На ступень выше

— Ты уверен? — спрашивает Арсений, лениво поглаживая магнитолу каршерингового седана; экран отзывается лёгким свечением, пункты меню сменяют друг друга так быстро, что у него почти начинают болеть глаза. — Ну, прям серьёзно? Вопрос звучит по-детски — слишком, учитывая, о чём именно идёт речь, но Арс всё равно поджимает губы, улыбается осторожно. Ему всё ещё бывает и сложно, и нервно, и даже неловко — даром что пробуют они всё больше, падают всё ниже, а может, наоборот, взлетают к небесам, кто же их разберёт. Вот и теперь; он сам себе объяснить не может, что именно чешется внутри, зудит, как едва зажившая корочка от аллергии, поверх которой снова жуёшь эти несчастные апельсины, заранее зная, что покроешься алыми пятнами ещё до того, как успеешь отмыть руки от брызгающего во все стороны сока. Арсений знает это — и всё равно ест; а куда деваться — любовь сильнее. — Ты же сам предложил, — медленно говорит Антон, выруливая со двора, — и сам спланировал. Сам договорился, сам позвонил, хотя ты ненавидишь общаться по телефону, и сам выбрал, что там тебе больше хочется... Я только согласился — и на всё сразу. Арсений молчит: это его и смущает. — Да, я всё это сделал, — отвечает он, так же медленно, почти медитативно листая список радиостанций — как будто собирается слушать хоть одну из них. — А ты, ну... Ты просто согласился, понимаешь? — Нет. Ну, Антон хотя бы с ним честен. — Мне кажется, мы недостаточно всё это обсудили, как будто ты согласился из вежливости, и тебе это... не очень нужно? — последнее он спрашивает с сомнением, заранее догадываясь, что Шаст может обидеться. — Ты вряд ли бы поехал, просто чтобы меня порадовать, да? — Я думал, суть в том, что мы оба радуемся. По иронии судьбы, Антон произносит это таким тоном, будто в принципе радоваться не умеет, а его сердце — ледышка, как в какой-нибудь «Снежной королеве». Если бы у них не было огромного запаса доверия, рождённого в процессе долгих, не всегда приятных разговоров, если бы Арсений был чуть истеричнее и более восприимчивым к таким вещам, они бы наверняка поругались. Теперь же Арс просто косится на него недоверчиво, но берёт паузу, чтобы лучше сформулировать мысль. — Я не понимаю политику партии, — говорит Антон, когда Арс всё-таки включает какое-то радио, просто чтобы не сидеть в тишине. — Мне разворачивать машину или мы едем? Или едем, но куда-то в другое место? Какой план? Арс морщится; встреча назначена сильно заранее, и отказаться в последний момент — это, во-первых, грубо, а во-вторых, предоплату им уже никто не вернёт. — Если ты хочешь, то едем, потому что я хочу, — наконец сообщает он, против всех правил безопасности прижимая колени к груди; ступни удобно ложатся на сиденье с подогревом, а пальцы наконец отмерзают. — Просто волнуюсь. Это же, ну, нормально? — Ещё бы. Антон качает головой, и это даже немного обидно: какого чёрта Арсовы обиды так очевидны со стороны? — Но... — Нет, серьёзно, это нормально — переживать. — Шаст смотрит на него через раз, больше, конечно, на дорогу, и это закономерно, логично и всё такое; они ведь не в порно, чтобы дрочить прямо на шоссе и при этом чудом остаться в живых. — Мы очевидно ввязываемся в новую для нас херню, было бы странно, если бы ты не волновался. — И едем домой к левому мужику, — фыркает Арс. — И это тоже. — Просто... — Арсений ощущает себя идиотом. Снова. Кажется, будто все его слова — не более чем тупое несостоятельное нытьё, и сам он — лох позорный, который ничего решить не может; приходится напоминать себе, что он и не обязан в отношениях решать сам. — Может быть такое, что это пошатнёт нашу устойчивость? Мы только ищем свой путь, и получается иногда криво и косо, только не обижайся. — Поверь, я знаю. Арс усмехается грустно: не сосчитать, сколько часов они проводят за сексом, и в разы больше — за разговорами до и после, иногда сопровождающимися распитием излишне дорогого вина, иногда — просто поеданием зефирок, потому что сидеть просто так — нервно. Арсений жуёт этот зефир, сам с собой разгоняет шутки про слипшуюся жопу, а сахар так и оседает на языке, и всё это в сочетании с эмоциональным монологом про контроль оргазма выглядит донельзя абсурдно. А теперь — Эдуард. Эдуард, который с порога попросил называть себя Эдом, потому что «Я же не какой-то гей!». Арс на это мысленно ворчит, мол, что за стереотипы, а потом Эд добавляет: «...а гордый бисексуал» — и претензии будто испаряются сами собой. А когда тот начинает писать про работу, в красках описывая, как и чему он учит, что происходит на мастер-классах и с кем он работал прежде, Арсений даже проникается уважением. — Но этот левый мужик сможет нас поссорить? — спрашивает Арсений совсем тихо, отметая собственные сомнения на полпути. «Мы же не в детском саду, чтобы кто-то третий мог нас поссорить», думает тут же, будто вытаскивая сам себя из эмоционального болота, как чёртов Мюнхгаузен; а как иначе? — Мы же не в детском саду, — будто эхом отзывается Шаст; за годы отношений они изучают друг друга до последней шероховатости, и все нюансы друг друга видят на просвет — если только дело не касается секса. — Нас никто не сможет поссорить, пока мы сами этого не захотим. Но мне бы хотелось, чтобы ты был там в