Семь лепестков

      — Что ж, к Демидовым-то зван на бал? — тетушкин голос заставил Олега оторваться от созерцания умиротворяющего, но совершенно безвкусного пейзажа, что удивительно не вписывался в гостиную, видимо, место для картины на сей раз выбирал дядюшка. Олег обернулся — тетушка улыбалась ему, подслеповато щурясь, сердце тут же болезненно сжалось: как же она подурнела и постарела за годы войны! Впрочем, а он сам? Форменная развалина, а ведь всего двадцать семь...              — Зван, приглашение вчера принесли. Да какие мне балы, тетя? Плохой из меня теперь танцор, — без палки редкий день теперь обходится, хорошо хоть, не отняли ногу совсем, но может, лучше бы лишиться ее вовсе: боли порой такие, что хоть на стенку лезь.              — Ну так на бале танцевать необязательно, все ж понимают, что ты ранен был, да и не для танцев тебя зовут-то, милый, другие виды. А коли муж будущий — герой войны, то на его недуги смотрят сквозь пальцы, другое важно, — тетушка привлекла его на диванчик, погладила по рукаву новенького фрака утешающе, Олег скривился: ни новое одеяние, ни новое положение не были ему по вкусу. Только вот что поделать, коли так вышло, что из бравого молодого офицера он превратился в побитого войной никому не нужного человека. Жить толком не умеющего, незнающего, что и делать ему теперь.              — Эх, тетушка, — жаловаться Олег не любил, но с кем как не с родным человеком поделиться тем, что мучило его все это время с момента ранения и до нынешнего дня. — Коли и так, то все равно — какая мне женитьба? На что жену-то содержать? Военная служба для меня теперь закрыта: калеки там без надобности. Службы гражданской для меня едва найдется, не обучен, да и не смогу я сам днями в присутствии сиживать, умру от тоски. Поместья, чтобы им заниматься и доход получать, тоже не имеется. Плата только за ранение да пенсия, так что... — он машет рукой, мол, пустое все. Хотя истинная причина нежелания его подыскивать себе партию совсем в ином, но в этом он даже себе не признается до конца.              — Ну-ну, Олежа... — тетушка вновь огладила его руку, теперь уже ладони касаясь, пожала ее участливо. — Не переживай так. Насчет состояния не беспокойся, наше кому кроме тебя достанется? Никаких у нас с Федором наследников не имеется, потому и дом этот, и Ивушки — все твое будет, а пока... Дядька тебе сам хотел сказать, но я уж скажу: что он тебе будет давать там... на расходы. Хватит и на тебя, и на жену, и на детишек. А ты возражать и отказываться не смей, не думай даже!              Олег с шумом втянул в себя воздух, чтобы не выругаться: никогда ни у кого не просил ничего, с ранних лет, как стал самостоятельным, справлялся, а тут... Никчемный человек! Денег у дядьки он, конечно, не возьмет, найдет себе какую-нибудь службишку. Наследство наследством, а в содержанки не пойдет!              — Спасибо тетя, да боюсь, даже если и так, все равно, компания я для юных дев не подходящая — такой страх! — на висках расцвела седина, а на теле и лице — шрамов не считано. Не безобразен, но самому на себя в зеркало смотреть противно порой. Кому муж такой нужен?              — Перестань! С мужского лица воды не пить, — похоже, тетушка была настроена решительно окольцевать его, потому что с таким жаром заговорила, что Олег даже испугался, не хватит ли удар ее, частенько от излишних эмоций Мария Ивановна оказывалась в постели. — Да и знаешь, прости за прямоту, но ты мне племянник родной, с тобой что мне реверансы разводить: выбирать-то не из кого барышням. Все, за кого раньше драки были, кто мертв, кто ранен, кто без вести пропал. Кто женился уже. Из холостяков, на кого посмотреть из благородных? Денисов только, но он с Машенькой Ивановской, говорят, со дня на день обручится. Да гусар этот, Несветов, но там темная история какая-то, что-то никто его особо не привечает. Ну еще с пяток молодых. И ты вот. Да Разумовский. И всего московского света-то осталось!              Олег почувствовал, как в груди что-то сжалось, когда прозвучало знакомое имя. Сергей? О нем ли речь? Ну да Разумовских только и было, что Сергей и брат его, давно сгинувший где-то в Поволжье, задолго до войны, Сереже еще пятнадцати не было.              — Разумовский? Это вы про какого, тетя? — неужели, тот, другой объявился? Тетушка дернула плечом, видимо, раздраженная тем, что Олег перевел разговор:              — Так про друга твоего, Сергея Викторовича. С которым вы в вашем училище каверзы устраивали всякие, помнится мне, пока ты в военное не перешел, а он в университет не подался.              Про него... Заныло еще пуще, в висках застучало. Но что значит «московское общество»? Неужто он тут? Рядом совсем, рукой подать!              — Так что, он в Москве сейчас? Он же в столице был до войны... — Олег в Петербург не собирался, потому и не думал еще когда увидеть того, кто как почти пятнадцать лет назад его голову вскружил, так до сих пор и не отпускал ни во снах, ни в мечтах дурных. А тут на тебе!              — Был, — похоже, тетушка все же успокоилась, потому что перестала чрезмерно жестикулировать, и уже спокойно, а не строго смотрела на Олега. — Но перед войной самой, говорят, как французы пришли, службу оставил, Петербург покинул зачем-то. Где был — никто не ведает, а говорят разное, что чуть ли не с партизанами водился. А вот почти перед тем, как Париж-то заняли, вернулся. И живет теперь в Зеленой стрелке, ее выиграл, говорят, у Михайловича в карты перед самой войной. Но вернулся, как говорят, совсем больным и никуда потому не ходит и к себе не зовет. Так-то!              От слов тетушки или от того, что слишком душно от свечей и тяжело натопленной печи было, у Олега закружилась голова, он потянулся к вороту, но так и не довел руки, она безвольно упала на колени:       — Больным?.. Чем же болен он? Не чахотка? Или ранен?.. — что случилось с ним? Где он был? Почему столицу оставил? Ради чего? Кого? Неужто брата искать поехал, как в детстве собирался?..              — Не ранен. И не чахотка, — тетушка сделала паузу, и Олег напрягся еще больше. Что такого с Сергеем, что даже говорить страшно в простом разговоре?.. — Безумен он! Тронулся разумом. Несет околесицу, с мертвыми говорит. И плачет, плачет постоянно.              Олег все же поднял руку, чтобы рвануть воротничок, воздух не проникал в горло, поднялся, пошатнулся. На волю, надо на волю! Тетушка что-то говорила еще ему, но он уже не слышал, торопливо, насколько позволяла больная нога, шагая через анфиладу комнат на улицу.       

