На ступень выше

У Арсения перед носом стоит открытая бутылка вина и чертовски трясутся руки. Хотелось бы верить, что это, в целом, случайность — мало ли, отчего может случиться неконтролируемый тремор, но на календаре — вечер среды, а пьёт Арс только на Новый год, так что держать лицо получается всё хуже. Он льёт вино в бокал: белое, сухое, он ведь даже такое не любит, и оно едва не плещется через край. Беспокойная винная волна — как если бы море билось о скалы, вот только моря нет, есть только две комнаты в центре Питера. Две комнаты — и большая кухня с роскошной мраморной барной стойкой. Стулья здесь какие-то совсем каламбурные, канареечно-жёлтые, как Петербург Достоевского, и слегка отдают неоном. Арсений ковыряет обивку пальцем, но тут же одёргивает себя: квартира съёмная, мебель — чужая, а стоить эти чёртовы стулья могут хоть две тысячи, хоть сто двадцать; Арсений не проверял. Приходится крутить бокал в пальцах, держа за тонкую ножку, лениво наблюдать за падающим в вино светом — и дрожать, хотя отопление давно уже включено. У Арсения за окном — осень, тот самый листопад, который обычно намертво вплавливается в открытки; рыжие листья, жёлтые всполохи. Он провожает взглядом топающую по циферблату стрелку: от единицы к двенадцати и обратно, и так по кругу. Мыслей не остаётся; должно быть, их уже столько сменилось, что думать больше нечего, — всё равно не будет ничего нового. Арсению, честно, по всем законам логики не должно быть так страшно. А с чего бы? Они с Антоном в отношениях уже пятый, наверное, год: стыдно, но Арс так и не обращает внимания на даты, семнадцатый год у него путается с пятнадцатым, и момент знакомства с самым важным, наверное, человеком выветривается из головы, сливаясь в ультимативное «долго». Так долго, что, кажется, всегда — они прошли вместе огонь и воду, от семейных проблем до уродливой похмельной тошноты в чужой ванной. Антон знает о нём столько, что, наверное, не испугается уже ничего; Арс думает, что, если он скажет, что убил человека, Антон просто спросит, где тело и нужно ли его закопать. Арсений не должен бояться. Объективно — не должен. И всё-таки, когда в замке тихо-тихо щёлкает ключ, это ощущается звякнувшей над головой гильотиной. Ещё не упавшей, но нависнувшей основательно. Арсению кажется, что они сейчас, вот в эту секунду, переходят через какой-то метафорический порожек, и там, дальше, будет что-то новое; возможно, хорошее, или, напротив, настолько нелепое и позорное, что захочется отмотать время назад, как в песнях Сплина. Мысль формулируется внезапно: ему не то чтобы страшно, а стыдно, потому что вопрос у него — сущая ерунда. Простенькое «давай попробуем», которое обычно произносится между делом, но Арс сам себе врать уже не может: ему — важно. И переживает он не потому, что Антон откажется, не поймёт или выгонит его из дома; нет, он может попросту отшутиться или свести назревшую в Арсовой голове систему к мимолётной идее из порно, и такой обиды Арсений может не выдержать. Антонов рюкзак рушится на соседний стул — громогласно гремит проводами и рабочим ноутбуком, царапающимся об электронную книгу, планшет и чёрт знает какие ещё устройства. Арсений давно перестаёт считать. Сам Антон встаёт рядом, смешной, в наполовину съехавшем носке с уточками, и настороженно щурится. — В честь чего алкоголизм? — Это не… — нервно начинает Арсений, но тут же осекается; у него голова тяжёлая, и любое замечание цепляет острее положенного, отсюда дикое желание воскликнуть, что ничего он не алкоголик, и вообще, на себя посмотри, фанат пива по вечерам. — Разволновался. Ну, зато честно. Так говорит ему Шастун всё время, каждый грёбаный раз, когда Арс смотрит в стену вместо нормального взрослого разговора. Так говорит сам Арсений, когда Антон отворачивается и поджимает губы, боясь сказать не то. «Не то» всегда лучше удушающе-звенящей пустоты, потому что из «не то» можно сделать «то», а из вакуума не сделаешь ничего — и только поэтому Арс не молчит сейчас. — Почему? — закономерно спрашивает Антон, присаживаясь рядом, на самый краешек стула. — Что-то случилось? — Я не знаю, что сказать. — Честность всё ещё работает, так что Арс продолжает, хотя каждое слово перемалывается внутренними жерновами с большим трудом. — Но если я начну говорить, а ты будешь тупо шутить или просто не воспримешь меня всерьёз, я психану. Так и знай. — Спасибо, что предупредил. Шастун кивает как-то чересчур серьёзно, и это само по себе похоже на анекдот, но это уже враньё, просто Арсов мозг ищет пути отступления. — В общем… — Вино льётся в глотку легко, минуя скопившийся внутри ком. — Самое важное, что я хотел сказать: не думай, что это какая-то новая взбалмошная хрень, нет, я прям долго думал и крутил в голове, так что я серьёзно, ладно? — Антон кивает снова. — В общем, я хотел бы попробовать БДСМ. Ты же знаешь, что это такое? «Должен, конечно, кто ж не знает», тут же осаждает себя Арсений, а ещё через секунду — мысленно ворчит, потому что опять сгладил углы, и это «попробовать» звучит феерически несерьёзно. Он ведь не пробовать хочет — да ладно, мысленно всё уже попробовал миллион раз, — а, желательно, жить, причём на постоянной