На ступень выше

По ощущениям, обсуждать секс оказывается куда интереснее даже, чем заниматься им; ну, может, не прям уж настолько, но Арсений подходит к вопросу ответственно, тщательно выписывая весь список замечаний и предложений и отправляя его Антону на следующий же день, причём — по почте, чтобы совсем уж имитировать рабочий процесс, они ведь работают над отношениями. Это, пожалуй, готовый ответ на Антоново «Тебе так проще?». Арс действительно выбирает простой путь: несколько трусливо прячется за буквами, только бы не переходить на звуки. Во-первых, так проще сформулировать мысль: не затеряться под тяжёлым смущающим взглядом, найти время, чтобы собрать слова в нужном порядке и в удобоваримую конструкцию. Он по пунктам расписывает свои ощущения, а заодно и будущие планы: здесь порка описывается как-то проще, а заодно и прикладываются ссылки на несколько видео, которые Арс считает небезнадёжными. Это не то убогое порно, где тихих, похожих на ланей мальчишек растягивают чуть ли не в шпагат и до крови лупят розгами, не потрудившись даже разогреть кожу. Нет, он выбирает красивые домашние видео проверенных мастеров — а заодно пересматривает перед отправкой снова, и от (светлой, но всё-таки) зависти хочется выть. Арсений — оптимист. Во всяком случае, ему чертовски хочется верить, что всё обязательно будет хорошо, что его поймут и примут. Пусть даже поймут не сразу, а примут — не целиком, главное, чтобы совпадал вектор движения, а о конкретных практиках всегда можно договориться. В конце концов, можно найти кого-то третьего и отдать(ся) на аутсорс — хотя этого хочется меньше всего. Арс для такого ощущает себя слишком принадлежащим одному человеку — даром что это звучит как что-то на созависимом, главное, что он не вкладывает такого смысла. Потому что он без всего может — и без Антона, и даже без секса, и без этой пресловутой порки. Может — просто не хочет. Странное ощущение: чем дальше Арс закапывается в информацию, снова и снова обращаясь к именитым мастерам и даже блогерам, чтобы описать то, что плещется внутри несобранной в слова жижей, тем больше вдохновляется и начинает верить в лучшее. Почти у каждого из этих людей, будь то верхний или нижний, или вовсе какой-нибудь полиаморный свитч, есть история, когда в самом начале всё казалось неловким и непонятным. Никого ведь не учат, как строить здоровые отношения, не то что достраивать «крышу» в формате БДСМ; хотя у Арса, кажется, крыша как раз съезжает набок и держится на последней ниточке, но сейчас хватает и этого. У него нет ничего — совсем и вообще. Ни гарантий, ни четкого понимания, ни заочного согласия от Антона на все его причуды. Только осторожное Шастово «Я очень стараюсь тебя понять», которое тот бросает перед самым выходом на работу. Всю ночь они жмутся друг к другу особенно отчаянно, будто выдры, держащиеся за лапки, чтобы не унесло течением, и это видится большим утешением, чем любые слова. Наутро Арсений просыпается позже положенного и долго и размеренно дрочит в душе, вспоминая всё, что они успели и не успели сделать. Это, наверное, хороший знак: Антоново лицо поселяется в самом сердце его фантазий и бьёт на поражение. Если раньше там то и дело всплывали знаменитости, старые знакомые, даже просто фигуры с туманом вместо лица, которые, по мнению Арсового подсознания, как нельзя лучше подходили на роль надёжного верха, то теперь на это место встраивается Антон. Антон с пронзительным я-вижу-тебя-насквозь взглядом. Антон, пытающийся выглядеть безжалостным мучителем, но спрашивающий, всё ли в порядке — отчего всё действительно становилось в порядке. Антон, не понимающий до конца, но с запасом энтузиазма, которого хватило бы на небольшую промышленную революцию, не то что на изменения в сексе двух конкретных людей. Арсов преподаватель по правоведению говорил, что, если захотеть, человек может добиться чего угодно, хоть выучить все кодексы разом в последнюю предэкзаменационную ночь. Арсению хочется верить, что Антон именно так сильно хочет его понять. На его письмо, правда, Шаст отвечает непередаваемым потоком мата; и без того неприличные слова у него слипаются друг с другом, как недоваренные пельмени, и он, видимо, тоже пользуется преимуществом переписки, потому что в жизни такое богатство интонаций передать невозможно. Арсений успевает испугаться: а вдруг он уже ляпнул что-то лишнее, и теперь Антон откажется от этой затеи? Через семь минут тот поясняет, что открыл одну из сокращённых ссылок на совещании — и тут же наткнулся на подвешенного на ремнях мальчонку, которого смачно шлёпают по заднице. Мрачная приписка в конце е-мейла гласила: «Хорошо, если Воля не увидел и не выебет меня так же». Больше Антон не комментирует ничего — и это тоже можно понять. Рабочий день всё ещё остаётся рабочим, хотя Арс, конечно, ворчит, мол, кто придумал выходить в воскресенье даже за двойную плату, если это забирает драгоценное семейное время. Обычно в эти авральные дни он находит, чем заняться, и отнюдь не лезет на стены, но именно сегодня отсутствие Шаста ощущается так остро, будто Арс — беспомощный щенок, которого запирают в