нормальном состоянии. И нет, это не значит, что ты обязан успокоиться прямо сейчас, просто если ты совсем разъёбан, то, может... Арсений качает головой. — Ты хочешь? — Хочу, — без тени сомнения говорит Антон. — Интересная тема, и я знаю, что ты хотел попробовать, а сам я не буду — затяну тебя нахрен, как колбасу в сеточке. Только травм нам не хватало. — Антон! — И я знаю, — продолжает тот, ничуть не смутившись, — что ты выбирал этого мастера целую вечность, так что вроде как мы ему доверяем. — А ты всегда доверяешь тем, кого выбираю я? — хитро улыбается Арс, не зная толком, на какой ответ рассчитывает. — Из всех, кого ты выбрал, я пока что меньше всего доверяю себе, — чересчур серьёзно сообщает Антон. — Да ну тебя. — Арсений снова поджимает губы; как же его поведение не вяжется с тем, куда и зачем они едут. — Мне на самом деле жутко интересно, и да, Эд выглядит кем-то... нужным. Но не думай, что он когда-то будет мне нужен так же, как ты. — Он молчит секунду, будто что-то обдумывая. — И что мне вообще кто-либо будет нужен так же, как ты, но это уже дэвид-копперфилдовская муть, никто же не может обещать. — А я не то чтобы планировал что-то такое думать. — Шастун смотрит на него как на сумасшедшего; просто не верится, как много они уже обсудили, чтобы зависнуть на такой ерунде. — Ты считаешь меня такой истеричкой? Я бы тогда не соглашался. — Ревность — это не истеричность, — пылко возражает Арс и, подумав, добавляет негромко: — Но если что, говори сразу. — Если что — скажу.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Арсовы опасения развеиваются, как только они переступают порог чужого дома. У Эда на участке — забор, бесконечной высотой уходящий в самое небо, и громкая маленькая собака неопределённой породы; только по длинному сосисочному телу можно определить, что где-то в его родословной была такса. Эд называет пса Батоном, позже — Багетом, ещё чуть позже — просто Хлебушком, и тот с одинаковым энтузиазмом откликается на каждое прозвище, а когда Арс хочет всё-таки уточнить, его уже заводят в дом и впихивают в безразмерные белые тапки — шутить про похороны не хочется тоже. — Вы в первый раз? — деловито спрашивает Выграновский, пока Арс давится неуместным смехом: у него в коридоре висит огромный плакат с собственным фото и рекламой какого-то мастер-класса. Так сложно представить, где могли бы висеть эти афиши. — А отношения у вас?.. Извините, можете не отвечать, если это личное. Это совсем не относится к занятию, просто я люблю везде сунуть свой нос. — Зато честно, — подаёт голос Антон. — Отношения у нас... хорошие. Арсений хихикает, прикрывая рот ладонью. — И постоянные, если вас это интересует. Не тематические... до недавнего времени. Шаст стреляет в него взглядом — не предупреждая, а скорее спрашивая, как много он готов рассказать. Арсов лимит доверия заканчивается примерно здесь и сейчас — если не считать того доверия, что он готов выразить, позволяя малознакомому человеку связать его и подвесить под потолком (если только они дойдут до таких подвесов). — Я понял. — Эд проводит их по длинному коридору, приоткрывает одну из дверей, по очереди пропускает внутрь. — Взяли удобную одежду, длинные штаны, тёплые носки? — Да, да, да, — перечисляет Арсений, нервно подёргивая лямку рюкзака; ощущение, будто он снова приезжает в детский лагерь, и вот-вот будет первая встреча с отрядом. — Я примерно понял про одежду, а носки, кстати, зачем? — Просто окна могут поддувать. Арс ощущает себя тотально непонимающим. Настолько беспомощным и ведомым он в последний раз был на экзамене по высшей математике, когда седой, покрытый пылью веков преподаватель выжимал из него все соки, пока он тщетно пытался вспомнить хоть одну из трёхэтажных формул. Но учёба давно позади, токсичные работодатели — тоже, и тревожность по этому поводу стихает; сейчас же непонимание скорее волнует, вспыхивает внутри крошечными бенгальскими огоньками — счастливого, как говорится, Рождества. Эд что-то делает — что-то, что Арсений не может ни описать, ни объяснить. Копается в огромном сундуке, похожем больше на тот, где могли бы лежать пиратские сокровища, и кажется, будто оттуда вот-вот выпрыгнет попугай, кричащий «Пиастр-р-р-ры». Но Эд достаёт только кучу верёвок разной толщины и цвета, от молочно-бежевых до тёмно-коричневых, задумчиво крутит их в руках и наконец оборачивается к Арсу: — Какая больше нравится? Арсений хмурится. — Я думал, есть какие-то более важные критерии для выбора. Ну, подходящесть для чего-то... — Подходящесть есть у каждой из них, — осаждает его Выграновский, поглаживая свитые мотки так любовно, будто планирует на них жениться, — иначе что бы они тут делали? А дальше — только по любви, это всё-таки околосексуальная история. Пока Арс зависает, точно в трансе, Антон делает шаг вперёд — не говорит ничего, только уточняет взглядом, мол, можно ли, и, получив Эдов кивок, перебирает разные наборы верёвок пальцами, поглаживает, будто ему это о чём-то говорит. — Это — стандартная джутовая, шесть миллиметров, никаких сюрпризов, — комментирует Эд, пока Антоновы пальцы скользят по моткам. — Здесь — кокос, экзотика, жёстче обычного. Хлопок скорее для фетишистов, а это — мягкая скрутка, очень не рекомендую брать её