основе. Не до той стадии, где партнёр контролирует каждую сферу твоей жизни, но обычный секс вызывает у него всё меньше интереса, и это — уже показатель. — Конечно, знаю, — кивает Антон, и у Арса с души падает здоровенный такой булыжник, пока тот не добавляет весело: — Я же, ну, смотрю порно. Арсений сам себе напоминает стикер с орущим попугаем. Наверное, если бы они общались в Телеграме, он и отправил бы этого чёртового попугая, а так — просто залпом опустошает бокал. Бутылка стоит уже полупустая, Антонов взгляд темнеет: он ощущает подвох. — В порно не совсем правильная репрезентация, — наконец говорит Арс, и он говорит, а не орёт, и это уже подвиг. — Я бы даже сказал, совсем неправильная. — Ну, это где кто-то подчиняется, кого-то… подчиняют, так? — неуклюже выкручивается Антон. — Ты планируешь меня бить? Арсений вспыхивает мгновенно — не человек, а лесной пожар, ползущий по верхушкам деревьев. — Нет, я планирую, чтобы меня били, но дело не только в этом. БДСМ в порно — это как однополый секс, вроде похоже и элементы те же, но по факту — не совсем то. Я делаю акцент на эмоциях, понимаешь? Арсений говорит так театрально и громко, будто прямо сейчас стоит на сцене, а сам и взгляд поднять боится. Кажется, стоит только посмотреть вверх, и он увидит: Антон ничего не понимает. Совсем. Или понимает, но ему это неинтересно. Или понимает, но не то. Арс будто возвращается мысленно во времена их знакомства, когда Шаст показался ему неотёсанным дурачком с левого берега Воронежа. Арсений тогда пробыл в плену стереотипов минут пятнадцать, пока Антон не начал рассуждать о свежевышедшем романе Сальникова и его значении для современной русской литературы, и, объективно, если он смог понять Петровых в гриппе, то и с сексом как-нибудь разберётся. — Дело ведь не в том, кто кого чем пороть будет, главное — чтобы, ну, настроение, понимаешь? Это же огненный способ перезагрузиться, попасть в новую атмосферу, передать или получить контроль… Это сложно объяснить, правда, — «…потому что от волнения я растерял все слова», — но я долго изучал информацию, даже смотрел мастер-классы, лекции, они есть и оффлайн, кстати… Он думает, что вот сейчас, если Антон скажет, мол, перезагрузиться можно и поиграв в «Фифу» с пакетом чипсов под боком, и что там вообще изучать, если можно сунуть-высунуть — и свободен, то Арсений разочаруется за секунду. И ведь не то чтобы он всерьёз считает своего парня придурком, но их секс, хоть и остаётся для обоих интересным и эмоциональным, всё-таки теряет былую новизну; Арс про эрекционное кольцо, например, говорит уже пару месяцев, и Шастун не то чтобы против, просто это надо идти, выбирать, забирать заказ из пункта доставки… А теперь он просто приходит, просит перевернуть с ног на голову всю их личную жизнь, выражаясь при этом максимально запутанно и нечётко, — все заготовленные слова вываливаются изо рта бесполезным перемолотым мусором, — и рассчитывает на понимание и принятие. — Лекции? По чему именно? Антон так и перетаптывается, ещё не сняв уличной одежды; у него на бёдрах — следы прошедшего дождя, носки мокрые тоже, но вид — серьёзный-серьёзный, будто он не жизнь свою с парнем обсуждает, а сидит на очередном совещании. Да что там работа — в последний раз Арс видел такую задумчивость на его лице, когда тот сдавал экзамен на повышение квалификации, и вот — теперь. Жаль, что оттенок эмоций Арсений так уловить и не может. — По разному, — послушно отвечает Арс, наблюдая за тем, как Антон деловито достает очередную бутылку из шкафа, который «ну пусть будет как бар», ставит на стойку бокал, разливает ещё алкоголя и наконец садится рядом, касаясь своими коленями — чужих. — По сути ведь всё, что может принести вред организму, требует подготовки. В Питере есть клубы, где учат шибари и играм с ножами, и… Да много чему, честно. Это ведь нельзя просто взять и сделать. Сложно не услышать скрипящие в шастуновской голове шестерёнки. — А откуда это вдруг? — наконец спрашивает Антон. Арсений смотрит на него вопросительно, так что ему приходится пояснять: — Нет, не подумай, это ничего плохого не значит, я просто пытаюсь понять. — Если тебе это интересно, — хмурится Арс, неосознанно переходя в защиту, хотя никто и не нападает, — я не ёбнулся, не сошёл с ума или типа того. Никаких сильных травм в последнее время или вообще тоже не было. — Я не говорил ничего такого. — И… — И не подразумевал. Видимо, теперь — Антонова очередь нервно отхлёбывать из высокого бокала, так что он вливает в себя вино, а после — тянется ладонями к рукам Арса, сплетает пальцы. Кухонные лампы кажутся вдруг слишком яркими, стулья — неудобными; ему бы упасть на ковёр в спальне, растянуться звёздочкой и смотреть любимому человеку в глаза — долго-долго, чтоб достать до самых глубин. — Я правда не хочу сказать ничего плохого, — говорит Антон медленно, едва ли не по буквам, и что-то в его взгляде, тяжёлом, но бережном, даёт Арсу надежду, — просто хочу лучше тебя понять, вот и всё. Что именно привлекает тебя больше всего? — Как официально, — смущённо фыркает Арсений. Парадокс в том, что он, хоть и заводит непростой разговор, сам не то чтобы готов делиться. Ему и хочется