тесном вольере. Ощущения — минус сто из десяти, Арсений никому не порекомендовал бы, но всё внутри затягивается в тугую пружину, и он сидит — чисто преступник на скамье подсудимых в ожидании вердикта. Антон отвечает неравномерно и далеко не сразу. Сначала присылает несколько вопросов по тому самому видео, спрашивая, где конкретно можно научиться грамотно фиксировать людей и — цитата — "выдержит ли потолок в хрущёвке такую херню". Арс честно отвечает, что он — не инженер, нагрузку не рассчитывал и ответить не может, но внутри всё-таки расцветает крошечным розовым бутоном любовь к тому, что Шаст в принципе этим интересуется. Потом он, видимо, добирается до статей; Арсений под шумок скидывает туда пост из любимого телеграм-канала, где девушка-нижняя пишет о своей жизни так откровенно, что кажется, будто проживаешь всё вместе с ней. Антон заваливает его десятком вопросов: хочет ли Арс подчиняться вне постели? А если хочет, то в чём и как? Какие зоны он хотел бы оставить под собственным контролем? А что там с безусловным правом на чужой оргазм? Арсений вертит эти мысли так и эдак, но однозначного ответа не находится. Он халтурит, обтекаемо сообщая, что далеко не все из идей ему близки, но он безоговорочно влюблён в общее настроение и ощущение принадлежности, о котором пишет эта девушка. И это не ответ вовсе — Арс это знает, но выбирать конкретные практики здесь и сейчас — выше его сил, тем более что границы расширяются с каждым разом. Антон спрашивает, что насчёт практик с иглами или даже ножами, потом — что-то про подвесы на крюках, и всё это вызывает у Арсения липкую неприятную тревогу. Он знает, что сейчас не дал бы себя ни порезать, ни подвесить — но, задумавшись, не может гарантировать, что одним прекрасным солнечным утром не обнаружит, что всё это стало его новой мечтой. В конце концов, главное — не что ты делаешь, а с кем, и с правильным человеком Арсений согласен на многое. В какой-то момент он отчаивается, начинает даже ругать сам себя: ну какой смысл в предложении поговорить, если сам разговаривать не готов? Арса от себя если не тошнит, то уж точно подташнивает: был такой смелый, притащил идею на обсуждение, и одна его мысль взбаламутила их размеренную жизнь сильнее, чем все последние проблемы. Они ведь, кажется, со всем уже умеют справляться, у них и ссор-то почти не остаётся, а всё напряжение уходит в прошлое и покрывается толстым слоем пыли. И вот теперь Арсений со своим по-детски восторженным «А давай…» всколыхивает это уютное болотце, и кажется, будто у него нет морального права сдать назад. Вернее, право, конечно, есть, но ещё помнится, зачем он всё это начал, и здравый смысл подсказывает, что он боится только Шастовых реакций, а их не проверишь, пока не увидишь наверняка. Приходится говорить. Слова ведут себя по-разному; какие-то вылетают на свободу легко, будто только и ждали своего часа, какие-то приходится формулировать дольше. Арс не спрашивает, какого чёрта всё это происходит в рабочее время, — его и самого разорвёт, если они не выяснят всё в эту секунду, так что — грех жаловаться. Он старается отвечать честно и непредвзято — ну, будто от этого не зависит одна из важнейших сфер его жизни. Шастун тоже входит во вкус: кажется, находит один из миллиона опросников из числа тех, где каждому из пары приходится ставить галочки напротив «да» и «нет» соответственно, и тянет в обсуждение по одному. Арс взрывается пулемётной очередью из эмодзи. Где-то — это безоговорочная зелёная галочка, и зачем ещё тратить символы. Порка? Прекрасно. Подвесы? Замечательно. Асфиксия? Супер. Фут-фетиш? Дайте два. Секс-игрушки? Прекрасно, он и без того следит за последними новинками индустрии. Что-то помечается таким же резким красным крестом — но таких практик совсем немного; то ли Антон не присылает самый трэш, то ли Арс безотказный, но табу он накладывает только на порезы и серьёзные травмы — и то с оговоркой, что какие-нибудь иглы вполне себе можно попробовать. Не сейчас, конечно, но в будущем. Куда сложнее — там, где возникают уточняющие вопросы. Какие именно игрушки, как использовать, где покупать — список вопросов у Антона длиннее, наверное, чем все его рабочие письма, и Арс, как настоящий душнила, составляет целую таблицу с девайсами, стоимостью и возможным применением. Внутренний скряга тут же комментирует, что вот эта штука на член стоит почти десятку, а дурацкий флоггер — ну какая тебе натуральная кожа, у тебя ботинки-то из кожзама. Арсений старается ничего не оценивать — в конце концов, он не идёт это покупать, всего-то проходится по поисковику и вытаскивает ссылки из закладок, и это не стоит ему ни рубля. «Ты, кажется, давно готовился», отвечает ему Антон, и это почему-то задевает. Арс вкидывает резкое «Ну да, а до этого ты не понял?», но тут же извиняется и переходит к ответу на следующий вопрос, будто пытаясь загладить вину за собственную резкость. Антон извиняется тоже — всё это неловко и напоминает расшаркивания достопочтенных дам на балах, но работает, потому что у Арса с души падает ещё один камень. По-настоящему цепляют только два вопроса. Первый — про