На ступень выше

— Ты тоже не думал, что мы до этого дойдём? — улыбается Арсений, нервно похлопывая себя по бедру. Как бы он ни старался, волнение так и не исчезает. Не помогает ни опыт публичных выступлений, ни общение с дурацкими заказчиками, ни даже посещение более мелких вечеринок — за одной из них они даже ездили в Выборг, где и клуб был поменьше, и людей — пара десятков, так что секс-вечеринка плавно перетекла в простую болтовню, пусть и на личные темы. А теперь они стоят за кулисами — и у Арса так по-школьному, как на какой-нибудь линейке в честь последнего звонка, трясутся ноги. — Я до сих пор в ахуе, — шёпотом признаётся Антон, пока вокруг бегают ассистентки. — Но всё будет классно, это я тебе обещаю. Первая фраза — ещё от родного и любимого Антона, который общается на равных; вторая — от того, что смотрит сверху вниз и куда строже, но и там сложно не заметить всепоглощающую нежность и желание защищать. С их первого разговора на эту тему проходит чуть больше полугода — месяцев семь, восемь?.. Арсений уже не считает, хотя тот день, когда он, волнуясь, сидит на кухне и выжимает из себя самые сложные в жизни признания, он до сих пор вспоминает — то добрым, то дурным словом. Арс умеет теперь отличать Антона домашнего и того, из постели, который выбивает из него сердце, чтобы бережно уложить обратно в конце сессии — потому что может. — Может, не в каждую открытую форму нужно записываться? — нервно хихикает Арсений, пальцами перебирает вереницу крупных чёрных бусин, стекающих по бедру: чистая бутафория, Антон снимет их в самом начале, чтобы не травмировать в процессе порки. — Как нас вообще взяли? Наверное, интуитивно. Здесь и сейчас он и сам не понимает, как вообще решился на такой шаг. Не «почему» — это как раз кристально ясно: сейчас сбывается большая арсеньевская мечта. Но одно дело — тихонько дрочить на публичность под домашним одеялом, совсем другое — выйти на публику. Не на главную сцену, не в первый день, даже не на самой крупной вечеринке города — но выйти. — У нас были классные фотки. Спасибо Эду, что предложил фотографа. — Спасибо ему вообще за всё, — улыбается Арс. И это, пожалуй, ещё одно открытие новой жизни: они с Эдом становятся друзьями. Не сразу, но через несколько занятий, каждое из которых становится всё более интимным, Выграновский зовёт их пить кофе — и это оказывается действительно кофе, потому что «если бы я хотел трахаться, я бы так и сказал, вы чего», а потом посиделки плавно перетекают в постоянное расписание. Арсений в этой истории благодарен всем: и Антону, который даже не пытается ревновать, и Эду, в чьей голове на поверку умещается ещё бесконечность интересных фактов помимо верёвочек, как их ласково называет Арс, и самому себе — что не сбежал и не испугался собственных чувств. Его лёгкая симпатия к Эду со временем перетекает в тёплую привязанность — не настолько, чтобы тащить его в постель, но чтобы радоваться редким визитам и готовить подарки на Новый год, глупо улыбаясь разноцветным ленточкам на коробке. — Готов? — спрашивает Антон, когда предыдущая пара выходит со сцены: парень, чья грудь облита воском, и девушка на таких высоких шпильках, что носить их — уже кажется искусством. — Всё будет хорошо, лисёнок. «Всё будет хорошо». Арсений повторяет это себе, как мантру, когда Шаст выводит его на сцену. Именно выводит — придерживает за широкое полукольцо в мягком кожаном ошейнике, пока Арс спотыкается о собственные ноги, а сердце колотится пулемётной очередью. Он думает, что, наверное, сбежал бы, если бы был один; с другой стороны, без Антона — без их отношений, без его помощи и поддержки — он бы и не ввязался в эту авантюру. Общаться на сцене не получается толком: во-первых, шум — на них смотрят человек, наверное, тридцать, и хотя в масштабах больших фестивалей это — капля в море, Арсений теряется в чужом свисте и восхищённых вздохах. Во-вторых, образ — из него очень хочется не выпадать. Арс — неудавшийся, но всё же актер; он верит, что где-то в параллельной вселенной у него есть Оскар, признание и любовь широкого зрителя — верит, хотя свою настоящую жизнь любит тоже. И теперь он подбирается, стирает с лица последние следы волнения — и гордо вскидывает подбородок, демонстрируя обшитый чёрными камнями ошейник. Эта маленькая деталь — скорее дань моде и традициям, чем что-то их личное; такие символы у всех разные — кто-то выбирает парные кольца, кто-то — ошейники, а те, кто порадикальнее, бьют тату всех форм и размеров. Арсений видел однажды даже выбитый на коже отпечаток чужой ладони — не его стиль, но, если людям нравится, он за них рад. Антон выводит его в самый центр. Беззвучные статисты к тому моменту успевают подготовить необходимое: Арс толком не понимает, как и когда, но выяснять не спешит — своих эмоций достаточно. А он, хоть и держится неприступным, понимает, что через каких-то двадцать — нет, даже десять — минут его эмоции разложат на операционном столе и препарируют, разберут на мельчайшие частички, вылижут и высосут досуха. Они ведь за этим и приходят. Арсению нравится — и это важно понимать; даже сквозь естественное волнение, напряжение и стыд внутри пробивается чистое, неприкрытое счастье. Кому сказать — восторг от того, что тебя вытрахают на сцене на глазах у всего зала, но Арс — странный, он уже успел в себе это