал твоего внимания, как какой-нибудь жалкий подросток, — Хадсон слегка оттолкнул Себа и тут же расстроился, когда мужчина перед ним сделал, как его просили. Это было прискорбно. Себ, недоумевая, уставился на него: — Ты хотел моего внимания? Хадсон поколебался, прежде чем кивнуть, его щеки запылали, когда Себ поднял лицо Хадсона, чтобы их глаза могли встретиться. Голос Себа, когда он заговорил, был низким и хриплым. — Милый, ты всегда привлекаешь мое внимание. Всегда. Все мои мысли заняты тобой, даже когда тебя нет рядом. Хадсон тяжело вздохнул: — Почему ты должен быть таким замечательным? — Думаю, Дом охарактеризовал бы меня совсем иначе, — усмехнулся Себ. — Ты никогда не знал, что делать с комплиментами, — Хадсон вдохнул аромат Себа, смесь пьянящего мужского запаха, геля для душа и лосьона после бритья. От него так хорошо пахло, что Хадсон чуть не захныкал. Это было несправедливо. Себ был настоящим искушением. Он был ходячей влажной мечтой о чувственных прикосновениях, которые Хадсон был благословлен испытать. — Не тогда, когда они исходят от тебя. Хадсон изучающе посмотрел на него. — Что ты имеешь в виду? Себ накрыл руки Хадсона своими, не отводя от него взгляда. — Потому что я знаю тебя. Я знаю, когда ты просто вежлив, а когда говоришь от чистого сердца. Знаю, что ты думаешь обо мне, когда смотришь на меня так, как сейчас… это захватывает дух, — он медленно наклонил голову вперед, и Хадсон опустил взгляд на пухлые губы Себа. Он вспомнил, какими они были мягкими, сладкими… Как язык Себа исследовал его рот, как его тело трепетало от желания, излучая тепло, и все это из-за Хадсона. Его брюки стали теснее, и Хадсон сжал руки в кулаки на груди Себа. Он никогда ничего так сильно не желал. Глаза Хадсона закрылись, когда губы Себа коснулись его губ в легком поцелуе, и Хадсон ахнул, словно получил электрический заряд в сердце, от которого оно, наконец, ожило и забилось спустя долгие годы сна. Себ опустил руки и с застенчивой улыбкой начал отстраняться. — Прости, я не должен был… Хадсона охватила паника. Он схватил Себа сзади за шею, а другой рукой вцепился в его одежду, когда встал на цыпочки, чтобы прижаться губами к губам Себа. Себ резко вдохнул, и Хадсон без колебаний нырнул языком в его приоткрытый рот, целуя Себа с такой жадностью, будто тот был единственным источником жизни для тела Хадсона. Если бы он не поцеловал Себа, не попробовал его на вкус, не почувствовал, как язык Себа сплелся с его собственным, он бы этого не вынес и сломался. Он так устал мечтать, тосковать по прикосновениям своей пары. Пришло время ему что-то с этим сделать.