ощущения; сформулировать мысль здесь оказывается куда сложнее, и он кое-как объясняет, что именно хочет получить — и про принадлежность (но не в смысле созависимости, мы же взрослые люди), и про контроль, и про стыд. Получается прямо-таки комбо, два в одном: стыдно рассказывать про кинк на стыд, очень удобно, дайте два. Второй — про вечеринки. Антон, видимо, цепляется за фото в одном из блогов, и Арс оставляет себе лазейку: всегда можно сказать, что он случайно выбрал именно этот пост, а так-то — нет, это — уж точно для извращенцев. Но непонятно откуда взявшаяся абсолютная честность вынуждает переть напролом, и Арсений пытается обтекаемо сообщить, что хочет когда-нибудь посетить какое-нибудь мероприятие, но ничего точно не знает, а потом всё-таки признаётся, что все ближайшие афиши сохранены у него тоже. И ведь туда можно идти не с целью быть выпоротым на сцене, можно даже не заниматься там сексом. Антон на это отвечает ехидным «Но лучше всё-таки заниматься, да?» — а может, Арсу только видится это ехидство, может, он сам себе надумал и воплотил все страхи внутри собственной головы. Зато Шаст не отказывается и даже выражает что-то, отдалённо похожее на энтузиазм, и это тоже греет душу. Они переписываются весь день — Арсений уже хочет спросить, в чём была суть этой дополнительной воскресной смены и не для того ли Антон сбежал в офис, чтобы обсудить всё буквами, — и под конец, когда до предполагаемого Антонова ухода домой остаётся минут восемь, он бросает будто бы между делом: «Кажется, я что-то понял». Вдогонку летят ещё два сообщения: первое, в котором он добавляет, что понял не «кое-что», а довольно много, и последнее, приколачивающее к полу, — «Может, попробуем что-нибудь? Сегодня». Арсений ощущает себя загнанным в ловушку: видеть Шаста в новой роли всё ещё странно, волнительно настолько, что сердце почти пробивает грудную клетку от одного только предложения, но скопившийся за многие месяцы и годы голод зудит изнутри, не давая отказаться. Он думает, что, если всё пойдёт капитально не так, всегда можно остановиться в процессе, но сейчас всё-таки соглашается, и Антон отзывается простым «Хорошо, тогда жди дома». Впервые за долгое время Арсений именно ждёт — вплоть до нервозности и невозможности заниматься своими делами; буквы в договорах путаются, изображения для статьи выглядят несуразно, и он сдаётся, переходит на бездумное листание пабликов вперемешку с тиктоками. Там женщины с милыми голосами рассказывают об этапах заливки муссовых тортов, кто-то выгуливает собачек, кошек и даже попугая на крошечной шлейке, какие-то серьёзные мужчины зачитывают характеристики мотоциклов; Арс понятия не имеет, откуда алгоритмы узнали, что он мечтает о мотоцикле, — он в этом не признаётся даже поисковым системам, — но слушает всё равно с удовольствием. Антон домой не приходит. Арсений — не какой-нибудь скандальный ребёнок, звонит ему раз, два, на третий всё-таки вздыхает и обрывает вызов на шестом гудке, а потом связь, кажется, издевается, потому что абонент оказывается вне зоны действия сети. Мозг подкидывает гнилую мысль, что это может быть отказом от диалога, но Шаст, скорее всего, просто едет в метро, и мало ли что могло его задержать — глупо нервничать по этому поводу. Антона нет полчаса, час, почти полтора. Арсений не выдерживает — стекает с барного стула, мечтательно поглядывает на винную бутылку, но всё-таки тормозит сам себя; не хватало ещё стать алкоголиком. Зато сил хватает на то, чтобы ввалиться в душ, усесться прямо на плитку под горячие струи и ждать, ждать, ждать. Кажется, вечность — и в этой вечности Арс ощущает себя чертовски беспомощным; неожиданно выясняется, что, чёрт, устойчивость работает не всегда, и он волнуется, как перед первым собеседованием, и ждёт не просто возвращения Шаста, а его же вердикта и одобрения. Не то чтобы он, конечно, не мог всё сам себе разрешить и одобрить. Входная дверь захлопывается с громким щелчком — нужно бы смазать петли; а может, не в петлях дело, а в том, что Антон нервничает тоже. Арсений заинтересованно высовывает нос из-за шторки, прислушивается к грохоту ключей о побитую жизнью тумбу, к тому, как Антон привычным жестом задвигает кроссовки на этажерку. Шаг, второй, третий — кажется, будто они эту квартиру, как и друг друга, знают уже вдоль и поперёк, от расположения выключателей до того, какая именно досочка у паркета поскрипывает, если на неё надавить, и удивляться здесь уже нечему. Антон, судя по звуку, приближается к двери в ванную, но не заходит почему-то, а просто спрашивает тихо: — Ты там как? — Арс не находится с ответом, и кажется, будто диалог закончен, но с той стороны доносится следом: — Как настроение? — Такой ты пикапер. Спроси ещё, один ли я пришёл, такой красивый, — отзывается Арсений, но тут же ругает себя: дурацкие шутки не то чтобы помогают сохранить настрой, а ещё — Антона можно обидеть своей несерьёзностью; он, шутящий над всем, на удивление сложно переносит, когда ему отвечают юмором на что-то действительно важное. — На самом деле, слегка волнительно. Признание оказывается тяжело вытряхнуть из себя. Арс не понимает