принять. И сейчас затемнённая сцена, отделённая от остальных экшенов небольшой перегородкой до самого потолка, вызывает восторг; каждая нервная клетка взрывается от впечатлений. Под ногами стелется щетинистый ковёр, такой же тёмный, как и весь мир, сузившийся до небольшой сцены. Посреди стоит сооружение, которое Арс принял бы за козла, через которого нужно бы прыгать в школе, — разве что мягкие наручники и поножи у основания выбиваются из общей картины. С потолка свисают широкие чёрные шнуры — Арсений видел их, и не раз, но так и не понял, на чём они держатся, как далеко ввысь уходит сферический потолок; ощущение, будто клуб построили в бывшем планетарии, и, если приоткрыть окно в крыше, они смогут увидеть звёзды. Толпа затихает; Арсений затихает тоже. С пугающей ясностью он понимает, что для людей вокруг выглядит только функцией — безмолвный мальчишка, не мужчина даже, в грёбаном ошейнике. Он и сам знает, как, стоя там, в зале, видишь всё в ином свете, делишь людей на верхних и нижних — будто нет у них никаких прочих характеристик, нет личности за пределами этого выступления. Умом он понимает, конечно, что здесь — просто секс, ну, сопутствующие вещи, и у каждого из них есть работа, семья, поездки к родителям и в «Икею» на выходных, но как же это не имеет значения. Это парадоксальным образом освобождает: никто не запомнит его лица, имени, ещё миллиона данных — в них просто нет смысла. Разве что номер паспорта навсегда осядет где-то в архивах организаторов — иначе у них просто не принимают заявку, — а так… Антон кланяется зачем-то, и Арсений не сдерживает улыбки: актёр, какой же он актёр. Они так и общаются жестами: лёгкий наклон головы, указание, куда идти, данное одним пальцем. Арс выходит на самый центр сцены, смотрит в толпу — только бы не выдавать страха. Пальцы дрожат, сами собой сжимаются в кулаки — и кожа на костяшках наверняка белеет. Антон берёт его за руку, нежно целует запястье; невинная ласка отзывается в десятикратном размере, и даже от этого у Арса все предохранители слетают к чёрту. Страшно представить, что будет дальше, если уже сейчас щёки у него вспыхивают, тело подёргивается непроизвольно. Антон сжимает его пальцы в своих, и такая незначительная разница в размерах ощущается сейчас целым миром — Арсений чувствует, будто целиком помещается в широкую ладонь, и это даёт удивительное чувство защищённости вперемешку с ощущением, что его действительно могут раздавить. Шаст не давит — подхватывает нежно, придерживая за бёдра, позволяет на себя опереться; большой и сильный. Для Арса мир сужается до взгляда напротив — и к чёрту весь этот мир, включая толпу, затаившую дыхание где-то у его ног. Антоновы пальцы мягко смыкаются на его запястьях, будто примеряясь; он тянет за уходящие в потолок верёвки, цепляет к крюкам висящие на поясе наручники — свои, изученные до последней ворсинки, они ложатся на кожу отточенным движением. Уютный кусочек дома посреди незнакомого мира. Арсений машинально поднимается на носочки, ступни выгибаются, как у хорошего танцовщика, — он мог бы стоять на сцене на двадцатисантиметровых стрипах и выглядеть ещё изящнее и увереннее в себе, но у него есть только голые ноги, косточка на щиколотке, на которой до сих пор виднеется след от укуса, и всё это ощущается слишком голо и беззащитно. Он ведёт плечом, переступает с ноги на ногу — верёвки подстраиваются под его рост, так что становится удобно опуститься на всю стопу и замереть в ожидании. Хотя он и сам не понимает, чего именно сейчас ждёт. Он отходит назад — и кажется, будто весь зал замирает в трепетном ожидании; будто его эмоции — яркие настолько, что затапливают всё помещение, и каждому достается по кусочку. Он вертится нетерпеливо, точно щенок, которому показали поводок, но так и не вывели на прогулку: встаёт боком, без всякой необходимости выгибается в спине, подставляясь под несуществующие касания, пока Антон нарочито медленно натирает ладони маслом. Зачем — вопрос, конечно, открытый. В этот момент неловкость превышает все существующие пределы. Они обсуждали это тоже: что, когда они заняты друг другом, присутствие чужих людей ощущается не так остро, а вот если стоишь, распятый, у всех на виду, а мысли — свободны настолько, что разбегаются врассыпную, и не всегда эти маршруты просты и приятны, то — да. У Арсения горят уши, шея и, кажется, лицо; что ещё удивительнее — народ, несмотря на затянувшуюся паузу, не уходит. Вообще-то, насколько Арс может судить, толпа только растёт, и это учитывая, что они выступают даже не на главной сцене. Лестно — и до ужаса стыдно; он утыкается носом в собственную руку, точно котёнок, желая спрятаться, но как проигнорировать тот факт, что он стоит, почти обнажённый, на виду у всех? В голове проскальзывает забавная мысль о том, что и трусы эти они купили специально — простые, чёрные, всё равно с такого расстояния нюансов не разглядеть, а резать хорошую дорогую вещь — на это Арс не готов даже ради хлеба и зрелищ. Это, конечно, не мешает ему украсить себя крупными бусинами, похожими на жемчуг, — они, он точно знает, переливаются на бёдрах, а тонкие ниточки дотягиваются до самых колен, и это — факт — чертовски красиво. А потом Антон всё-таки подходит. — О, ты тоже здесь, — шёпотом говорит Арс, и Антоновы губы, до сих пор поджатые, растягиваются в