для подвесов, если у модели нет желания поиграть в русскую рулетку. В смысле, рухнуть можно, и это не прикольно. — Эд замолкает, что-то обдумывая. — Вообще, конечно, на первый раз чаще всего берут жгут, проверенная классика, но если вдруг... — А кокос можно? — спрашивает Арсений просто чтобы убедиться, что у него есть неиллюзорная возможность выбора. — Хм, — вздыхает Эд, с видом знатока трёт пальцами чуть отросшую щетину, — ну, нет причин отказать. Если уж хочется быть «Баунти», райское наслаждение... Антон, стоящий рядом, хихикает, точно школьник, впервые услышавший непристойную шутку, но тут же сосредотачивается и натягивает на лицо то самое выражение, говорящее, что он — деловой человек, а не просто хуи пинает (даже если он их действительно пинает — один конкретный и по просьбе Арсения). — Ты... — он вдруг тормозит, и Эд подтверждает, что они договорились перейти на «ты» ещё накануне, в переписке. — Ты говорил, сегодня — основы? — Ну смотри. — Эд достаёт из сундука что-то, похожее на антисептик, растирает по ладоням, и те пахнут спиртом. — Есть две части встречи: я могу показать то, что вы сможете повторить, и это будут несложные элементы. Могу показать то, что вы не сможете сделать сейчас, — просто не хватит опыта, ты будешь как котик из мема в верёвках. Но как демонстрация и просто красивое представление — ради бога, любой каприз. — Ради бога такие дела не делаются, — шутит Антон. — Обычно я объясняю самые азы и, если паре этого хватает, отпускаю с миром. Нет — можем пересечься ещё, обсудить конкретные вопросы и варианты обвязок. Не буду лукавить, что-то вы легко найдёте в интернетах, так что моя задача — показать, как отличить херню от не-херни. Арсений жестом спрашивает, можно ли сесть, и опускается в одно из мягких кресел. Взгляд скользит по широкому, почти от пола до потолка окну, наполовину задвинутому плотными шторами; он замечает деревянную отделку стен, крюки под потолком — те выглядят столь же соблазнительно, сколько и пугающе; мягкий-мягкий ковёр у дивана и зачем-то — деревянную шведскую стенку в углу, увешанную крюками — об их назначении Арс не имеет ни малейшего понятия. Эд улыбается мягко и вдруг спрашивает: — Может, чай? Арс кивает, отмахиваясь от дурацкого вопроса о том, как сходить в туалет, если ты связан. Их близость с Антоном, кажется, ещё не достигает такого уровня, но спросить — неуместно и неловко, так что он выбирает решать проблемы по мере их поступления, заказывает у Эда кофе, наблюдает, как тот суетится, доставая какие-то распечатки. Антон садится рядом; молчит, но не тяжело, а, напротив, так уютно, будто они не шибари практиковать будут, а отмечать Новый год в домашних розовых свитерах. Эд ломает его стереотипы раз за разом; Арсений хлебает заботливо поданный кофе, греет ладони об огромную чашку, а после — слушает про кровоток вперемешку с японской историей, и всё это, кажется, не имеет отношения к красивой картинке в порно. Арс ощущает себя старательным студентом на очередной лекции. Шаст даже достаёт планшет, эту дурацкую электронную ручку, по цене сравнимую со смартфонами других фирм, что-то калякает в заметках — дай бог, чтобы смог прочитать со своим почерком, а ещё — чтобы не показал это чудо коллегам. Зато рисует Антон на удивление хорошо; схематичные человечки с отмеченными точками подвеса выглядят если не живо, то хотя бы понятно, и это — уже половина дела. Арс представляет, как Шаст назавтра цепляет на нос декоративные очки, деловито закупается верёвками определённого диаметра, потому что они все разные, да, и Эд рассказывает об этом минут двадцать, а потом обряжает Арсения в домашние растянутые штаны и вяжет несколько часов кряду, сверяясь с оставленными инструкциями. У Антона уже сейчас кончик языка высовывается между губ и дрожит от усердия, так старательно он запоминает, какой узел куда девать. Его искренний интерес, конечно, льстит Арсению куда сильнее. И всё-таки — ему как будто можно схалтурить. Это Антон — пусть не старший, но главный; Антон берёт на себя ответственность, затягивает узлы и пропускает верёвки кругами по телу. Арсово дело — расслабиться и доверять, а для этого необязательно помнить все эти лекции; и всё-таки он слушает, конечно. А как иначе? Он не знает наверняка, сколько проходит времени, прежде чем Эд отправляет его в ванную — переодеваться и приводить себя в порядок. Арс не узнаёт сам себя в зеркале: покрасневший, взъерошенный — видно, неосознанно накручивал волосы на палец, так что теперь они сплетаются в непослушное гнездо. Он уже выглядит как человек после хорошего секса — хотя секса и не было, и не предвидится даже. Подумав, Арсений приходит к выводу, что это — всё-таки хорошо. Антон с Эдом что-то негромко обсуждают в комнате — Арс слышит и голоса, и гремящую крышку сундука, из которой достают что-то металлическое, а после, кажется, с грохотом опускают на пол, но так и не может разобрать ни слова. Не то чтобы это было вопросом жизни и смерти; могут ли они говорить без него — конечно, могут, но, учитывая ситуацию, Арсения прошибает едва сдерживаемым любопытством. Кажется, будто из-за угла вот-вот выпрыгнет Ривер Сонг и закричит про спойлеры — настолько ему интересно. Он с пугающей ясностью понимает, что не