ещё, легче ли ему от того факта, что непонятно, стоит ли Антон за дверью или уже ушёл в другую часть квартиры; он выключает воду, прислушивается, укутывается в тяжёлое махровое полотенце — и, подумав, натягивает трусы на влажное ещё тело, но не спешит выходить. — Почему? Арсений не отвечает слишком долго. — Потому что непонятно, чего ждать. — Ты так сильно в меня не веришь? — спрашивает Антон, и в голосе слышится едва уловимая обида; не то чтобы для этого, конечно, приходилось изучать интонации. — Наоборот, я так сильно в тебя верю, что не знаю, как выкручусь, если это не выгорит. Шаст усмехается в закрытую дверь. — Мы же не бизнес в девяностых строим, чтобы это выгорало. — Судя по звуку, он перетаптывается с места на место. — Но ты готов попробовать? — А зачем бы я тогда лекции тебе читал, если бы не был готов, — с какой-то особенно театральной обречённостью вздыхает Арсений, хотя внутри взрастает вполне объяснимое воодушевление: эта история сдвигается с мёртвой точки, хоть и непонятно, в какую сторону. — А ты? — И я, — просто отвечает Шаст. Они, кажется, снова превращаются в угловатых подростков, знающих друг о друге чуть меньше, чем ничего; возникает необходимость обговаривать каждый шаг. Возможно, — Арс думает об этом с некоторой горечью, — они ступают на территорию, где не могут гарантировать друг другу безопасность, и всё это кончится тем, что эмоциональные травмы только размножатся. Арсений себя больным, конечно, не считает — вопреки горе-экспертам, кричащим, что этими вашими кинками трахаются только те, у кого проблемы с башкой. Мол, шлёпать — грех, раком стоять — это всё от детских травм, а уж иглы и связывание — извините, вас в детстве не долюбили? Его, честно, любили родители, да и сейчас любят, хоть и общаются они на расстоянии намного реже, но всё это не имеет никакого отношения к его сексу. Мало ли, кого что привлекает? На такие аргументы Арс обычно ворчит, закатывает глаза, нервно смахивает сообщение, чтобы не видеть его в ленте, но — не спорит: своё время дороже. Он выходит из ванной, зачем-то обмотав полотенце вокруг бёдер, — трусы неудобно липнут к мокрому телу, и он чуть не поскальзывается на плитке, лишь в последний момент успевая ухватиться за дверной косяк. Ждёт он, кажется, чего угодно — слишком долгим было отсутствие Антона, слишком таинственным — появление. Но в то же время мозг у него едва работает, и он нещадно тормозит, когда Шаст демонстрирует ему прямо-таки огромный чёрный пакет, а после, не дождавшись реакции, вытряхивает его содержимое на кровать. Арс оглядывает несколько разноцветных коробочек, на каждой из которых нарисованы то наручники, то кляп, то нечто непонятной формы, но с вполне объяснимыми выступами по гладкому на вид корпусу. Он подходит ближе, зачем-то берёт ближайшую из коробок; Антон провожает его взглядом, в котором смешиваются жадное восхищение, недоумение и ещё что-то, чего Арс разобрать не может. На одной из сторон нарисована девушка с заткнутым чёрным шаром ртом, на другой — написано что-то про guilty pleasure, и в целом с этим сложно не согласиться. В следующей коробочке, совсем крошечной, лежит серебряная вибропуля — Арсению отчаянно хочется шутить про вампиров, но это наверняка не поспособствует расслаблению. Антон смотрит на него в упор — так внимательно, как, по ощущениям, не смотрел никогда, и в целом он похож на затаившегося в кустах хищника. Может, Арсу чудится, но он, кажется, даже прикусывает изнутри щёку; волнуется. Слова, как назло, встают в горле тяжёлым комом. — Я сделал что-то не то? — наконец говорит Шастун, и от доминанта в нём — ни капли. — Пиздец, — выдыхает Арс; у него в глазах встают слёзы, а в голове проносится зачем-то ублюдский стереотип, мол, мальчики не плачут. — Это странно, что я… умилён? — Нет, но почему? — Мы так давно обо всём этом говорили, и ничего никуда не двигалось, — наконец формулирует он, — и не то чтобы это было критично, знаешь, просто хотелось попробовать, а сейчас… — А сейчас сдвинулось. И ещё много чего сдвинулось, и… — Антон садится ближе, кладёт руку прямо на Арсову щеку, стирает пальцем единственную скатившуюся по щеке слезу. — Ну? — Давай попробуем что-нибудь? У Арсения энтузиазма — через край, и это не только про секс, но и про настроение, и про замашки исследователя. Он смотрит на десяток разных коробочек, в каждой из которых лежит, по его меркам, маленькое сокровище, и улыбается как-то особенно довольно: его слышат. И не только слышат, но и готовы что-то делать, тратить кучу денег — Арс ведь знает, что из этого сколько стоит. Мысль о том, что Антон задержался, потому что ездил покупать ему чёртовы секс-игрушки, вызывает какой-то щенячий восторг. — Когда? — Сейчас. — Ты плачешь. — И? — Это как-то… — Антон пожимает плечами. — Это как-то не очень радостно выглядит. — Я реву от любви, дурак. — Арс подставляется под поглаживания; большой кот в человеческом теле. — От того, что ты реально… Блин, это всё кучу денег стоит, у нас столько было? — Давай только не об этом. Если купил, значит было, логично? — Шаст оглядывает раскиданные по кровати коробки. — Чего хочешь? Арсений улыбается