улыбке. — Хорошо, что встретились, — отвечает тот. И — бьёт. Совсем, на самом деле, несильно; у Арсения кожа бледная, тонкая, как у истинного графа, но он верит, что Шаст знает, что делает, и с инженерной точностью вычисляет необходимую степень воздействия. Нет, шлепок по бедру — почти невесомый, но неожиданно шумный, и он эхом разлетается по залу. Из толпы доносится едва слышный стон — будто сама вселенная напоминает, что они — не одни. Антон его гладит. Вот так просто, на тысячную, наверное, аудиторию — хотя Арсов глазомер ломается напрочь, и он не может понять, сколько перед ним человек, тем более что под веками вспыхивают первые цветные пятна. Антоновы руки скользят по спине, по лопаткам — чуть щекотно — и плавно переходят на шею, ладонь сжимается сзади, на уровне последнего позвонка. Арсений теперь уже неиронично ластится, жмётся к мягким разогретым ладоням; губы сами собой приоткрываются, едва глотая воздух. В какой-то момент становится понятно, что долго он так не простоит: обвисшие руки затекают, пока не настолько, чтобы причинить дискомфорт, но понятно, что через каких-нибудь минут двадцать плечи начнут ныть настолько, что удовольствия не останется вовсе. Арсений выбирает верить — что Антон знает его достаточно, что заботится о его благополучии, что не сделает ничего по-настоящему некомфортного. На теле остаются масляные разводы, по которым волнами проходится воздух, — чувствительность возрастает в разы, хотя до сих пор Арсу казалось, что масло — только реверанс в сторону зрелищности. Он не может посмотреть на себя со стороны, но замечает, как поблескивает в мягком сценическом свете грудь, живот, бёдра, по которым расходится вниз, к коленям, почти бесцветный мягкий пушок. «Это потому что ты — котенок», говорит ему Шаст, когда они впервые оказываются вместе обнажёнными, а Арс неожиданно начинает комплексовать, что его ноги — недостаточно маскулинные, как у непрошедшего пубертат подростка. Арсений с тех пор вырастает — в огромного горделивого кота, и признают это, кажется, они оба, но сейчас снова ощущает себя крошечным и беззащитным; его будто крошит на части, когда Антон проходится по щеке, цепляет пальцами губы — значит, это масло — ещё и съедобное, одна из тех находок, что они пока не успели попробовать. Арс задумывается об этом всего на секунду — что это и откуда, чем так соблазнительно пахнет и не оставляет ли химозного привкуса на языке. А потом Антон ударяет его снова. Пощёчина — резкая, со шлепком, так что в зале кто-то ахает, кто-то — зачем-то начинает хлопать. Арсению кажется, будто у него на щеке расплывается пятно аккурат по форме чужой ладони, хотя Антон — отточенное мастерство! — бьёт так, что язык не бьётся о зубы, так что остаётся больше стыда, чем боли. Зато стыд волной проходится по телу; иронично, но только теперь Арсений ощущает себя голым. Не обнажённым — голым. С него будто стягивают кожу — и так и бросают на витрине; вылизанный манекен — вот только горящий изнутри почти не метафорически. Удары приходятся на совершенно разные части тела. Арсений даже с открытыми глазами не может угадать, что случится дальше: поглаживание или шлепок, удар или укус — и куда именно. Всё это по отдельности — не больно совершенно, его порог выносливости куда выше, и кажется даже, что Антон сознательно выбирает не перегружать его физически, давая возможность насладиться безумным набором эмоций. Арсению кажется, будто в нём сейчас помещается по меньшей мере три полноценных личности. Жадный до внимания актёр, вертящийся, как уж на сковородке, поворачивающийся к публике то одним, то другим боком. Униженный и растоптанный мальчишка, чья ценность спускается практически до нуля, вывешенный на всеобщее обозрение — но в этом ощущается неожиданная свобода. И — живой и цельный, искупанный в любви человек, тонущий в травянистом взгляде напротив. Он знает своё тело достаточно, чтобы физически ощущать, как нагреваются бёдра, когда удары становятся болезненнее, и теперь он по-настоящему извивается, а крупные бусины шлёпают по ногам. Антон не берёт ничего — ни флоггеров, ни плёток, и Арс не уверен даже, что они в принципе привозят девайсы с собой. И это правильно, да: между ним и Антоновым телом — минимум преград, кожа бьётся о кожу, и он знает, что чужие ладони едва заметно краснеют тоже. Антон переворачивает его, выставляя спиной к залу, коленом бьёт по бедру, не вынуждая, но намекая раздвинуть ноги. Арс опускает голову: ему обжигающе стыдно. Антон проходится пальцами по спине, играя на позвонках, точно на пианино, и спускается ниже, стягивает до колен трусы, тут же разводит ладонями ягодицы, проходясь пальцами между. Если до сих пор Арсений горел, то теперь, видимо, начинает тлеть. Потому что от него не остаётся практически ничего. Колени сами собой подгибаются, Арс смотрит в пол, точно идущий на казнь, и скулит едва слышно; кажется, нечленораздельные звуки всё-таки складываются в умоляющее «хватит», когда Антон, особо не церемонясь, ввинчивает в него два пальца — да, до сих пор влажные от масла, и да, Арсений расслаблен, подготовлен и вот это всё, что кажется уже очевидным, но, чёрт, он не был готов, что его выставят напоказ перед такой толпой. Ощущения — как от прыжка с парашютом. Когда смотришь фото и вдохновляющие тиктоки — так и хочется сигануть на лесную полянку