знает, что будет происходить. Они, конечно, обсуждали встречу — и при заказе, и накануне — снова, чтобы свериться и не настроить с обеих сторон лишних ожиданий. Для Эда они — буквально работа, а ещё — этот человек вызывает какое-то глубокое внутреннее доверие, так что Арса, по жизни помешанного на контроле, не дёргает даже тень страха; внутри расползается только тёплое предвкушение. Но несмотря на доверие, умноженное на двухчасовой разговор и десятки обоюдных вопросов, благодаря которым все трое знают друг о друге чертовски много, мысли выветриваются у Арса из головы. Он не думает про верёвки, джут и кокос, и про азиатскую историю, тесно связанную (фьють-ха!) с шибари, не думает тоже. В конце концов, он здесь для того, чтобы отдать(ся) — так что пусть все серьёзные вещи решает Шаст. Он выходит из ванной, кажется, другим человеком; конечно, вряд ли речь идёт о серьёзных метаморфозах, он не познаёт смысл жизни, не переоценивает собственные принципы и не планирует завтра голосовать за враждебную прежде партию, но сознание окончательно затягивается приятной дымкой, взгляд — плывёт. Антон, видимо, замечает, потому что очень кстати подаёт ему руку и помогает сесть на раскладывающийся деревянный стул — жутко, кстати, неудобный. — Начнем с того, что обсуждали? — спрашивает Эд, общаясь почему-то загадками. Антон кивает. Арс смотрит то на одного, то на другого — понятнее не становится; мелькает робкая мысль, что, может, это Шаст решает держать его в неведении, и он сидит, точно на уроке физкультуры, нервно комкая в пальцах потёртую ткань штанов. Эд выуживает из сундука единственный моток веревки — это уже наводит на какие-то мысли, ведь для более сложных обвязок берётся по несколько штук. — Можно руки? — спрашивает Эд тихо, будто тоже переключаясь в особый режим. Арсений одёргивает свободный край футболки, и растянутый воротник съезжает почти до плеч. Честное слово, если бы он не знал, что его таким любят — в жизни бы не поверил, что Антон хочет его, домашнего и растрёпанного, с гнездом на голове и с невыводимым пятном от кетчупа на подоле — но чудеса случаются. Он молча протягивает ладони; Антон стоит за Эдовой спиной с до смешного серьёзным видом — кажется, вот-вот достанет блокнот и будет записывать. Эд берет Арсовы руки, прижимает друг к другу, складывая ладошки лодочкой, и медленно обводит по кругу. Такая мелочь. Арс даже чувствует лёгкое разочарование — он почему-то думал, что его вот так сразу подвесят под потолок, обмотав каждую ногу двадцатью метрами верёвки, чтобы было как в порно, но он тут же себя одёргивает: знает ведь, что «как в порно» — та ещё херня. Но всё равно, когда Эд трижды обматывает запястья по кругу, Арс думает, что это — ерунда, он легко порвёт эту ниточку, нужно лишь постараться. Он дёргает руками раз, другой, третий. Эд смотрит на него со смесью беспокойства и недоумения. — Больно? Если что, говори. — Арс, всё нормально? — поддакивает Антон, хотя в этом, в принципе, нет нужды. Арсений улыбается — и не сразу соображает, что другие не читают его мысли, и нужно ответить вербально. — Всё хорошо. Просто решил проверить, как держится. — Все проходят эту стадию, — усмехается Эд, — но не получается, да? — Не получается. Эта простая мысль вспыхивает в голове фейерверком, и искры разлетаются по всему телу. Арс нетерпеливо дёргает ногой, сосредотачивается на касании тёплых пальцев, в которых ощущается Эдов пульс, — и расслабляется окончательно. Выграновский рассказывает что-то о том, что, когда закончишь с обвязкой, нужно закрепить конец определённым образом, и Антон кивает, наклоняется ниже, вглядываясь в то, как заправляется верёвочный край. Эд одним лишь коротким взглядом спрашивает, всё ли нормально. Арсений кивает, ощущая себя немного изменщиком, — настолько это личное. Чужие пальцы так и поглаживают его запястья, Арс залипает на татуированные руки, разглядывая каждую чернильную линию и собирая из них одному ему ведомые узоры. А Антон смотрит, кажется, в самую душу. — А если дальше? — спрашивает Шаст, заставляя Арсения вынырнуть из подсознательной неги. — Я только картинки видел, но... — Можно. Подай, пожалуйста, ещё одну верёвку. Или лучше два мотка. Антон копается в сундуке, хотя нужное, насколько Арс успел раньше заметить, лежит на поверхности, и наконец подаёт чёртовы верёвки, становящиеся воплощением арсеньевской слабости. Эд, помедлив, опускается на колени и, предварительно уточнив, кладёт предплечья ему на бёдра; кожа от этого вспыхивает и едва не тлеет. Слишком близко — не так, чтобы переживать и отталкивать Эда: Арсений знает, что тот, если что, отодвинется после первой же просьбы. Но Арсению кажется, что он чувствует слишком — непозволительно — много; что Антон, если бы мог влезть в его голову, уволок бы его домой, дёргая за ухо, как мама уводит ребенка от сияющей витрины кондитерской. — Никто не против музыки? Тихой, — спрашивает Эд и, получив два синхронных пожатия плечами, командует: — Алиса, включи музыку для медитаций. Откуда-то из глубин комнаты виртуальная помощница отзывается тихим согласием, включает гипнотическую мелодию. — Смотри, — продолжает Эд чуть громче, — если тот край уже заправлен, ты можешь сделать ещё ряд и продолжить. Он складывает верёвку