хитро; внизу живота что-то приятно колется предвкушением. — То, что хочешь ты. В глубине души он ещё боится, что Антон сейчас скажет что-то в духе мема про «привязал девушку к кровати и пошёл наслаждаться игрой в фифу» — на такое он мог бы и обидеться, а ещё — по-настоящему обломаться, и это тоже было бы грустно. Ему так чертовски не хочется растерять это настроение, когда между ними будто тянутся незримые нити и зажигаются крошечные фонарики, от которых по комнате ползёт физически ощутимое тепло. — Сначала я хочу убраться, — фыркает Антон: уже лучше, чем шутка про компьютерные игры, но всё ещё неидеально. — Иди сюда. Он берёт Арса за плечи, совсем уж неловко чмокает в кончик носа, в щёку, где ещё остаётся после слезы влажная полоса, и бережно притягивает к себе, усаживает по-школьному, положив руки на колени — точно восковую куклу. Арсений косится на него с любопытством — на то, как Антон ещё раз осматривает все коробки, берет ту, где нарисована маска. — Ты же не против?.. — Шаст тащит самую большую из упаковок; внутри что-то гремит. — Или ещё не доверяешь мне настолько, чтобы… — он запинается почему-то: — …ограничивать движения? — Мы живём вместе несколько лет. — Это не ответ. Арс закатывает глаза, но в глубине души улыбается довольным чеширским котом: всегда лучше спросить, чем не спросить. И Антон, хоть и выглядит неуверенным, вызывает только большее желание ему доверять: становится ясно, что он не совершит непоправимого из желания показать свою власть, и вообще, относится к вопросу осторожно — остаётся лишь надеяться, что не настолько осторожно, чтобы вообще не уметь причинять боль. — Антон Андреевич Шастун, официально уведомляю, что согласен на всё из обсуждённого сегодня. Принести договор в двух экземплярах? — У тебя же нет плана на случай, если я реально попрошу договор? — усмехается Антон. — Иди уже сюда, я тебя услышал. Это «услышал» разливается в груди законсервированным солнечным светом. Шаст, особо не церемонясь, достаёт повязку, похожую больше на маску для сна, цепляет ему на глаза; у Арсения остаётся только мутная темнота и прикосновение чужих ладоней к вискам, а после — не остаётся и ладоней. Антон, судя по звуку, открывает ещё какие-то коробки, шуршит пакетами, а один раз — смешно матерится себе под нос, так что Арс усмехается, но ответа не получает. Арсений пытается вспомнить, что именно видел, но все Антоновы покупки так и остаются в памяти мутным ворохом — от этого любопытство только растёт. Проходит, кажется, целая вечность до момента, когда он наконец снова ощущает себя в центре внимания, — Шаст обнимает его со спины, и воротник его рубашки проходится по голой коже. У Арса что-то щёлкает прямо там, за рёбрами, будто режимы переключают — мозг действительно работает иначе, чем, например, когда он долбится в очередную рабочую задачу, и он осторожно откидывается назад; Антон проходится ладонями по его груди. — Ты прямо как строгий начальник, — говорит Арс тихо, а губы сами собой растягиваются в улыбке; кончики пальцев покалывает от напряжения. — Зачем такой горячий? — Переходим на ролевые? Антон ведёт носом по его шее, прикусывает мочку уха. — Издеваешься? — Уточняю, мой хороший. Арсений не отвечает — то ли нечего, то ли незачем; слишком растворяется в ощущениях. Шаст вертит его, как фарфоровую куколку: перекладывает руки так, чтобы они оказались по бокам, тянется, чтобы погладить колени, и вынуждает приподняться, чтобы стянуть откровенно мешающее полотенце. Арс действительно ощущает себя восковой фигурой, пластилином, тающим в чужих пальцах — он не думал, что может настолько себя отдать. Он даже не пытается напрягать лишние мышцы, позволяет развернуть себя на сто восемьдесят градусов, усадить по-турецки; Антон, погремев за спиной ещё каким-то пакетом, вытряхивает что-то, что Арсу пока не понятно, но даже так он не спешит снимать повязку и оборачиваться, а молча смотрит в стену, пока на запястья не ложатся толстые полосы наручников. Ткань внутри мягкая, чуть пушистая, и почему-то чертовски хочется выяснить, какого она цвета, но спросить он уже не успевает. Происходящее чертовски сильно напоминает ту рекламу, где какому-то пацану предлагали играть жёстче; Арс позволяет себя раздеть, уложить на живот, так что плечи оказываются чуть вывернуты кверху, и Антон медленно, шаг за шагом, массирует ему спину, почёсывает лопатки. Это не похоже на БДСМ, здесь нет ни садизма, ни мазохизма; у Арса по позвоночнику расплывается мягкая лужица чего-то, похожего на массажное масло, и всё пахнет какими-то цветами. Антон садится сверху на его ноги, проводит ладонями по пояснице, несильно сжимая кожу. Щиплет, царапается почти невесомо, точно шкодливый котенок — Арс от такого массажа нетерпеливо ёрзает, трётся о мягкое покрывало. Несильно — сдвинуться с места, когда на тебе сидит двухметровый мужчина, не так уж легко, — но всё-таки тянется вперёд. Провокация видится слишком уж откровенной. Арсений не знает наверняка, насколько сексуальными выглядят его действия, — сам себе он напоминает скорее очень упорного червяка, — но Шаст реагирует, удерживая его за бёдра, и несильно