с высоты, но как только вертолёт отрывается от земли — хочется обратно. И прыгнуть хочется тоже, но ноги дрожат, и хочется, чтобы кто-то подтолкнул — ради сладкой горечи и восторга полёта. Арсений летать боится. Арсения, в общем, никто не спрашивает. Он топчется на месте, неловко и неуклюже; его не беспокоит ни лёгкая боль в запястьях, ни то, как ступни обтираются о жёсткий ворс. Кажется, будто, если зал сейчас загорится, они так и продолжат эту странную игру, в которой Арс выскуливает своё «нет, нет, нет» — в том уродливом варианте, в котором оно означает позорно-капитулятивное «да», но заранее оговорённое стоп-слово так и не срывается с языка. — Да не пизди, — говорит Шаст только поэтому, вжимаясь грудью в Арсову спину: хлипкая, но всё же защита, — всё тебя устраивает. — Он берёт Арсения за подбородок, вынуждает повернуться вполоборота; залу это почему-то нравится. — Или я не прав? Арсению почему-то особенно нравится, что на них нет микрофонов; их выступление сопровождает тихая медитативная музыка, но слова, такие драгоценные, остаются только между ними — хотя до первых рядов наверняка долетает повышенный Антонов тон. В его взгляде — ни капли от уютного, домашнего, знакомого до последнего чиха мужчины, с которым Арс живёт уже который год, зато чертовски много того, мрачного, но уверенного. Этот новый Антон целуется грубо, перемежая лёгкие касания с укусами губ, и вышибает последний воздух из лёгких, когда добавляет ещё и третий палец. Арсению бы снова опустить голову, а ещё лучше — сразу укутаться в мусорный пакет, только бы не видеть, не слышать, не ощущать. До сих пор он вообще не подозревал, что эмоций может быть столько. Антон разворачивает его боком, бьёт коленом по ноге, заставляя принять нужную позу, и выворачивает шею, целуя. А потом — отстраняется, смотрит секунд, наверное, пять, отчего Арсовы глаза превращаются в бездонные чёрные дыры, и, улыбнувшись, плюёт ему в лицо. Попадает куда-то в щеку, слюна стекает, а Антон, не отрывая от него потемневшего тоже взгляда, проводит пальцами по едва отрастающей щетине; липкие капли размазываются только сильнее. Арсению хочется плакать. Арсений не особо-то понимает, от чего. Там, на дне Антоновых глаз, в самой глубине, плещется такая нежность, какой, наверное, не было уже давно. Во всяком случае, не было до тех пор, пока они не начали разговаривать так много, проводить вместе время — так часто, быть откровенными — так сильно. За месяцы, прошедшие с их первого неловкого разговора, обоих просвечивает как рентгеном. Поэтому Арс может себе позволить одним лишь взглядом сообщить, что всё хорошо. Поэтому Антон доверяет ему настолько, чтобы не спрашивать дополнительно, не вываливаться из образа — в обеспокоенного бойфренда, переживающего за чужую честь. Арсений одновременно ощущает, как чужие пальцы проходятся по губам, чуть щипают, проталкиваются внутрь, цепляя внутреннюю сторону щеки. Он покорно открывает рот — толком не зная ещё, что от него требуют, и Антон, кажется, хочет плюнуть снова, но только целует в самый уголок, слизывая свою же слюну. У Арса восприятие расплывается, как и зрение, — он видит то каждую морщинку на лицах в толпе, то замечает лишь тёмные пятна на периферии. Иногда — слышит чужой визг так, будто ему кричат прямо в ухо, а иногда — будто проваливается под лёд, а в ушах шумит, точно море — в ракушке, его собственная кровь. — Да трахни его уже! — доносится оттуда, снизу, агрессивно и даже зло. И это — тяжелее всякой пощёчины. — Ну, если надо, — отзывается Антон в том же тоне; кто-то свистит. Арсений улыбается довольно: контраст между его Антоном и этим, сценическим, нарочито вредным и давящим — очевиден, так что всерьёз бояться не получается; любовь всё равно прорывается через взгляды из-под ресниц — да и в том, как Антон отвязывает его, помогает полностью снять трусы, оставляя чёртов пояс с бусинами и поправляя его, чтобы висел ровно, тоже умещается всё тепло мира. Антон укладывает его на то, что Арс так и продолжает называть козлом, выставляет боком к залу. Сцена — полукруглая, и теперь Арсений физически ощущает липкие взгляды на разведённых бёдрах, на голых боках, на побагровевшем лице, которым он развернут к публике, так что нет шансов сбежать. Антон придерживает его за шею, будто дополнительно намекая, что дёргаться — нельзя, и выуживает откуда-то смазку, презервативы — Арс ощущает, как весь скарб ложится ему на спину, близко к пояснице, и снова ощущает себя униженным — и одновременно донельзя сильным. Если бы ему кто-то сказал, что он окажется в подобной ситуации, Арсений рассмеялся бы говорящему в лицо. Где он — а где эти порнографические сцены, в которых на сцене растягивают их, других, более сильных и смелых, тех, кому плевать на чужое мнение, кто не боится, наверное, вообще ничего в мире. А теперь чужие пальцы проходятся по копчику, Антон мажет со смазкой, наливая её куда-то на левую ягодицу; у Арса за спиной нетерпеливо дёргается молния чужих шортов, и он не видит, но чувствует, как Антон отточенным движением выуживает член из ширинки, не раздеваясь до конца, и — ещё один щелчок баночки — поливает его тоже. Тело в тех местах, где было масло, так и остаётся липким, прохладным, и Арс буквально приклеивается к козлу — не накрепко, но ощутимо. Когда Антон входит в него, быстро и рвано, он