вывалить на Антона беспорядочный ворох мыслей, и страшно: знать бы, где пролегает черта, за которой «м-м-м, это интересно» плавно перетекает в «ну ты и ёбнутый». И ведь Антон не то чтобы скажет что-то подобное, но посмотреть может красноречиво, и это будет обидно — даже учитывая, что право отказаться от любой практики должно быть всегда и у всех. — Я не знаю, с чего и как начать, — продолжает он, закусив губу. Оказывается, что просто предложить этот ваш БДСМ куда проще, чем подетально описать, чего именно хочешь. Всё кажется вдруг донельзя глупым, и если в определённой обстановке говорить о сексе получается легко, то сейчас это встаёт поперёк горла. Ну не может Арсений вот так просто, сидя на кухне вечером среды, вслух произнести, что хочет, чтобы его связали и выпороли. И вообще, Тох, давай, может, вкрутим крюки в потолок, а кровать заменим на ту, что с вензелями у изголовья — и, кстати, у тебя завалялся классный кожаный ремень, может, пустим его в ход? Мы ведь достаточно близко знакомы. — А я не могу вытряхивать из тебя информацию, — тихо говорит Антон. — Может, перенесём? Ну, намерение озвучено… Арсению кажется, что, если он сейчас же не решит все жизненно важные вопросы, его мозг взорвётся, как шумовая граната. Нужно ведь знать, насколько всё это бесперспективно, реветь ему в подушку или присматривать анальные пробки — вот, кстати, на дистанционном управлении, полезная штука, нужно будет заказать. — Можем перенести не разговор, а меня, — наконец выдавливает из себя Арс, — например, в спальню. — Ты хочешь?.. Арс усмехается. — Нет-нет. Просто атмосфера лучше. Антон молчит всего секунду. — Цепляйся. И — протягивает руки вперёд, помогает Арсу сцепиться стопами у него за спиной. Арсений виснет на нём беспомощно и нелепо, как какая-нибудь панда — и он в этом случае точно вымирающий вид. Шастун с подозрительной лёгкостью, хотя выглядит — ну чисто тростинка, даже теперь, когда раздается в плечах, идёт в нужном направлении. Темнота спальни успокаивает, и Арс даже протестующе мычит, когда Шаст кончиком пальца включает верхнее освещение. Антон понимает его верно, щёлкает соседним выключателем, и под потолком загораются совершенно порнографические красные лампы. Зачем и почему — все вопросы Антона, когда Арс выклянчивает их, учитывая, что ещё и установка — за свой счёт, и вот наконец-то в них появляется смысл. — Тогда я в душ, — сообщает Шаст, когда оба едва не падают на кровать. У Арса в крови алкоголя не то чтобы много, он успешно разбавляется, учитывая немаленький рост и вес, но всё-таки его слегка накрывает. — Веди себя хорошо. До Антонова возвращения проходит минут, наверное, двадцать. Арсений уже думает вломиться следом — у них это не то чтобы частая, но допустимая практика, — но вовремя себя тормозит. Им нужно общаться, а если они начнут тереться членами под тёплой водой, это не приблизит их к здравому диалогу. С другой стороны, это поможет сгладить формализм ситуации, а значит, после небольшого (хотя бы) массажа дело пойдёт куда лучше. Ему бы достать ромашку, погадать хоть на картах Таро, хоть поискать ответ в гороскопе, но думать сегодня — не Арсова сильная сторона, так что он наспех, чтобы не передумать, скидывает одежду в беспорядочную кучу и ныряет за белоснежную дверь. Та скрипит — надо бы смазать петли, — и открывается в затянутый паром мир; зеркало уже подёрнуто влажной дымкой, и единственное, что портит сексуальную атмосферу, — нелепая шторка с разноцветными утятами; хотя одна из уток — с кляпом, и Антон убеждает его, что это на самом деле вибратор, но сути это не меняет. — Можно? — спрашивает он настолько тихо, что Шаст его даже, кажется, не слышит, зато мурлычет что-то себе под нос; Арс узнает эту дурацкую песню про Паоло и Франческу. — Тох, можно? — повторяет громче, и теперь уже его замечают. Антон выглядывает из-за шторки, покрасневший, с намыленными кудряшками. Арсений запоздало думает, что это вряд ли подходит под понятие «вести себя хорошо», но, с другой стороны, они ничего ещё не обсудили, так что от него не могут требовать формального послушания даже в незначительных аспектах. В масштабе жизни он, конечно, не даст себя ни контролировать, ни тем более воспитывать, но в пределах постели — да, пожалуйста, дайте два. — Ну… заходи. — Антон мнётся как будто, и это кажется даже обидным. Арс смотрит на него с немым вопросом — и это не лучший вариант, сколько раз они уже спотыкались об это «да у тебя по лицу всё понятно» (нет), но сейчас его разгадывают верно. — Мы же ещё ничего не обсудили, я думал, ты хочешь прям поговорить. — «Прям поговорить» должно чем-то отличаться от «просто поговорить»? — спрашивает Арсений, шагая в запаренную духоту. Шастун, привыкший к высоким температурам, довольно топчется под жёсткими горячими струями, но, заметив Арсово замешательство, наполовину выкручивает синий вентиль. — «Прям говорить» — это вот чтобы с таблицами, схемами, вебинарами, может. И список, точно нужен какой-нибудь список. — Он хихикает; вода заливается в рот. — Хотя, слушай, в каждой шутке есть доля шутки. Может, ты за какое-нибудь время составишь список того, что хочешь обсудить, и мы начнём? Арс слегка обижается на