хлопает по заднице. Не совсем экологичный метод: правильнее было бы попросить, да, словами через рот, но этот навык ещё не выработан окончательно, так что Арс дёргается ещё раз, и Антон отзывается ещё более сильным шлепком. Арсений довольно улыбается в покрывало, хитро прикусывает губу: ждёт. — Арсений! — Не нужно даже снимать повязку, чтобы заметить явное Антоново недовольство. — Ты… — Я? Ему бы посмотреть невинно, вскинуть брови, похлопать ресницами, мол, не мы такие, жизнь такая, а я вообще ничего не сделал — но глаза затянуты повязкой, и остаётся только нарочито громко вздохнуть. Арс надеется, что это хотя бы звучит недоумённо. — Ты. Провокатор, сбивающий все планы! Обида, кажется, несерьёзная; таким тоном учитель начальных классов одёргивает расшалившихся на перемене ребят. Арсению это подходит. — А я думал, мы импровизируем. Он ведёт плечом — во всяком случае, пытается, напрочь забыв об ограниченном диапазоне движений. Сведённые за спиной руки выворачиваются вбок, в плече прорезается очаг острой боли. Арс, не сдержавшись, тихо взвывает. — Рука? Нога? Что? — Плечо, — признаётся Арсений. Антон реагирует молниеносно — правда, выпадает из образа строгой и неприступной ледышки, и сквозь беспокойство прорезается привычная мягко-зефирная сущность. Он слезает с Арса, и приятное давление на бёдра исчезает, а после — неуклюже расстёгивает, путаясь в цепочках, наручники. Арсений высвобождается, укладывает руки по бокам, но повязку почему-то так и не снимает. — Болит? Арс прислушивается к ощущениям. — Нет. Кажется, нет. — Он снова ведёт плечом: ощущение, будто ему под лопатку вогнали самурайский меч, исчезает, оставляя после себя только лёгкий дискомфорт. — Нормально? — Нормально. Арсений, честно, боится, что вот сейчас они остановятся, его укутают в плед, и не будет больше ни массажа, ни масла, ни всего следующего, что там было в Антоновых планах. Страшно даже сильнее, чем действительно повредить плечо, — ну что там, неудачно повернулся, с кем не бывает. Но Антон ничего не говорит, только проглаживает больную мышцу, будто надеясь получить какую-то информацию телепатически. — Мы?.. — начинает Шаст, и Арс отвечает как-то даже слишком воодушевлённо: — …продолжим! Антон где-то там, наверху, усмехается, и Арсений смеётся тоже. Дышать становится неудобно, он пыхтит куда-то в кровать, и покрывало возвращает поток выдохнутого горячего воздуха. Он на пробу виляет бёдрами, что выглядит, наверное, комично, но Шастун так же бережно поглаживает его по бедру, поцарапывает, наверняка оставляя ногтями красные лунки. У Арса под рёбрами зажигаются крошечные фонарики, взмывают в небо, как в китайский Новый год; он правда не знает, какого чёрта они не делали это всё раньше. — Если что, говори, — наконец сдаётся Антон, тут же переключаясь из режима сладкой булки в такую же булку, но посерьёзнее. — Иди сюда. Куда именно идти — Арсению непонятно; он до сих пор видит только чернильную тьму повязки, беспомощно шарит ладонями по кровати, ища подсказку в этом чёртовом квесте. Антон поглаживает его по спине, и разгорячённая кожа вспыхивает; всё вокруг пахнет нежным маслом, и сам Шаст — такой же нежный, даже когда просовывает ладонь ему под живот, вынуждая подняться, и, точно марионетку, выставляет в коленно-локтевую. Арсений молчит — показательно, почти демонстративно, потому что слов не остаётся вовсе. Он позволяет Антону раздвинуть себе ноги, хотя колени скользят по покрывалу, и сам утыкается носом в заботливо предложенную подушку. Шаст ещё несколько раз уточняет, точно ли не болит рука, и приходится отмахиваться, мычать невнятно, только бы не показать собственного смущения — дурацкого и неуместного, учитывая, сколько всего они прошли вместе, но сейчас Арс ощущает себя оловянным солдатиком, причём совершенно не стойким. Он весь — свечка, состоящая из одного фитиля, обтекает и плавится, пока Антоновы ладони медленно поглаживают горячую уже кожу. Пауза затягивается. Арсений на пробу виляет задом — ничего. Сдвигает ногу — Антон не реагирует. Чуть проползает вперёд по кровати, почти утыкаясь носом в изголовье, — ноль реакции. Наконец Арс нетерпеливо вскидывает бёдра, обнажаясь, кажется, ещё больше, если это только возможно, и издаёт звук, отдалённо напоминающий мышиный писк. — Что? Арс пищит ещё раз, трётся бедром об Антонову руку, уже почти бессознательно; инициативность внутри сражается со стыдом, и он ощущает себя школьником, которому неловко произнести слово «член», не то что зайти дальше — забавно, учитывая, сколько всего они уже преодолели. — Не понимаю, — говорит Антон таким тоном, что становится ясно: понимает и ещё как, — что ты имеешь в виду. Я мысли не читаю, извини. Арсений переходит на возмущённое пыхтение. Так и хочется спорить, мол, не нужно быть экстрасенсом, чтобы продолжить логическую цепочку, но Шастун, кажется, идёт на принцип: гладит по ноге, поднимается выше, до самых ягодиц, но так и не отрывает руки, не делает вообще, чёрт возьми, ничего. Арс зависает, жмурится под повязкой, беспомощно комкает пальцами покрывало. Ситуация — в высшей степени идиотская: всё-таки, когда стоишь