пополам, продевает через обвязку, выкручивает руки невообразимым образом; с ракурса Арса это кажется волшебством. Антон, видимо, не понимает тоже, потому что просит повторить. Эд вытаскивает верёвку обратно — Арс подавляет разочарованный вздох, — и показывает снова, куда медленнее, как именно цепляется эта часть к предыдущей. Антон кивает. — Вроде понятно. — Смотри дальше. — Чужие пальцы ложатся на Арсовы предплечья, обхватывают мягко. — Верёвка поднимается выше, делаешь ещё пару кругов так, чтобы они не съезжали, но и не слишком сильно, чтобы не пережать всё к хренам. Потрогай, вот здесь. Шаст выглядит зачарованным тоже; Эд показывает, как нужно поддеть пальцы под обвязку, где проверить, не слишком ли натянуты верёвки. Арсений просто плавится — от касаний, от того, как пальцы этих двоих сплетаются между собой, как Эд делает ещё один оборот, поднимает верёвку выше, почти упираясь в локти. Руки теперь не двигаются совершенно, и он кое-как шевелит пальцами, пытаясь коснуться верёвки, — не получается ничего и никак. — Не больно? — снова спрашивает Эд, глядя не просто в глаза — в самую душу, и Арсений быстро-быстро крутит головой. — Это называется текуби шибари — то, что связано с руками. Обвязку можно поднять и выше, но, думаю, принцип понятен. Руки — в принципе самое простое, и если начинать с чего-то, то с них, хотя и там можно сделать разное... интересное. Арсений загорается быстрее спички. — Хочу разное и интересное! — говорит он слишком, кажется, громко и снова боится, что его разоблачат; будто его удовольствие сейчас — что-то тёмное и постыдное, вылезшее из самых глубин ада. — Можно? Эд смотрит теперь на Антона. — Что думаешь? Я могу показать, например, свою любимую штуку, но чтобы это повторить, нужно будет... ну, скажем так, с первого раза не получится, даже если схему зарисовать. И это куда больше контакта с телом, ты не против? Последний вопрос обращён уже к Арсу, и тот кивает, боясь выдать себя дрожащим голосом. Внутри у него — бушующее море с картин Айвазовского, и остаётся лишь наблюдать, как Эд бережно распутывает его руки, как на коже остаются едва заметные рифлёные полосы — чертовски сильно хочется шутить про чипсы. Ему подают руку — и Арс хватается за чужую ладонь, как за спасательный круг. Эд озвучивает свои действия прежде, чем начать: сейчас я разверну себя спиной, сейчас подтолкну на диван, садись, пожалуйста, а сейчас — заведу руки за спину. И всегда, всегда уточняет, всё ли нормально. Арсений чертовски далёк от понятия нормы, но всё равно кивает и соглашается, соглашается и кивает — и почему-то не двигает руками, пока Эд снова копается в сундуке и рассказывает Антону о том, что планирует делать. Из вороха сложных терминов вытряхиваются только названия частей тела, от запястий до талии — и Арс намеренно не вслушивается, чтобы не портить себе сюрприз; знает ведь, что он — в безопасности. — Обычно где-то здесь я предлагаю модели повязку, чтобы не отвлекаться на визуал и глубже погрузиться в атмосферу, но наша цель вроде не в этом, так что... Страшно, очень страшно — но ещё страшнее понять потом, что упустил, недополучил какой-то свой опыт, так что Арс всё-таки подаёт голос: — А можно?.. — Мы не брали свою, — говорит Антон. — Ты же ничего не поймёшь и не увидишь, — тут же сомневается Эд, — но если хочешь... — Хочу. Я и так ничего не вижу, всё же за спиной происходит. Арс усмехается как-то нервно, зачем-то оглядывается на Антона — тот улыбается ровно, тепло, так что мир всё ещё из-под ног не уходит. Он всё ждёт, когда это самое «слишком», жгущее изнутри, вытечет из него наружу, чтобы все смотрели и тыкали пальцами — вот так, мол, нельзя. Когда сам Шаст назовёт его бесстыдный восторг — изменой, потому что так много кайфа от простой учёбы — нет, не должно быть. Но Антон берёт из рук Эда повязку, сам цепляет её, завязывает ленты на вихрастой макушке, чмокает в растрёпанную копну — будто и не против совсем. Арсений расслабляется — во всех смыслах, хотя за его спиной ребята что-то обсуждают, комментируют, что обвязка начинается так же, как и в прошлый раз, и руки снова сплетаются в одно целое. Арсов мир сужается до этих рук — своих и чужих вперемешку, потому что больше у него ничего нет. Нет — даже мягкого и бережного — света, нет ног, головы и всего остального тела — они просто перестают ощущаться, будто все нервные окончания перемещаются в запястья, которые уже Антон обвязывает, пережимая слишком, а Эд поправляет и перевязывает, снова демонстрируя методы проверки. По предплечьям они проходятся бодро, по прежней схеме связывая расширяющиеся кольца до самых локтей; Арс помнит, насколько это красиво, и плевать, что он сидит в растянутой футболке и каких-то невнятных трениках, главное — он эту красоту ощущает. Она будто идёт изнутри, взрывается в животе, как шипучая карамель, и заставляет довольно жмуриться под повязкой. — Можно сделать так, — комментирует Эд, и Арс слышит его голос приглушённым, как через толщу воды, — и тогда плечи, видишь? Они напряжены. — Арсений чувствует, как его ладонь ныряет под ворот, поглаживая лопатки. — Вот этот край, у самых локтей, цепляется... Арс, не пугайся... Вот сюда. Он продевает петлю через Арсову шею, и на мгновение это ощущается катастрофой — будто вот-вот начнут душить; но верёвка не натянута совершенно, ощущается скорее ожерельем. Эд проводит её по плечам, стягивая ещё сильнее, и долго-долго колдует за спиной, вывязывая тяжёлый узел в районе лопаток; где-то там у Арсения во снах растут крылья. — За такую обвязку модель можно несильно тянуть, но поднимать — нет, точки подвеса делаются совсем по-другому. С этим мы разберёмся как-нибудь в другой раз... — Эд осекается. — ...