эту фразу раньше, чем успевает сообразить, в чём проблема. — Звучит так, как будто я буду готовиться к разговору, а ты просто… придёшь. Нечестно. — И что с этим делать? Причина номер сорок два, за что Арсений Антона любит: тот всегда спрашивает. Иногда это выглядит абсурдно, иногда заранее ясно, что сделать, собственно, ничего и нельзя, но он всё равно пытается, причём так воодушевлённо, что одно это становится пластырем на ранах Арсовой души. — Ты можешь составить список того, что ты хотел бы попробовать. Или просто проговорить это. Или… просто сделать что-нибудь?.. Он и сам не понимает, почему от этого предложения кончики ушей вспыхивают сами собой; казалось бы, столько лет в отношениях, они знают тела друг друга вдоль и поперёк, от Антонова детского шрама на коленке до последней родинки на Арсовой спине. И всё-таки в свете всех нововведений мысль о сексе будоражит куда сильнее — и это, видимо, знак, что он не ошибся и идёт в правильном направлении. — Я не могу, там… — Шаст зависает; остатки пены с чёлки стекают ему на лицо. — Я не могу ударить тебя, пока мы не проверим, как… сильно можно это делать. И я не знаю, хочешь ли ты, чтобы тебя именно били, или… — Хочу, — легко соглашается Арсений; кажется, если бы Антон прошёлся по всем возможным кинкам, разговор бы пошёл куда проще. — Не так, чтоб до синяков, но… пошлёпывания? Удушение? — Это же опасно. Недостаток кислорода… — Не до такой степени удушье. — Арс морщится. — Нужно постараться, чтобы нанести серьёзный ущерб, а просто небольшое ограничение… Мы можем договориться пробовать, а я в процессе буду сообщать, что так и что не так. — А я тебя не сломаю? Арсению резко становится страшно, что, может, у них ничего и не получится. Нельзя ведь идти в мазохизм, даже крошечный, с чрезмерным страхом травмировать партнёра — потому что суть как раз в том, чтобы эти травмы нанести. И хорошо, что Антон думает об этом, просто чудесно, но если он будет зависать над каждым шлепком и переспрашивать, не больно ли? — Я не дам тебе себя сломать, — уверенно говорит Арс. Мысль наконец-то заходит дальше панического непонимания того, что делать дальше, и он может перехватить инициативу в диалоге — приятно, учитывая, что до сих пор он и сам не знал, с какой стороны подойти. — Зато это не будет уныло и формально, типа, поставьте галочку, если хотите, чтобы вас подвесили вверх ногами, а если не хотите, то поставьте крестик. Мы ёбнемся, если решим сначала обсудить каждый гипотетический кинк, а делать по одному шагу, заранее его обсудив… Звучит не как что-то ужасное, правда? «Правда ведь?» Антон будто нарочно тянет время: то ли не знает, что сказать, то ли не хочет. Арсений слишком хорошо знает это выражение лица, мол, у меня есть мысль, но я вам её не отдам, у вас документов нету. Так что Арс тоже отвлекается, мылит плечи и грудь мягким гелем, и всё это напоминает сцену из фильма. — А ты вообще хочешь это всё? — спрашивает наконец Арсений. — Просто я так говорю, будто ты уже на всё согласился, но если ты капитально против, то мы не будем. — И ты не умрёшь со скуки? Антон улыбается ехидно, сам тянется намылить чужую грудь, неспешно водит ладонями по телу — от этого становится тепло и уютно, будто Арса укутывают в махровое полотенце. — Не умру. Во всяком случае, постараюсь. — Он держит небольшую паузу. — Это, если что, шутка. — Ну, раз тебе всё равно, то я могу и не говорить, что я не против? — Ой, иди в жопу. Арсений закатывает глаза, а сам улыбается так, что, кажется, может осветить всю ванную без единой лампы. — Нет, правда. Я очень хочу тебя понять и хочу попробовать правильно, но мой мозг не знает, что такое БДСМ дальше порнухи и, наверное, каких-то банальных штук. Так что если я когда-нибудь попрошу тебя называть меня папочкой, чур не драться. — В определенном контексте это тоже неплохо. — Арс улыбается ещё шире. — Поверить не могу, что я это сказал. — Поверить не могу, что ты это сказал, — эхом отзывается Шаст, делает шаг ещё ближе, и они стоят друг к другу почти вплотную. Арс жмётся ближе, наполовину из искреннего желания потереться своим животом о чужой, наполовину — чтобы не мёрзнуть вне водных струй. — Так с чего ты хочешь начать? Арсений приподнимается на носочки, трётся кончиком своего носа об Антонову щеку. — С того, с чего ты хотел бы начать. Он чмокает Антона куда-то в скулу, заглядывает в глаза снизу вверх с лисьей хитростью: вроде возьми, пожалуйста, власть, а вроде и не отдавал никто. Командуй, но не полностью. Я тебе отдамся, но лишь до тех пор, пока хочу этого сам. — Я хочу тебя поцеловать. — Всегда пожалуйста. И Шастун целует. Как-то особенно грубо, с напором, чуть прикусывая губу. Арс на секунду хочет начать ворчать, мол, если мы обсуждаем БДСМ — это не значит, что в каждом действии должна быть боль. Но у Антона получается как-то удивительно органично: он делает перерыв, ставит Арсовы ноги поверх своих, вжимаясь ещё сильнее, и наконец, будто отчаявшись, прижимает его к стене, видимо, в том числе чтобы не уронить. Арсений плывёт. Душевая кабина никогда не была и, наверное, не будет в его личном топе любимых мест для секса: жарко, места мало, а естественная смазка смывается за