перед парнем, задрав зад, ожидаешь хоть какой-то инициативы, но… — Скажи словами, — настаивает Шаст, и в тоне его прорезается что-то долгожданное для Арса: твёрдая уверенность в своей правоте, чёрт бы её побрал именно в этот момент. — Чего ты хочешь? «Хотел в порно — попал в порно», думает Арс со смесью стыда и ужаса. Кажется, Антон выбрал свою линию, и она не то чтобы плохая — нет, как позиция — правильно, даже слишком, всё нужно озвучивать, но сказать вслух «Выпори меня, пожалуйста»… Это кажется чем-то с другой планеты, хотя все ведь понимают, что они делают и зачем здесь собрались. — Ударь меня, — наконец говорит Арсений. Слова вытряхиваются из него с непривычной тяжестью, застревают в горле, как игрушечные металлические пульки. Он благодарит всех богов за повязку: так хотя бы не нужно смотреть Антону в глаза и видеть его реакцию. Шастун вздыхает, любовно оглаживает его левую ягодицу и всё-таки шлёпает — один раз и совсем несильно. — Так? — Не совсем. — Арс ощущает себя героем арт-хаусного кино; кажется, будто это происходит вовсе не с ним, привычные роли стираются, и только поэтому он может говорить с Антоном именно так. — Сильнее… пожалуйста. — Пожалуйста. — Шаст, кажется, улыбается, шлёпает ещё раз — сильнее, но всё ещё недостаточно. Арс думает, что это, в целом, хороший способ расставить границы — так они и дойдут до предельно допустимой мощности. Не секс, а экспериментальная физика. — Так? — Можно ещё сильнее. — Арсений переходит в стадию смирения, хотя, когда Антон снова ударяет всего единожды и тормозит, лицо вновь вспыхивает олимпийским факелом. — И ещё несколько раз. — Пожелания по количеству раз будут? — Шаст! Ну не наглость ли — Арс искренне старается, а над ним ещё и смеются. Остаётся только надеяться, что возмущение отзывается металлом в его тоне; Антон, смягчившись, звонко чмокает его в спину и гладит, как какого-нибудь хорошего пса. — Я понял, Арс. Ты молодец. Арсению одно это слово, несколько рассыпавшихся по спальне букв, попадают в самое сердце. Он, честно, не знает, почему так, что именно ломается в его голове, вот только под частые шлепки хочется подставляться, а от улыбки в Антоновом голосе — растечься по кровати счастливой лужицей. Он расставляет пошире ноги, выгибается в спине, подгребает подушку под грудь; колени чуть затекают, но это не важно — размеренные удары вводят в прямо-таки гипнотический транс. Он считает. Зачем-то — наверное, чтобы не потерять счёт времени — чеканит мысленно: один, два, три… Антон кажется почти профессионалом: чёрт знает, как порют те, кто даёт по этому мастер-классы, но Шаст выдерживает паузы, меняет силу, но никогда не ритм; Арс проваливается в свои ощущения, как Алиса — в кроличью нору, только его в конце не ждут ни Шляпник, ни Чеширский кот. Кожа на бёдрах краснеет — не нужно снимать повязку, чтобы физически ощутить расцветающие алые пятна. На каком-то там -дцатом ударе Арсений жмурится, скулит еле слышно, но на Антоново «Всё хорошо?» согласно мычит. Почему-то кажется, что так и должно быть, что в этом есть какой-то смысл — в учащающемся в такт пульсу ритме, в ноющей боли, даже в затекающих лопатках. Арс ёрзает, снова сползает вперёд; Шаст, не церемонясь, вцепляется в его бедро и подтягивает к себе, вынуждая встать в прежнюю позу. С ним перестают церемониться — это ощущается так явно и в каждом грёбаном вздохе. Арсения от этого плавит: от Антона, который так и стоит на кровати в джинсах, а когда он наклоняется, грубая ткань проходится по нежному Арсовому бедру; от того, как он с силой придерживает его за щиколотку, а другой рукой выбивает последнее дыхание. Дышать не получается тоже: Арсений глотает воздух, старается не падать, но кости окончательно превращаются в пыль, а сам он — в бесформенную тряпочку, развевающийся на ветру белый флаг. Счёт заканчивается где-то на сорока двух, возобновляется — примерно на восьмидесяти, но Арс уже не понимает, сколько именно насчитывает, бьют ли его и как сильно. Секунда, вторая — тихий скулёж слетает с пересохших губ, и он почти готов признать себя проигравшим — как будто они, блять, во что-то играли, — но Антон, точно почувствовав, резко переходит на осторожные поглаживания. — Ты весь покрасневший, — говорит он тихо, и Арсению даже не хочется разбираться, говорит он о лице или о заднице — наверняка краснеет-то он и там, и там. — Не устал стоять? — Не устал, — послушно отзывается он, хотя руки всё-таки ноют, и приходится упасть ещё ниже, но научный интерес оказывается сильнее. Чужие ладони снова становятся мягкими; Арс лениво думает, болят ли у Антона руки, не жжёт ли пальцы, всё-таки удар — есть удар, но так не хочется нарушать обволакивающую тишину. В какой-то момент он остаётся в темноте один; на позвоночник капает липкая сладкая жидкость — очередная порция масла, которую Шаст размазывает по пояснице, втирает по кругу, а кожа от этого горит только сильнее. Арсений теряется — в ощущениях и в себе. Кажется, будто всё, что у него есть, — это чужие руки, держащие над краем пропасти. Позже глаза наверняка будут болеть от света, а каково будет сидеть и копаться в рабочей