если вы, конечно, захотите, там — целый мир. Звучит как очень тупая реклама. Арсений отвечать не хочет; он вообще ничего не хочет, только остаться навсегда в таком положении, и не важно, что он не может пошевелить ни руками, ни плечами. Пытается дёргать лопатками — и то получается ограниченно, кое-как. Зато человека в этой обвязке, наверное, удобно толкать вперёд, упирая носом в подушку, чтобы тот выставил задницу вверх и не мог даже дёрнуться. От этой мысли его обдаёт волной жара и — неожиданно — стыда. Феерический бред; казалось бы, они собрались здесь ровно за этим, и ни для кого не секрет, что люди не только связывают друг друга, но и трахаются в таком виде. Арсу нравится шибари как самостоятельная дисциплина, это красиво и даже величественно — но секс привлекает его сильнее, иначе они бы не влипли в эту историю. Но сейчас, представляя, как Антон нагибает его прямо здесь, он падает на новое дно — и записывает на подкорку ещё одну безумную мысль; понимает уже, что просто выкинуть что-то из головы — не его вариант. — А можно связать руки за спиной совсем по-другому, — говорит он, как-то особенно быстро развязывая всё и сразу; Арсений ловит себя на мысли, что начинает скучать по верёвочкам, как он мысленно их называет. — Сейчас покажу. И — не показывает; только разминает Арсовы запястья, проходится мягкими подушечками пальцев по верёвочным следам, выглаживает ребристые полосы. Понятно, что он просто любит свою работу, но Арсений — лично Арсений — ощущает неприкрытую нежность; его сносит волной этих чёртовых чувств, того тепла и бережности, что стоит за «садистскими» практиками. А Эд, по мнению некоторых — законченный маньяк и вообще псих, оказывается концентрацией этого уюта. — Смотри, — говорит он, и, судя по тому, как проминается диван, Антон садится рядом, — можно начать с ладоней. Нужно две верёвки для обеих рук, ты продеваешь её между пальцами... Попробуй на левой. Арсения окончательно уносит. Одну его ладонь гладят знакомые окольцованные пальцы, вторую — почти незнакомые, но уже родные татуированные. Он не видит ни тех, ни других, но будто переключается между руками, вылавливая то, что на данный момент нужнее. Антон и Эд, Эд и Антон. Обвязка Эда — быстрая, деловитая, точно подписанный контракт; у Антона получается не хуже, но медленнее, так осторожно он цепляет горсть пальцев, проходится верёвкой по ладони, и Арс сжимает её в кулак. Эд переходит на запястья — они фигурируют в каждой схеме, так что натяжение становится уже привычным; Антон повторяет за ним. Эд оборачивает арсеньевский локоть десятью оборотами, где-то на середине заменяя один моток на другой; Антон повторяет за ним. В Арсе любви становится слишком много, и он пытается отвлечься, вынырнуть из тёмных вод собственного сердца, но так и цепляется за прорастающий на дне ил. Его к чувствам привязывают крепко, сильнее любых верёвок, и непонятно, закончится ли это когда-нибудь. Сейчас кажется, что, наверное, нет. — Таким образом, — говорит Эд, не прекращая двигаться выше по Арсову телу, — верёвка уходит на плечи, держит запястья, и здесь, видишь, получается что-то типа звезды. Два луча наверх, два луча вбок... — Пентаграмма, — вклинивается Антон. — Извини. Вижу, да. — Не извиняйся. — Эд смеётся, склонившись над Арсением, и у того по спине от горячего воздуха бегут мурашки, — все так и называют. Даже я, когда нужно на пальцах объяснить, что происходит, но не отвлекайся. Видишь, здесь все верёвки сходятся в центр, и главное — не передавить ни запястья, ни плечи, чтобы они оставались в естественном положении, и модели было комфортно. Арсений, кажется, проклят — или благословлён; иначе непонятно, откуда у него столько эмоций, как они умещаются в крошечном обессиленном теле. Он водит плечами, дёргает лопатками, будто проверяя, — на удивление, в такой обвязке подвижности куда больше. Предплечья и вовсе закреплены всего в одной точке, так что он может свободно елозить, даже почти достаёт до боков — это такая игра, и легко представить, как Антон, оставшись наедине, легко шлёпает его по рукам за такие вольности. Одежда вдруг кажется лишней. Не то чтобы ему хотелось раздеться здесь и сейчас, но ткань ощущается чужеродной, ограничивающей ощущения фикцией. В местах, где верёвка — Эд в этот раз берёт помягче, — касается голой кожи, происходят крошечные взрывы; это можно отдалённо сравнить с сексом без презерватива, тогда как футболка — та самая резинка, безопасная, но давящая безмерно. Ноги у него затекают. Он зачем-то спрашивает разрешения, прежде чем пересесть иначе, вытащив из-под задницы ноющие ступни. Эд — точно Эд! — придерживает его за бедро, помогая не рухнуть; Арс не падает физически, но морально — дальше некуда. Если бы он был подводной лодкой, то давно остался бы лежать на