секунды, кожа пересыхает, так что даже случайное прикосновение к члену ощущается слегка болезненно. Антон вжимает его в холодный кафель, отчего лопатки мёрзнут, по телу бежит не то чтобы приятная дрожь, и Арс сам подаётся вперёд, под спасительные тёплые струи. — Тебя пошатывает, — говорит Шаст куда-то ему в шею, и Арсению приходится напрячься, чтобы расслышать его голос сквозь шум воды. — Давление? Арс фыркает. Вот так, можно быть сколько угодно возбуждённым и разогретым до состояния духовки под двести градусов, но если тебе хотя бы немного за тридцать, всегда есть шанс рухнуть в обморок посреди жаркого секса. Хотя, справедливости ради, проблемы с давлением начинаются у него задолго до тридцати и даже до двадцати лет, но шуток про возраст это не отменяет. — Вся кровь в член ушла, — улыбается он, снова тянется к чужим рукам, по-котячьи трётся щекой о чужую грудь, но Антон всё равно хмурится. — Как ты там говорил, инициатива и контроль? — Ага. Шастун щурится. — Ну так кыш в кровать, пока не рухнул прямо здесь. — А ты? Антон придерживает его одной рукой за плечо, сжимает зачем-то крепче, будто действительно надеется удержать, и проводит пальцами по собственному затылку, проверяя пену, — и, видимо, результат его удовлетворяет, потому что он всё-таки выключает воду, кое-как сдвигает вбок прилипшую к стене шторку; Арс горит так, что даже утёнок с кляпом кажется ему сексуальным, и остаётся только гадать, сохранится ли игривое настроение за те пару минут, что они доберутся до спальни. Он смотрит на Шаста выжидательно, точно охотник, караулящий какую-нибудь косулю из-за кустов. Антон будто нарочито медленно вытирается, а после — начинает вытирать Арса, осторожно промакивает шею, плечи, грудь, ползёт все ниже и ниже. Это могло бы быть порно, но это совсем не оно: Арсений боится поскользнуться на расползшейся по кафелю луже, после горячей воды ему становится чертовски холодно, но он всё равно воодушевляется, когда Антон спускается с полотенцем до самых стоп, встаёт на колени и невзначай чмокает куда-то в пах, туда, где начинают пробиваться короткие колючие волоски. Призрак незаконченного — да даже не начатого толком — разговора висит в воздухе, почти физически ощутимый, и больше всего Арс боится, что помнит об этом только он. Но потом Антон, уже на пороге спальни, спрашивает тихо-тихо: — А ты хочешь заниматься сексом, пока мы окончательно не договоримся? Комната горит красным, ползут по стенам нечёткие тени. Арсений, точно ребёнок, спешит забраться под одеяло, одно из трёх, то, что потеплее, — после душа его знобит. Антон ныряет следом, и Арс фыркает, когда по влажной спине пробегается холодок. — Мы никогда окончательно не договоримся. Говорю же, будем пробовать, ещё пробовать, внедрять что-нибудь… В принципе, чем больше практики, тем лучше, так? Шаст шумно-шумно дышит ему в ухо, пробирается ладонями под бок, прижимая к себе всё крепче; Арсению кажется, что он вот-вот треснет — то ли от объятий, то ли от ситуации, потому что они застревают, как насекомые в янтаре, и кажется, будто эта его инициатива — она какая-то непродуманная, нелепая, и обсуждать нужно столько, что жизнь закончится раньше, чем они найдут свой путь. Его неиронично мотает от «Зачем мы это начали, как запихнуть всё сказанное обратно и никогда не вспоминать снова» до «Как прекрасно, что жизнь начнёт меняться в лучшую сторону, и мы всё это вывезем». Потому что сама по себе сексуальная сфера — хрупкая, как замёрзший воздушный шарик, и примерно такая же странная, особенно у Арса, и, как бы парадоксально это ни звучало, впускать в неё бывает тяжело — даже своего парня. Антон, кажется, становится особенно осмотрительным. Он кое-как придвигается совсем близко, хотя тяжёлое одеяло объективно мешает движению, и медленно поглаживает Арсовы бёдра. Медитативно, будто размышляя о чём-то в процессе, не делая попыток углубить контакт. — Тебе так проще? — наконец спрашивает Арсений, хотя, скорее, эта мысль сама выплёскивается наружу. — В смысле? Арсений кое-как изворачивается, укладывается лицом к лицу; Шасту вновь приходится отступить. Всё это напоминает сцену из какого-нибудь драматичного фильма, когда герои просто заглядывают друг другу в глаза — и вдруг понимают что-то невообразимое, зачастую — ещё и печальное. Арс по Антонову взгляду может понять только то, что его здесь чертовски любят. — Ну, что-то делать. Ты же всегда таким был, я помню историю, как ты сам попросил себя кинуть в воду, чтоб научиться плавать. — Но дедушка был рядом! — протестует Антон так, будто его в чём-то обвиняют. — Но середина реки! — парирует Арс. — Блин, ты же понял, о чём я говорю. Ты даже готовить начинаешь без рецепта, просто прочитав список ингредиентов, типа, сам разберёшься, что с ними делать. Это прям… твоё. — Ну и? Арсений чуть отодвигается, чтобы разглядеть все оттенки эмоций во взгляде напротив. — Ну и ты меня не сломаешь, — говорит Арсений, прижимаясь губами к чужим губам. — Я бы больше всего переживал, если бы вся эта тема была совсем тебе не близка, и ты бы бежал сломя голову от одного предложения. А если ты хочешь, то мы всё решим. Просто не бойся меня покалечить, я ведь тоже не буду