дёргается, напрягается, и он неосознанно хватается пальцами за заботливо сделанную перекладину, прикусывает губу. Тот край, что предназначен для упора членом, ощущается совсем другим — мягче и теплее, так, чтобы головка не тёрлась о кожаную поверхность, и от этой мысли почему-то становится смешно. Впрочем, смеха хватает ненадолго: Антон кладет руки ему на бёдра, подходит вплотную, входя уже целиком, — без опыта и растяжки было бы даже больно, — и наклоняется, чтобы поцеловать в самый центр спины. Зал беснуется; если бы Арс слышал только звуки, то подумал бы, что всё происходит на концерте рок-звезды. Очень привлекательной звезды: он отчётливо выцепляет из этой какофонии визжащие звуки расстёгивающихся ширинок, а после — стоны, которые зрители даже не пытаются скрыть. Хотелось бы сказать, что он не понимает, что происходит. Что ему, в принципе, плевать, а сердце не заходится в бешеном ритме так, что едва не вбивается в приспособление, к которому он привязан намертво. Арсений дёргает ногами, скорее чтобы проверить, как надолго его хватит; крепления не поддаются. Он скулит — и опускает голову, будто в детской игре, когда если не видишь ты — значит, не видят и тебя. Арс не знает толком, сколько это продолжается. Весь мир сжимается до крошечной точки, и он — как принцесса на горошине, ёрзает, напрягается, пытается подаваться назад — тщетно. А главное — Антоновы размашистые толчки выбивают из него дух, вытряхивают сознание и вставляют на место, перевернув под углом в сто восемьдесят градусов, но до оргазма не доводят; Арсений проклинает свой организм, заточенный под простую человеческую стимуляцию члена — того самого, что горит сейчас, как грёбаный олимпийский факел, а яйца едва не лопаются от переизбытка спермы. Он мог бы, наверное, кончить от ритмичных толчков по простате, но они сегодня — не в порно, и по заветной области Антон проезжается только раз. Угол, кажется, для этого неудобный, ну, либо Антон не ставит такой цели — зато с размаху шлёпает его по бедру, да так, что Арсений скулит — и тут же сгорает со стыда, потому что толпа синхронно придвигается ближе, жадно заглядывает в рот. Ощущения такие, будто с него действительно снимают кожу — настолько всё болезненно-уязвимо. Арс жалеет, что ввязался в эту авантюру, но не жалеет совершенно, но всё-таки жалеет — или нет; мысли спутываются в один неразличимый клубок, опутывающий сердце, мешающий сосредоточиться. Антоново тело ощущается горячим, потным — наверняка, если его лизнуть, он будет солоноватым на вкус. Арс не знает наверняка, но полагает, что тот волнуется тоже — шипит и пыхтит, как всегда, приближаясь к оргазму, будто выжимая из организма лишние секунды удовольствия, хотя внутри уже тикает на таймере бомба, и вцепляется пальцами в Арсовы бёдра — до красных отметин и лунок из-под коротко стриженых ногтей. Член выскальзывает из него легко, оставляя после себя неожиданно неприятную пустоту, — провести бы параллели с пустующим сердцем, да Арс уже мысли в слова не собирает. Забавляется только, как Антон, надевший презерватив — по всем правилам клуба — всё равно вытаскивает за секунду до оргазма и стонет на ультразвуке, кончая. Арсений ощущает фантомные капли спермы на пояснице — дома-то они, к сожалению или к счастью, не используют ничего; ощущения не те. Пропагандировать это Арс бы не стал — впрочем, он ничего из своего секса пропагандировать не может, да и незачем совершенно. Только теперь, когда Антон сзади возится с презервативом, у Арсения есть шанс выдохнуть и провести мысленную ревизию собственного тела. Руки свисают свободно, не напрягают; ноги чуть затекают, но, так как весь вес переносится на туловище — жить можно; член горит и, кажется, при соприкосновении с мягкой поверхностью поскрипывает от напряжения — или это поскрипывает сам Арсений. Как назло, обсуждённая программа мероприятия, напечатанная даже на листовках, вылетает из головы. Арс жмурится, слышит только, как за спиной кто-то аплодирует, одобрительно свистит, выкрикивает что-то нечленораздельное, а впереди, в будущем, всё покрыто густым сладковатым туманом. И волной по всему телу проходится смирение: к черту, его уже видели во всех позах, видели, как его, нагнув, трахают в зад, и как он сам при этом скулит и вжимается в кожаную округлую подставку — ближе ему с этой аудиторией уже не стать. Антон перемещается по сцене почти неслышно. Судя по шороху ткани, одевается снова, и Арс краем глаза замечает, как он шутливо кланяется — в руке мелькает что-то с длинной ручкой, увитой кожаной косичкой, и Арсений угадывает плеть. Она выглядит опасно — точно её украли у мистера Грея из оттенков серого, но на деле плоские кожаные полосы ощущаются мягче ладони; это — не порка даже, а лёгкий массаж. В зале это знают не все. Когда кожаные кончики со шлепком опускаются на Арсову спину, там, в толпе, кто-то охает, и Арсений — скорее от неожиданности — приглушённо стонет. Звук, точно в подводной пещере, разносится по всему залу, умножаясь в разы. Плётка игриво-хаотично скачет со спины на бёдра, оттуда — ложится на ягодицы, лишь самым краем цепляя тяжёлые бусины, лежащие на коже, — удивительно, как Антону это удаётся. Как хорошо он уже умеет управляться с девайсами, выдавая точность до миллиметра, — впору начать гордиться своим мужчиной. Арсений понимает, в чём