дне. — Не болит? — спрашивает Эд шёпотом в перерывах между лекционным материалом. — Говори, если что. — Скажу. Даже одно чёртово слово даётся Арсению с трудом — непомерным для пяти букв. Эд, видимо, тоже расслабляется, потому что массирует его плечи, пробираясь через верёвки, и Антон подключается тоже. Арсово тело, не справляясь с впечатлениями, отключает все нервные окончания кроме тех, что вспыхивают под касаниями сразу четырёх рук. Арсению приятно — напряжённые мышцы превращаются в мягкие и податливые, и он замечает, как отпускает контроль не только физически, но и ментально. Арсению противно — от самого себя, потому что Эд, с его опытом, уверенностью и лёгкой хрипотцой в голосе, привлекает его, кажется, больше положенного. Он не знает, кем положенного и почему, и понимает, что не хочет ни изменять, ни даже, допустим, позвать его третьим в их с Антоном постель — ничего такого. Но что-то внутри всё равно плещется, едва не переливаясь через бортики его измученного сердца. Арсению жарко — шибари, как бы там ни было, вызывает определённые ассоциации; тело, ограниченное верёвками, реагирует вполне определённо — у него не стоит, но, если бы с ним попытались заняться сексом, член напрягся бы за секунду, а оргазм случился бы в лучшем случае через пять минут. Потому что контекст — важен, а такая беспрецедентная уязвимость возбуждает куда сильнее любых таблеток. Арсению больно — не из-за чрезмерного напряжения, а как-то морально, глубоко внутри, когда он осознаёт, что эта секунда закончится, и ему придётся выбраться из ласковых рук в реальный мир. Что Эд не будет вечно обнимать его со спины, позволяя откинуться лопатками на свою грудь, а Антон — не будет массировать затёкшие ноги, сидя, кажется, прямо на полу. Арсений плачет. Если верить рациональной его части, это — полный отстой; Арс с детства слышит, что слёзы — это для дураков и девчонок. Он себя дураком не считает, а девчонкой — попросту не является, хотя такое сопоставление вызывает у него ворох вопросов, но сейчас слёзы сами катятся по щекам, не сдерживаемые даже повязкой. Но эмоции бьют через край, плещутся, выливаясь из переполненного сердечка в брюшную полость и замирая там разноцветными бабочками. Прекрасно — и отвратительно, потому что контроль теряется совершенно. Арсений не верит даже себе: кажется, будто мир переворачивается с ног на голову, а значит, и здраво оценивать происходящее не получается. Он молчит — не как-то показательно, мол, смотрите, не скажу вам ни слова, а просто молчит, будто стыдясь своего состояния. Кажется, что так никто не заметит, и Антон с Эдом так и будут за его спиной болтать про фиксацию и узлы, пока он падает и падает в беспросветную глубину собственной головы. У него все скелеты в шкафах, все запрятанные школьные комплексы на поверхность лезут, и так позорно нравится быть невидимкой; мысль о том, что он — в слезах, а на него даже не смотрят, проходится по нервам тяжёлым кнутом. Арсений — и это удивительно — ощущает себя донельзя сильным. А потом Эд замечает. Спрашивает сначала, всё ли хорошо — не дежурно, а действительно обеспокоенно, будто они не знакомы от силы пару дней. Арс молчит. Эд стягивает с него повязку, держит лицо в ладонях — вот уж точно — слишком интимно — и стирает единственную оставшуюся слезу большим пальцем. Арсений думает, что повязка, должно быть, насквозь промокла от его рыданий — хотя, конечно, переоценивает. — Арс, — говорит Антон строго, вмиг оказываясь рядом, — что происходит? Что не так? Ты... не сказал? Голос звучит почти обиженно, и эта разница Арсения забавляет. Пока Эд наливает облепиховый чай и приносит его в совершенно нелепой кружке в форме слоника, с ручкой-хоботом и двумя глазами-точками по бокам, Антон нависает над ним и раз за разом спрашивает шёпотом, что именно успело случиться. Не с упрёком — его Арс не чувствует, — а, скорее, закапывая себя самого: где не заметил? Где и что сломал? Откуда пошла эта трещина? Самое дурацкое — у Арсения совершенно нет сил, чтобы с этим спорить. Он, привыкший говорить на работе, говорить дома, иногда — слишком много и в неподходящие моменты, так что Шаст даже просит притихнуть на минутку, пока он допишет код, сейчас не может вытряхнуть из себя ни слова. Будто, как в «Снежной королеве», пытается собрать что-то из ледяных кубиков, но для слова «счастье» есть только буквы «ж», «о», «п» и «а»; не жизнь, а сплошной анекдот. — Всё нормально, — наконец говорит он, когда в голове работает одна-единственная извилина, и заранее знает, что это звучит неубедительно, — правда, нормально. Я перечувствовал... есть такое слово? Не в значении «передумал», а как бы переполнился, понимаешь? Это же всё-таки... Хочется сказать, что они же за этим сюда и приехали, но, если говорить строго, это не совсем так: они приехали учиться связыванию, а не проводить полноценную сессию, и тем более — не вытаскивать Арса из неожиданно нахлынувшего сабдропа. У него не должно быть столько эмоций. С другой стороны, кто определяет, сколько их должно быть? Антон обнимает его — сильно, до хруста в рёбрах, и это наполовину больно, наполовину приятно; в другом состоянии Арс пошутил бы, что это — его любимый сорт ощущений. Сейчас получается только обвалиться в чужие объятия