молчать. Антон, кажется, чуть светлеет, снова придвигается ближе, упирается коленом между Арсовых ног и совсем легонько разводит их в разные стороны; забавно, но от этого невинного в целом жеста у Арсения что-то внутри трещит. Шаст откидывает край одеяла, отчего дышать становится в разы проще, но в горле всё равно застывает ком: невысказанное «А что дальше?», на которое, на самом деле, не хочется знать ответ, потому что вся прелесть в том, чтобы не догадываться. Шаст осторожно, точно в замедленной съёмке, приближается вплотную к его лицу, бьётся носом о нос, но не спешит целовать. Зато ведёт ладонью по Арсовой груди, цепляет соски, ключицы, чтобы наконец подобраться к самой шее, уложить ладонь поверх бьющегося пульса. Невесомо, честно, Арсений почти не ощущает давления, но ситуация чувствуется так правильно, будто он наконец возвращается домой. — А кадык?.. — спрашивает Антон тихо, будто они до сих пор в том периоде отношений, когда за стенкой была чересчур любопытная мама. — Обходи стороной, — смешливо фыркает Арс. — А если серьёзно — не сломаешь. Он кладёт свою руку поверх Антоновой, перемещает чуть ниже, в самое основание шеи. Чужие пальцы — длинные, тёплые, с едва ощутимой вмятиной от кольца-печатки на безымянном. Арс давит поверх, совсем слабо, и Антонова ладонь сжимается вслед за ним. — Так?.. Шаст зависает над ним в замешательстве: осторожничает. — Так, да. Не бойся, давай я скажу, когда сильно. Договорились? Кажется, будто Антону это даётся действительно тяжело, но он улыбается и кивает. — Договорились. Шастун, в целом, ведёт себя ещё более осмотрительно, чем прежде. Он кое-как выпутывает Арса из одеяла, и тот лежит, особо не двигаясь, будто ему уже запретили. Кажется, что так и нужно — чтобы Антон сам, придерживая бедро, чуть раздвинул коленом ноги, перекатился, нависая сверху; чтобы Арс почувствовал себя немножко марионеткой, привязанной за метафорические ниточки, которые, конечно, ведут прямиком к Антоновым пальцам. Поцелуи у них получаются невесомые, бережные, как в первый раз, — хотя это не совсем верно, потому что как раз до первого поцелуя оба дошли порядком измученными от бесконечных «недо-», так что набросились, точно голодные псы. У Арсения тогда ещё пару дней болели покусанные не им самим губы и едва заметно подрагивали кончики пальцев — чистый кайф; сейчас же, когда Антон давит ещё сильнее, этот кайф умножается на сорок два, и Арс плывёт, как грёбаный айсберг в океане, только он ни разу не такой холодный. По всем законам физики в комнате должно быть холодно. Арс ещё утром бегал в шерстяных носках, и то пальцы на ногах смерзались в один сплошной ледяной ком: отопление в этом году явно не успевает за природным похолоданием. Но здесь и сейчас он горит, как Горьковский Данко. Антон смотрит на него замыленным взглядом и спрашивает тихо: — Нормально? — Хорошо, — ещё тише отвечает Арс, хотя из-за недостатка кислорода голос превращается в сиплый свист. Антон садится на колени, свободной рукой оглаживает его рёбра, будто гадая, что и как делать дальше. Арсений под его пальцами нетерпеливо елозит, за что получает шипение: мол, куда ты и зачем. Арс, будто нарочно, ёрзает ещё сильнее; матрас под его ногами едва слышно поскрипывает. Антон смотрит на него испытующе. «Ну, давай, что ты будешь делать». На несколько секунд в спальне повисает тяжёлое молчание. Арсений виляет задницей, как перевозбуждённый щенок, хотя как минимум одно из этого — правда, потому что нервное напряжение уже зашкаливает. Налившийся кровью член при этом покачивается из стороны в сторону и, наклонившись вбок, шлёпает головкой по бедру. Антон будто раздумывает о чём-то и, когда Арс дёргает на этот раз ногой, всё-таки меняет позу и садится сверху. Арсовы бёдра оказываются надёжно зажаты: Шаст буквально придавливает их своим весом, не так сильно, чтобы полностью перекрыть приток крови, но ощутимо. Сдвинуться он больше не может. Ладони Антона переезжают на его рёбра, поглаживают и почти сразу проходятся вниз противной щекоткой. Арс пытается вертеться, дёргается, хотя не то чтобы хочет спастись — ничего. Антон смотрит на него смешливо, но торжествующе. — Никак? Арсений улыбается: Антона всё-таки перещёлкивает в доминирующее состояние, и он куда увереннее тянется руками к его горлу, чуть сдавливая двумя пальцами, и запускает эти же пальцы ему в рот, небрежно смазывая слюной. Но даже оттуда Антон смотрит на него с застывшим вопросом во взгляде: всё ли хорошо? Не передавил ли? Правильный ли выбран вектор движения? — Никак, — бубнит Арс, хотя говорить, пока нёбо царапают крошечные острые края чужих отросших ногтей, всё-таки неудобно. — Ты победил, получается. Антон закатывает глаза. — Я и не начинал. Арсений жмурится довольно; его наконец-то пробивает на эмоции — и даже не хочется думать, почему именно так и почему сейчас. Не хочется ставить себе диагнозы, мол, это всё инфантилизм, проблемы с родителями и насилие в детском возрасте — или чего ещё Арс начитался на форумах, пока искал необходимую информацию. А зачем? Всё просто: Антон улыбается ему, обнажая небольшие клычки, и Арс тает, как фруктовый лёд на солнце. Он ёрзает так и эдак, не сразу осознавая