дело: они делают шоу, и такие вещи заходят на ура. Выглядит это со стороны страшно и больно — так и было, когда они купили зачем-то дешёвую плеть, чтобы попробовать, и в тот же день неиронично получили по жопе от Эда: за глупость. А эта, мягкая, почти ласкающая, оглаживает лопатки своими концами, невесомым дистанционным поцелуем ложится в основание шеи. Арс расслабляется — кажется, будто он пришёл в баню, где его выжимают до основания, разминают кожу упругими вениками, листья от которых прилипают к коже. Бёдра у него наверняка краснеют, но не тяжёлыми синяками, которые наутро придётся мазать вонючим кремом, а только лёгкими светящимися полосами. Он выгибается, как может, и довольно урчит: от такого массажа затёкшие было мышцы расслабляются до состояния тряпочек, а ещё — это почему-то не ощущается так смущающе, так что нервы, до сих пор натянутые острыми струнами, отдыхают тоже. А потом Антон прекращает. Как и куда — все вопросы, оседающие у Арса на языке, но плеть исчезает, и на мгновение ему думается, что сейчас-то пойдёт что-то покрепче — флоггер или кнут, но это — пожалуйста, нет; Арсений сейчас не готов. И есть что-то давящее в том, что у них не остаётся пространства для импровизации: haters gonna hate, show must go on и вот это всё, и они вроде как заявились со своей программой, так что шаг вправо, шаг влево — нет, нельзя, никуда и никак. Но Антон не достаёт ни флоггеров, ни кнутов, ни прочих девайсов, которым Арс знает названия, но они сейчас благополучно вылетают из головы. Вместо этого он выуживает откуда-то стул — чёрный, простой, будто купленный в ближайшей «Икее» — никаких тебе пафосных тронов в атмосферу клуба — и пересаживает Арса туда, бережно выпутывая его из креплений и целуя места, где кожа натягивается и краснеет даже под мягкими наручниками. Арсений теряется. Он сидит, полностью обнажённый, перед большим залом — и смотрит в лица, кажущиеся сейчас бесконечными. Сидит — и нет ни единой команды, только выжидающий гул из-под сцены; он и сам готов загудеть, как самолёт, готовящийся ко взлёту, настолько это всё нервно. По всем законам логики Антон должен сейчас достать… что-то. Пробки или вибраторы, или ещё какие-то заумные штуки, чтобы делать шоу, — они ведь здесь для этого. Арс, пользуясь свободными руками, нервно перебирает висящие на бедре бусины, вспоминая, как они заказывали их в инстаграм-магазине; Ева, владелица бренда, говорила тогда, что они выдержат даже полёт в космос, — и сейчас Арс готов в это поверить. Антон не достаёт ничего. Стоит, смотрит, кажется, самую вечность, и Арсению бы съязвить — да не остаётся ни сил, ни слов, а ещё — парадоксально нарастает напряжение, сердце в груди стучит всё быстрее, а налитый кровью член покачивается, будто намекая, зачем они здесь — да-да, всё ради секса, а Арс — грёбаный извращенец. Но не настолько, как Антон, слишком громко произносящий сейчас: — Дрочи. Арс смотрит на него непонимающе — забавно, учитывая, что до зала суть доходит в полной мере. Он одним взглядом спрашивает, мол, извини, что? — и Антон снисходительно повторяет: — Дрочи. — Сейчас? Арсеньевский голос — в разы тише, он не играет на публику, а разговаривает с любимым человеком будто наедине. А тот улыбается дьявольски, отчего у Арса в голове последняя лампочка перегорает, а мир превращается в чёртовы круги ада, и поясняет всё так же громко: — Сейчас. Да кому это нужно — хочется спросить Арсу. Просто дрочка, без всяких спецэффектов, без засунутого в жопу фейерверка, чтобы все наверняка насладились шоу, — народ ведь сейчас разбредётся, и вообще, это нелепо и глупо. Так думает Арсений, ищет сам для себя аргументы, только бы не идти в обжигающий стыд — он бы с большим удовольствием шагнул в расплавленную лаву. Но люди не уходят — наоборот, делают шаг ближе, заглядываются мечтательно, будто им в жизни не хватало дрочащего на сцене мужчины. Необъяснимо — или всё-таки да, но Арсу не хочется объяснений, ему хочется забиться в угол, и чтобы на него не смотрели, не снимали кожу взглядом, не вынуждали становиться ещё уязвимее. — Ты хочешь, — говорит Антон так, будто это — непреложный факт, и Арсения так и тянет возмутиться: какого чёрта решают за него? — но сопротивления внутри так и не находится. Он жмурится и несмело касается пальцами головки. — И, пожалуйста, не закрывай глаза. — Ты ещё спички вставь, — делано ворчит Арс, но всё-таки заставляет себя посмотреть в зал. — А я бы на твоём месте не спорил с человеком, от которого зависит твой оргазм, — улыбается Шастун. Арсений, видимо, ничего не понимает в людях: за их перепалкой наблюдают с неподдельной жадностью, хотя что в этом сексуального для стороннего зрителя — большой вопрос. Он лениво, тягуче проводит ладонью по всей длине, а Антон, точно добрый волшебник, выуживает откуда-то банку смазки, щедро льёт ему на член. — Спасибо за помощь, — не сдерживается Арс. — Но я же в любом случае не уйду отсюда без оргазма, так что… Антонов взгляд загорается нехорошим тёмным светом. — Хочешь проверить? Арсений тушуется. — Не уверен. — Продолжай, продолжай, — ощутимо мягче говорит Антон, пока Арс, ощущая себя полным придурком, водит ладонью по члену, избегая касаться головки: чёртовы нервные окончания. — Умница. Хороший мальчик. — Я тебе псина? — фыркает Арсений просто чтобы что-то сказать. — Ага, — не