бесформенной жижей, тем зелёным монстром из «Корпорации монстров», за которым ползёт по земле липкая слизь. Он почти забывает про руки — и вспоминает, только когда Эд ковыряется сзади, так же бережно придерживая и распутывая узлы, крепко сжимая ладонь, — будто отпускать не хочется вовсе. Руки у него горячие, чуть влажные, хотя волноваться ему не о чем — наверняка это чистая физиология. Чертовски сильно хочется целоваться, но они — всё ещё на виду, а Арсова любовь к публичности не работает в таких масштабах. Поэтому он жмётся к Антону сильнее, тычется носом в шею, только бы спрятать позорные эти слезы, и снова всхлипывает, когда Эд подаёт ему чай. — Арс, — зовёт Выграновский тихо, когда все молчат уже минут, наверное, пять, — не думай только ничего плохого, ладно? Ты не виноват, и это не слишком много эмоций, а вполне нормально. Если тебе интересно, тут многие ревут. — Я не говорил ничего такого. — Но подумал. Эд улыбается — нежно, но чуть свысока; Арсения это почему-то не бесит. — Как ты узнал? — Ты думаешь слишком громко. — Он усмехается, но в этом не ощущается ни снисходительности, ни издёвки. — И на самом деле, реально, ты не первый. Очевидно, может накрыть, просто, ну... дай себе прожить это? — Эд выдерживает небольшую паузу. — Может, хочешь ещё чая?

***

Уезжают они через три кружки чая и один поход в туалет, потому что в Арсе, как-никак, оказывается под два литра жидкости. Он не переодевается даже — так и заползает в машину в домашней одежде, забирается с ногами на сиденье, смотрит почему-то исключительно в окно. Будто нет рядом никакого водителя. Антон с места не двигается — так и замирает с ладонью, положенной на ключ зажигания. Арсений знает всё, что он скажет, наперёд. — Если мы сейчас не поговорим, дальше будет хуже. Ты же знаешь, что мир не будет спасён, если его не спасать? Арс знает; это расстраивает и бесит, хочется забиться в нору — и он мог бы, наверное, попросить об этом: мол, отстань от меня и не трогай. И Антон бы отстал — но они оба знают, что это не то, что нужно прямо сейчас. Потому что не хотеть говорить и хотеть, но бояться — слишком разные вещи. — Я не понимаю, откуда столько эмоций, — говорит он наконец, и вся ситуация бесит до жути: сколько он учился принимать каждый оттенок собственного настроения, чтобы поломаться сейчас. — Да, я знаю, все чувствуют как чувствуют, это правда, но кажется, будто я... немножко тебе изменил? Я не знаю! — Почему это? Антон выглядит таким наивным и искренне непонимающим, что Арсу кажется, будто и говорить не стоило. Мало ли, что он переживает внутри себя — а сейчас вот озвучит, Шаст подумает об этом тоже, и всё — конец. Он — осознаёт. — Потому что там был другой человек... — с сомнением тянет он. — Человек, к которому мы вдвоём решили пойти, чтобы он сделал именно то, что и произошло? — Антон хмурится. — Более того, я ещё и деньги за это заплатил, и до сих пор думаю, что это было очень полезно. Во всяком случае, для меня. Может, ты не заметил, но Эд дал кучу полезной информации, и теперь я думаю, что мы сможем копаться в этом дальше. Ты же в меня веришь? — Больше, чем в кого бы то ни было в этой жизни, — честно говорит Арс. — Возможно, даже больше, чем в себя... хотя в себя я тоже верю, так что, наверное, поровну? — Ну вот. — Антон, видимо, считает, что ситуация стабилизируется, так что кидает вбок ещё один оценивающий взгляд — и выезжает из чужого двора. — Это значит, что когда-нибудь мы повторим эти эмоции. Если ты, конечно, захочешь, но это не нужно отдельно озвучивать? — Не нужно. Арс чешет нос пальцем. Теперь, когда эмоции всё-таки спадают, оставляя внутри уже не бушующий ураган, а, скорее, приятный морской бриз, освежающий и лёгкий, всё видится куда проще. Не так болезненно, не так остро — и, пожалуй, ему вовсе необязательно страдать из-за этого сейчас. А скорее всего — необязательно никогда. — И, кстати, — продолжает Шаст, деловито выруливая с перекрёстка; с ним хочется снять тик-ток под песню «Как же красиво он ведёт машину», — я не хочу сказать, что это имеет значение сейчас, надеюсь, ты поймёшь. Но испытывать эмоции от других людей — нормально, и чувствовать — нормально. Это не измена и не обман. А если вдруг когда-то тебе нестерпимо захочется переспать с кем-то ещё... Антон пожимает плечами. Арс смотрит на него со смесью недоумения, восхищения и обиды — в смысле? — То ты готов меня кому-то отдать? — Я не могу тебя кому-то отдать, — тут же отвечает Антон, — ты — не объект и не вещь. Я хотел сказать, что мы можем это обсудить и прийти к какому-то решению. Я действительно разозлюсь, если ты пойдёшь, например, заниматься сексом у меня за спиной, хотя верю тебе достаточно, чтобы думать, что ты не поступишь так. Но я не буду тебя убивать, если ты... захочешь кого-то ещё. У Арсения чувства бьют через край снова; нервы замыкает, как оголённые провода, и кажется, что он влюбляется заново — даром что знает этого человека уже много лет. Но как же много им ещё предстоит друг в друге открыть. — Не думаю, что это случится в ближайшее время, — честно говорит он, — нам бы друг с другом разобраться. Ещё столько работы. Антон улыбается — и освещает этим всю машину. — Приятной работы. — Приятной работы, — эхом отзывается Арс.