своё положение, но факт остаётся фактом: сдвинуться действительно проблематично. Всё-таки вес двухметрового мужика — это вес двухметрового мужика, и Арс при всём желании не может ни свести ноги, ни развести их ещё шире. А когда Антон сдвигается вперёд, слегка придерживая ладонями его живот, то пространства не остаётся вовсе — эта мысль почему-то заставляет всё внутри кипеть и взрываться, будто у него внутри рассыпали упаковку шипучих конфеток, и теперь они лопаются с тихим треском. Антон касается его члена впервые так просто, будто невзначай — просто проводит мизинцем по всей длине. Арсений не придаёт этому значения — не в том он возрасте, чтобы всерьёз перевозбуждаться от каждого чиха; но Антон проводит снова, на этот раз — двумя пальцами сразу, но так же отрывисто, не доходя до головки. И ещё раз. И ещё. Второй, третий, четвертый. Арсений начинает что-то подозревать. Время идёт; он не может сказать наверняка, с какой скоростью (и в каком направлении, но это только потому что он пересмотрел Доктора), но кажется, будто минуты тянутся, как расплавленная карамель на палочке. Антон заставляет его облизать руку — хотя заставляет ли, если Арс сам по-блядски открывает навстречу рот, — и вновь возвращается ниже; тонкая ниточка слюны тянется от Арсовых губ за рукой, почти до самого живота. Неожиданно красиво: до сих пор Арс не считал себя ценителем собственной слюны. Антон изворачивается, придвигается совсем близко к его паху, и прежде, чем Арсений успевает предугадать происходящее, сжимает два члена сразу и начинает неспешно дрочить. Ему явно неудобно: то один, то второй член то и дело норовит выскользнуть, и Шаст подключает вторую руку. Кожа трётся о кожу, тягуче и горячо, и Арс превращается в подростка, готового кончить от одного тяжёлого взгляда из-под ресниц. Он и сам толком не понимает, что меняется. Та же самая практика, тот же самый Антон, изученный вдоль, поперёк и даже по диагонали; за годы отношений они, конечно, пробовали дрочить одновременно, друг другу, перед зеркалом, в ванной и даже однажды в такси, хотя Арсу до сих пор неловко и кажется, что водитель тогда всё понял. Но сейчас, когда Шаст ускоряет темп, хихикает как-то странно, совершенно по-дьявольски, и сам же прикусывает от удовольствия губу, Арс определённо чувствует что-то новое. Возможно, дело в том, что Антон себя не стесняется. Невозможно не думать о том, какой он, чёрт возьми, красивый — в приглушённом красном свете, с двумя влажными членами в руках, то и дело закатывающий глаза так сильно, что почти не видно зрачков. Арс и сам не замечает, как начинает тихо поскуливать в такт движениям — для него, выросшего в условиях нехватки личного пространства, любой звук — уже неожиданность. Антон замечает это тоже: смотрит внимательно, улыбается широко и — совершенно нечестно! — тут же убирает руку. Арсений протестующе дёргается, но выхода, кажется, действительно нет, хотя они не в песне Сплина. Антон обхватывает ладонью только свой член, продолжает тягуче дрочить, даже подсовывает Арсу ладонь — мол, оближи, пожалуйста, ещё раз. Арсений щедро всасывает три Шастовых пальца сразу, на что тот почему-то стонет, и напоследок прикусывает подушечку указательного. — Продолжай. Арс, не дурак, тянется рукой к своему паху, справедливо рассудив, что каждый сам за себя, но Антон осторожно берёт его за запястье — вывернуться оказывается тяжело, — и перекладывает на низ своего живота. Чертовски хочется спросить, правильно ли он понимает; синдром отличника так неуместно лезет наружу, а заодно всплывает неожиданный страх если не разочаровать, то затупить на ровном месте. Это, в целом, смешно: не то чтобы Арс боится ошибаться или признавать свои несовершенства, а тут, смотрите-ка, не хочется облажаться с дрочкой. Антон кивает на свой пах, и Арсению чертовски хочется пошутить, что они договаривались всё обсуждать, но скатились на жесты и какую-то наскальную живопись буквально через полчаса времени. Он так же вопросительно смотрит в ответ — и всё-таки осторожно поглаживает чужой член. Шаст сдвигается, толкается в его ладонь, покачивает бедрами — значит, всё так, как нужно. Арс складывает обе руки в плотное широкое кольцо и проводит по всей длине, отчего Антон дышит часто-часто и, кажется, сглатывает слюну. И всё это запредельно красиво, Антонову откинутую назад голову и обнажённую грудь можно хоть сейчас переносить из их спальни в главный штаб Эрмитажа, куда-нибудь рядом с Аполлоном, но Арс ощущает, как у него самого всё внутри закручивается спиралью. Он пытается извернуться так, чтобы зацепить и собственный член тоже, но Антон поднимает его руки выше, делая упор на локти, — не отвлекайся, мол, всё потом. Арсений смотрит на него чуть обиженно. — Эй! — подаёт голос он, ещё раз толкаясь бёдрами вверх, — безрезультатно. — А кто хотел контроль? — спрашивает Антон с улыбкой. — Я в порно видел… — Он срывается на тихий стон. — …там челу дрочили так долго… Арсений предпочитает не уточнять. Шаст толкается в его руки ещё пару раз, широко и рвано; яйца пошло шлёпают о рёбра ладоней. Арс из ситуации на мгновение выпадает: у него затекают запястья, даёт о себе знать туннельный синдром, а это