смущается Шаст. — Послушная собачка. И это должно было быть унизительно — точно должно, но Арс вспыхивает, зал выдыхает с ним в унисон, становясь будто единым организмом, и по телу прокатывается такая волна возбуждения, что стул под ним скрипит, пошатываясь. Антон так и гладит его — по плечам, по голове, путается пальцами в волосах и совсем уж по-хозяйски вычёсывает за ухом. Из зала раздаётся чьё-то подбадривающее «Давай, давай!» — будто они, чёрт возьми, на футбольном матче, и остаётся только гадать, понимают ли люди, что именно заставляют его испытывать. У Арса внутри стены ломаются по одной, оседают в лёгких кирпичной строительной пылью — и одному богу известно, как это потом соберётся обратно. Коктейль из чувств дикий — там и смущение, и неожиданная гордость, что народ смотрит на его обычную дрочку, и напряжение — потому что кончать на сцене оказывается тяжело. Ему буквально нужен психологический тренинг — как позволить себе получить оргазм перед сотнями человек, а пока он лениво, с черепашьей скоростью скользит по члену двумя пальцами, и физическое желание бьётся насмерть с ошалевшим сознанием. — Не тормози, дорогой, — тянет Антон где-то над ухом, — ты обычно не так делаешь. — А ты-то всё знаешь, — язвит в ответ Арс. Дурацкое замечание: знает ведь, знает. Сколько раз Шаст усаживал его в — боже мой, если бы владелец знал, для чего оно используется — кресло-качалку, заставляя в красках показывать, как тот доводит себя до оргазма. Не кривляться, не выдавать шоу, а сделать ровно то же самое, что он делает наедине с собой. «Потому что ты уже достаточно красивый, Арс, не выёбывайся» — и он по капле выжимает из себя эту искренность, потому что иначе ничего не будет работать. На публику это делать куда сложнее. Тут же вспоминается, что он сам — измазанный маслом, вспотевший, липкий, раскрасневшийся, и вообще — не в лучшей форме и не похож на красавчика с обложки. А ещё — корчит смешные рожи, по-дурацки дышит, слишком громко пыхтит, и вообще — ну зачем? Антонова хватка на затылке становится крепче, он запускает пальцы в волосы, ощутимо сжимая пряди, и разворачивает его лицом к залу, удерживает — не спички в глаза, но достаточно, чтобы Арс вспыхнул. Вторая рука ложится на шею, нажимая совсем несильно, — им бы поспорить о том, где предел у безопасности в этом вопросе, но они — на сцене, и Антон ведёт ладонью выше, грубо раздвигает губы, проводит пальцами по зубам. Арсений ощущает себя лошадью на манеже, вот только дареному коню в зубы не смотрят, а ему — да. Антонов взгляд прожигает затылок, ещё сотни чужих взглядов жадно скользят по телу, ощущаясь острыми ударами тока, — Арс их знает, Эд как-то давал им поиграться с маленьким шокером, предназначенным для надевания на член. Сейчас, правда, член дёргается без капли электричества, и Арсений, мысленно пробормотав что-то вроде «да похуй», дрочит часто-часто, так что глаза закатываются сами собой. — Ты красивый, — говорит Антон ровно в тот момент, когда у Арса в голове фоном включается песня «я хрупкий маленький урод», и зал взрывается одобрительными воплями. — Красивый, чудесный… Комплименты сливаются в одно сплошное пятно, звуковой шум, перебиваемый телевизионными помехами. Арс сосредотачивается на головке, обхватывает её кулаком, и член сладко-противно хлюпает от переизбытка смазки, кожа трётся о кожу — и вот теперь его догоняет едва сдерживаемое возбуждение, в сердце лопаются конфетки-шипучки, кислые, с острыми краями — царапают изнутри. Он мычит, надеясь, что Антон поймёт его, — мол, я близко к оргазму, сделай что-нибудь. Обычно Шаст в таких случаях по-злодейски смеётся и убирает руки, оставляя его обессиленно дрожать на грани, а Арсений толкается в воздух, надеясь обмануть законы физики и обнаружить-таки подходящее уплотнение. Обычно Арс гоняется за оргазмом, как кот — за мышкой, возбуждённо и ошалело, и в этом есть что-то прекрасное и болезненное — в сочетании, как всегда. Арс к этому готов — ждёт, понимает, не удивляется. До тех пор, пока Антон со слышимой улыбкой в голосе не говорит: — Давай-давай, солнышко. — От солнышка даже не тянет блевать: не до того. — Можешь кончить. Арсений мычит, но пальцы во рту мешают четкой коммуникации — он подозревает, что Антон для того и шарит пальцами по его зубам, проталкивает глубже в глотку, наглаживая нёбо, чтобы не слушать возражений. Арс тормозит сознательно: мысль о том, чтобы выдать вот это всё, от ужасной гримасы до болезненной уязвимости, на такую аудиторию, всё ещё фонит чем-то, для чего не находится слов. — Арс, — предостерегающе говорит Шаст, удерживая его крепко-крепко. — Мне точно нужно повторять дважды? Арс переходит на скулёж — сам толком не замечает, когда эмоции переплавляются в ультразвук, который ещё и отражается эхом от стенок зала, — видимо, надеясь, что от его воя все разбегутся, но толпа покачивается, разражается рваными выдохами — кто-то принимает Антонову команду на свой счёт, и Арсов взгляд то и дело цепляется за очередного парня, яростно спускающего в дрожащий кулак. Он, честно, почти завидует. Ощущение полнейшей безысходности накатывает волнами, выжимая сознание — да и подсознание — до последней капли. Арсений ощущает себя ничем — бумажным конвертом, растрёпанным и вывернутым наизнанку, или раскрытой шкатулкой, простой и понятной до самого дальнего