документации — не хочется даже думать, но сейчас — он доверяется и плывёт, хоть ещё сам не понимает куда. Антон будто не думает о себе вовсе: не раздевается, не спешит ни дрочить, ни впихнуть свой член в Арсов рот, как это обычно бывает в порно. Арсений не то чтобы против — на самом деле, если бы Шаст предложил, он бы откликнулся с не меньшим энтузиазмом, — но они сейчас — всё-таки про другое. Слишком всё медленно, непривычно плавно, учитывая их грёбаный ритм жизни. Слишком тепло. Наверное, теплее, чем зачастую у них бывало. Поэтому Арс удивляется даже, когда Антон, выгладив его, как залюбленного кота, ныряет ниже, перекатывает в ладони щепетильно выбритые яйца — Арсений, занимающийся сексом минимум раз в неделю, давно уже не переживает о такой уж гладкости кожи, но сейчас это ощущается ещё одним оплотом доверия, и хочется, чтобы между ними не было лишнего, даже если речь идёт о совершенно естественных и простых вещах. Антон не спрашивает — хотя Арс уверен, что если бы он попросил, они бы затормозили в любую секунду, вот только просить не хочется. Хочется жадно подаваться назад, когда чужая ладонь скользит по промежности, поглаживая основание члена, и Шаст зачем-то сообщает, что это масло — ещё и смазка, два в одном. Арсу плевать: намажь его сейчас мазутом — он бы так же довольно тёрся головкой о подставленные пальцы, выскуливал что-то, понятное лишь ему, и грыз бы и без того обкусанные губы. Он и сам не понимает, что именно так сносит крышу. Антоновы руки знакомы ему до последней мозоли, до крошечного шрама на подушечке большого пальца — он помнит и рельеф, и что этот шрам был получен в неравном бою с незаточенным деревенским топором. Но сейчас та же спальня, тот же Антон и тот же Арсов член у него в ладони перемножаются между собой и выбивают искры из глаз. И затем Шастун склоняется ниже, наверняка заляпывая одежду маслом, и быстро и широко облизывает всё, от самого копчика до яичек. Арсения к такому жизнь не готовила; он не то чтобы против — совсем не против, даже ставил соответствующую галочку в одной из миллиона отправленных Шасту анкет, но кто знал, что тот воспримет это как руководство к скорейшему действию. И Арс теряется: с одной стороны, это стыдно — Антон вылизывает ему яйца, переходит на анус, выцеловывает его и несильно кусает ягодицу; с другой стороны — он, чёрт возьми, везде. Арсений ломается окончательно: ощущений становится слишком много, и невозможно толкаться в обе стороны, подставляясь под лёгкие касания языка и под неровную, резкую дрочку. Ему действительно слишком. Слишком сильно, слишком много, слишком устало — хотя усталость эта приятная. Кожа от Антоновых укусов ноет, жжётся, как в детстве — едкие крапивные следы, а ладонь, натирающая головку, проходит по тонкой грани между жёсткостью и жестокостью. Арсений мечется, на глазах, кажется, выступают слёзы — и тут же впитываются в повязку; удачная всё-таки вещь. А потом его сносит, кажется, самым мощным в жизни оргазмом. Арс ощущает себя той инопланетной жижей из детских мультиков — его действительно вминает в кровать, он раскидывает руки в стороны, впечатываясь носом в подушку; сперма выплёскивается на покрывало тяжёлыми толчками, и это тоже чувствуется физически — горячей пульсацией где-то под яйцами, сливающейся с биением сердца. Антон напоследок целует его в поясницу; Арсений думает, что, видимо, это волшебное масло ещё и съедобное, а после — не думает ни о чём, потому что мозг застилает блаженная пелена. У него внутри — совсем-совсем ничего, телевизионный шум, как в детстве, когда все каналы уходили на профилактику, и где-то в самой глубине сердца плещется огромная, невмещающаяся уже благодарность. — Ты жив? — спрашивает Шаст тихо, и это — тоже неидеальная формулировка, но им, кажется, ещё учиться и учиться нормальному общению. Арс мычит что-то невнятное, позволяет сложить свои руки по бокам — он весь превращается в бесформенное желе, разряжается, точно дешёвый робот, и бессильно пыхтит в мягкое покрывало. Антон дёргается, порываясь снять повязку, но Арсений только глубже вжимается лицом в ткань: кажется, рано. Непонятно ещё, что он хочет увидеть, когда снова вернётся в реальный мир, но ему бы ещё побыть в замедленной замыленной пустоте, где места хватает только на него и на его чувства, а всё остальное остаётся брошенным за порогом. Антон ничего не спрашивает — хоть и порывается несколько раз, выжимает из себя по несколько звуков, но всякий раз умолкает на полуслове. Только водит пальцем по лопаткам, нетронутым резкими ударами, и обтирает спину влажным махровым полотенцем — тепло и уютно. Удивительно даже, как в нём совмещаются все эти роли, — а недавно Арс вовсе не был уверен, что там есть что-то, кроме зефирного добряка-Антошки. С другой стороны, Антон тоже наверняка привык видеть его ледяным принцем, собранным и ответственным, а не смущённым мальчонкой, сквозь стыд просящим его отшлёпать. Арсений думает: хорошо, что у них хватает сил рушить сложившиеся стереотипы друг о друге и через столько лет узнавать друг друга и смотреть с новых сторон. Арсений думает: вот бы хватило сил всё это выдержать.