не способствует возбуждению. А потом Антон заливает его живот тёплой спермой, а уже через секунду, будто чувствуя, тянется к рукам, разминая затёкшие мышцы. Для Арса секс отходит на второй план. Он пытается дёрнуть бедром, и Шастун приподнимается, давая ему больше пространства. Ноги не то чтобы болят, но чуть покалывают в районе бёдер, и он сползает ниже, коленями обхватывая Антонову талию. — Хочешь продолжить? — Антон смотрит на него с какой-то особенной нежностью. — Или, так сказать, заебался? — Шутки за триста. — Отсоси у программиста. — Создатель атмосферы из тебя так себе. — Ага, извините, а вы точно доминант? Арсений смеётся уже в голос. — Вот теперь я не уверен, что хочу продолжить. Антон зависает на секунду, вторую, будто что-то обдумывая; он медленно разминает пальцами Арсовы бёдра, массирует колени, круговыми движениями спускается почти до самых ступней. Тянуться назад ему неудобно, и Арс даже раздвигает обратно ноги, подставляясь под ласку. Игривое настроение возвращается на удивление быстро, и он не возражает, когда Антон снова поглаживает низ живота, цепляет головку члена и так же бережно, двумя пальцами, поглаживает тонкую кожу. Антону приходится подвинуться, чтобы склониться над Арсовым членом, облизнуть на всю длину, чмокнуть куда-то в основание — и в конце концов заглотить почти целиком. Арсений от такого темпа вспыхивает, запыхается будто, хотя не двигается с места уже минут, наверное, тридцать, и быстро-быстро толкается вперёд сам; Шаст закашливается и сдаёт назад. Арсению, кажется, хватает меньше минуты для того, чтобы разогнаться до состояния медленной смерти; всё накопленное напряжение обвивается вокруг внутренностей, щёлкает, как раскрывающийся поп-корн, и так же пахнет липкой горячей сладостью. Антон будто спешит довести его до оргазма; если бы речь шла о вождении, можно было бы сказать, что он разгоняется до двухсот километров в час — с нуля по скоростной трассе, но, когда Арс уже поскуливает, стоя, по ощущениям, где-то на краю вселенной, Шаст сдвигается назад, на прощание поцеловав его в бедро. — Эй! — Говорю же… — начинает Антон, нарочито растягивая слова. — А мы не в порно! — парирует Арс. Шастун — вот уж точно далёкий в данный момент от доминанта — показывает ему язык и начинает дрочить. По влажной от слюны коже ладони скользят плавно, но у Арса всё равно искрит, а перед глазами скачут разноцветные круги. Он жмурится, пытается думать о мёртвых котятах и прочих мерзостях — непонятно, впрочем, зачем, потому что никто не ждёт от него рекордов, но ему вдруг кажется, что быть «скорострелом» — как-то, что ли, несолидно. А если ещё честнее — ему хочется продлить момент. Чтобы Антон вот так же смотрел на него снизу вверх, красивый, как грёбаный бог, чтобы на бёдрах от давления ползли алые пятна, чтобы горело тело. Он думает, что хочет, чтобы его ещё и отшлёпали, — вот так пошло, и не важно, что сам сказал: они не в порно, — вот только слова встают поперёк горла, а Шаст, естественно, не умеет читать мысли. Арсений, правда, всё равно горит — и догорает, когда тот снова убирает руку за секунду до подступающего оргазма. — Да как ты… — тихо шепчет Арс, разговаривая больше с самим собой, но Антон отвечает. — Яйца поджимаются. Вот здесь, — говорит тот и тычет пальцем в самое чувствительное место. Арсений смущённо фыркает. — Как на осмотре у врача? — А у тебя есть и такой фетиш? — Антон улыбается, медленно прокручивает ладонь на члене; чувствительная кожа от этого натягивается ещё сильнее. — Мне покупать халат? — А мне, видимо, чулки. — И туфли на каблуке, ага. Арс мог бы подушнить, что в реальной жизни ни врачи, ни даже медсестры не носят шпильки, а ещё — что у него вот-вот взорвутся яйца. Тело дёргается само по себе, будто от удара током, и он закрывает глаза, лишь немного жалея, что не может наблюдать за Антоном. В тяжёлом взгляде напротив — кажется, половина всего удовольствия, но хватает и того, что Шаст в ответ на очередной скулёж тихо подбадривает его и хлопает по бедру. Арсений разбирает его одобрительный шёпот на слова, слова — на буквы, буквы — на атомы, и сам рассыпается к чертям. Наверное, именно туда они оба и попадут в скором времени; во всяком случае, в послеоргазменной дымке Арс видит что-то, явно достойное самых глубин ада. И, кажется, ничего особенного сегодня не происходит, но он смотрит на Антона с такой нежностью и благодарностью и надеется только, что со стороны это заметно тоже. Шаст с таким же особенным совершенно теплом садится рядом, прочёсывает пальцами спутавшиеся пряди на его затылке и, наклонившись, тихо целует в лоб. — Мы движемся в правильном направлении, — официально сообщает Арсений, и это, в целом, совсем не ложь, хотя ясно, что они стоят на самой-самой первой ступеньке из всей километровой лестницы его многочисленных фантазий. — Но прям непонятно, когда и куда дойдём, — парирует Шаст, видимо, думая о том же самом. — И не рухнем ли обратно. Арсений морщится. Ему да, тоже опасливо и неловко, но оптимизма сегодня в нём куда больше — ну, либо ему очень хочется верить, что он улавливает в Антоновом взгляде нужное настроение, а это, как известно, важнее любой конкретной практики.