уголка, или препаратом, который изучают, разделывая на части. Он — даром что жалуется на плохое зрение — на удивление чётко видит прикованные к нему взгляды, слышит Антоново частое дыхание над ухом — тоже ведь возбуждается, и стоит у него наверняка колом, только он — не кончит, а вот Арсению — нужно, он обязан, он должен выдать этот чёртов позорный оргазм. Так хочется сказать, что его — заставляют. Что он совсем-совсем не хочет, ему больно и неприятно, и вообще — насилие над личностью, Антон, какого чёрта? Но где-то на грани сна и реальности Арс вспоминает, как проболтался однажды про именно такую фантазию, — и теперь удовольствие тоже плещется внутри вместе с неожиданно накатившей любовью: запомнил ведь — и вот, использует, припечатывает взглядом — и не даёт убежать. В момент оргазма у Арсения дрожат ноги, а глаза — слезятся, потому что он так и не позволяет себе зажмуриться, взглядом выцепляет из зала людей — и те смотрят на него в ответ. Чертовски хочется спрятаться, но сбежать уже некуда — тёплая сперма, выплеснувшись крохотным фонтанчиком, стекает по руке, и Арс — во всех смыслах — липкий и опустошённый, уже не замечает, как Антон поглаживает его по плечам, разворачивает к себе, целуя в лоб, и часто-часто повторяет, какой же он молодец.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Так было нужно, как думаешь? — спрашивает Антон позже, когда они валяются в комнате, которая должна бы, наверное, выполнять функции гримёрки, но их хватает только на то, чтобы валяться на диване, сжавшись в сплошной котячий ком. Арсений шумно сглатывает. У него в ушах ещё фонит самолётный гул толпы, и, стоит только зажмуриться, под веками вспыхивают любопытствующие взгляды. Испытание — для организма в целом и для нервной системы в отдельности, так что неудивительно, что он начинает рыдать, как только сходит со сцены. Будто что-то внутри крошится, открывается незамеченная прежде дверка — удивительно, учитывая, насколько он оказался обнажён. — Я думаю, да, — говорит он наконец, хотя признание даётся ему тяжело. — Что за секс, если в конце не хочется реветь? Забавно, но он действительно так думает. Давнишний курс античной литературы всплывает в памяти понятием катарсиса, который несёт в себе очищение, — так и Арс очищается, и теперь в голове не мысли, а сплошные облака — сахарная вата, и радужные единороги скачут по полю. Обсуждать что-то в таком состоянии — сложно, но он наверняка знает, что подробный разбор будет позже, когда оба отойдут, сформулируют нечёткий визг в слова; нет смысла в диалоге, где оба не знают, что лучше сказать. Поэтому Арс только жмётся к Антоновой груди, одновременно и укрываясь от всего мира, и показывая, что по-прежнему любит и доверяет. — Знаю, что ты ревёшь от переизбытка эмоций, — говорит Шаст, — но всё равно иногда думаю, что я — гад последний, раз довёл тебя до такого. — Ну, мы же обсуждали… — Да, обсуждали. Поэтому я и продолжаю, даже когда тебе, судя по виду, хочется сбежать. Как сегодня в конце — я даже подумал, не перегибаю ли, но ты же сам просил тебя не жалеть. Арсений мурчит довольно: теперь всё кажется очевидным, и, конечно, ему не нужно было давать поблажек — но всё равно потрясающе, что это работает. — Да, ты прав, — признаётся он, и сразу почему-то становится в разы легче. — Я подумал, круто, что мы можем выйти на сцену и — внимание! — не общаться между собой, не согласовывать, но при этом не сомневаться. Мы неплохо друг друга понимаем. Он улыбается хитро, заглядывает в Антоновы глаза — снизу вверх, как положено настоящему нижнему, но сидит перед ним уже не доминант из порно, заставляющий кончить, а такой же человек с тёплым-тёплым взглядом в ответ. — Мы вообще неплохо справились, учитывая, что Эд даже припёр нам букет, — фыркает Шаст, переводя тему: Арс ещё работает над тем, чтобы говорить о чувствах было проще постоянно. — Мы, кажется, его впечатлили. — Мы впечатлили его, ещё когда приехали в первый раз, — парирует Арсений. — Во всяком случае, он так сказал. — Но это не значит, что мы не можем покорять его снова и снова. — Ага, как ты меня каждый раз. — Арс улыбается, пьяный от ощущений, и косится на Антона с нескрываемым обожанием. — Да, я знаю, ты и так это знаешь, но… Сказать хочется ещё чертовски много — желательно, зачитать длинный список собственных достижений, упомянуть, как по-дурацки непонимающе смотрел на него Шаст, когда они впервые заговорили о нестандартном сексе, и, пожалуйста, где они теперь, а ещё — пройтись по промежуточным успехам и выразить надежду на лучшее будущее. Но это всё в Арсовой голове похоже больше на речь губернатора на открытии очередного бизнес-центра, и оба они, во-первых, и так всё знают, а во-вторых — совершенно сейчас к этому не готовы. Поэтому он обрывает себя на полуслове, кутается в выданный организаторами пушистый плед — нужно купить домой такой же, — и лениво перебирает пальцами так и не снятую повязку с бусинами, уже представляя, с каким теплом будет вспоминать этот день каждый раз, когда будет замечать в ворохе прочих игрушек и околосексуальных штук — таких у них уже целый шкаф. — Я тоже тебя люблю, — как-то слишком серьёзно говорит Антон, тут же по-детски чмокая его в нос. — Ты — молодец. И в этом Арсу видится куда больше интимной искренности, чем во всём происходящем сегодня на сцене.