***

      В седле было еще тяжело держаться, но Олег не собирался ни дня медлить и собрался в путь уже наутро после разговора: он должен был повидать Сережу и как можно скорее. Пусть они давно растерялись, пусть перед отбытием Олега в армию не очень хорошо поговорили, пусть у них были разногласия, но не мог Олег не увидеть того, кого так любил. Не взаимно, грешно, но что ж, он же не замуж звать Разумовского поедет, а старого друга навестит. Путь тяжело ему самому после этого визита будет, пусть он долго держался, чтобы не бередить сердца, а теперь вот сам свое обещание не травить душу нарушит — пусть, не может он иначе. Только вот это «безумен», узнает ли его Сергей?..              Дорога до Зеленой стрелки была совсем неезжена, и Олег почти полсуток добирался по глубокому снегу, конь его совсем выбился из сил, а сам всадник уже все губы до крови от разрывающей тело боли искусал, но вот показался господский дом, и Олег пришпорил Верного. Осталось немного — и он увидит Сережу.              Никто его встречать не вышел, даже собаки не залаяли. Он привязал коня под уличным навесом, видимо, курьерские там своих оставляли, поднялся на крыльцо, цепляясь за перила, заколотил в дверь:       — Эй, хозяева! Открывайте! — тишина. И ни огонька в окнах, хотя смеркалось уже. Не обманула ли его тетка, не ошиблась ли сама, тут ли Сергей? Олег продрог ужасно, нога уже просто горела адским огнем, в висках стучало. А если нет никого правда? Погибать ему тут тогда, как французам совсем недавно, от холода и голода. Обойти попробовать дом?              Олег сошел с крыльца, проваливаясь в глубоком снегу, пошел кругом усадьбы. Каждый шаг давался ему все с большим трудом, он уже был готов сесть в сугроб и тут и умереть, как увидел во флигеле слабый огонек. Силы словно ниоткуда взялись, Олег преодолел несколько десятков метров, словно и не был болен, заколотил уже в эту дверь.       — Откройте, черт возьми!              Заскрипело, заскрежетал засов, распахнулась дверь. Запах тепла и жилого ударил в нос, свеча ослепила, грубый голос заставил отшатнуться:       — Что стучитесь? Не подаем! Брысь со двора!              Дверь была уже готова захлопнуться, но Олег сунул сапог в щель, поморщившись от боли, рванул ее на себя:       — К графу я, к Сергею Викторовичу. Тут он?              Похоже, в нем признали благородного, потому уже не намеревались его скинуть с крыльца, но и пускать в дом не собирались, сильная явно рука все еще удерживала дверь, не давая Олегу ее распахнуть шире:       — Не принимает барин никого. Прочь!              Неужто не пустят? Неужто не увидятся? Не обнимутся? Да нет, не бывать тому, с боем — но прорвется он к Сергею, сердце чует, что либо сегодня, либо никогда уж. И такого Олег не допустит!              — Скажите: друг его, Волков Олег. Помнит он меня еще? Я повидать его приехал, говорят, болен он!              Толчок в грудь был такой силы, что Олег полетел бы с крыльца, не успей он в последний момент схватиться за шаткие перила. Правда, упал на колени, что тут же пронзило болью.              — Ах, что ты делаешь, Осип?! Это же он! Пусти его сейчас же! — слабый голосок, до боли знакомый, донесся до Олега. Олег, шатаясь, принялся подниматься. Сережа. Сереженька. Живой! Узнал...       

***

      — Знал я, Олег, что ты чувствуешь ко мне, видел, не скрыть тебе твоих чувств было от меня. Знаешь почему? Потому что сам я тебя любил беззаветно! Но не мог тебе сказать тогда, что знаю о чувствах твоих и что их разделяю. Кроме дружбы ничего допустить не мог! — в комнатушке маленькой было ужасно натоплено, и Сергей сидел на разворошенной постели, словно в гнезде, в одной ночной рубашке и развязанном халате. Олега он усадил на кресло рядом с собой, а больше и не было ничего в спальне, кроме икон по стенам да маленького письменного столика у окна, заваленного бумагами.              Олег повел плечом, опустил взгляд в пол. Смотреть на Сергея не было мочи: хотелось подойти, сгрести в объятия и целовать, целовать в исступлении, не давая ему говорить ничего. Ничего Олег не хотел знать, кроме как того, что Сережа жив и ничуть не безумен, а только слаб нервами, похоже, вон как руки, сжимающие одеяло, трясутся, да крови на щеках нет совсем. А на иконы смотреть не хотелось, пугали они его, никогда ни он, ни Сережа слишком религиозными не были. И такие перемены...              — Почему же не мог сказать? — нужен ли этот ответ сейчас? Важен ли? Или лучше спросить: а что сейчас Сережа может для них допустить? И может ли? Он его в дом впустил, горячим вином напоил, накормить приказал, да Олег отказался, в спальню привел. А дальше-то что? Даже обнять не дал ведь, только руку пожал слабо, словно чужому совсем.              Сережа волосы с лица откинул нервно, губы облизал быстро, тоже взгляд отвел, когда они пересеклись с Олеговым, но не в пол уставился, а на Богоматерь, словно у нее совета просил, что говорить. Перекрестился:       — Не мог, Олег, потому как думал, что коли скажу — ты уговоришь меня твоим стать. А счастье я свое скрывать никогда не умел. А ну как прознают? И со мной-то ладно, а ты? Твоя бы карьера тогда под откос. А то, гляди, и еще страшнее наказание. А я не мог, чтобы ты... пострадал.              Олег закрыл лицо руками, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Вот оно что, Сережа за них двоих все решил, значит, потому тогда перестал общаться с ним, избегал его всячески, когда их пути-дорожки учебные разошлись. И после, когда Олегу пришла пора на службу, он наговорил ему гадостей всяческих, Олег думал тогда, что спьяну, а вот оно как...              — Прости, Олег, думал, лучше так будет... Что ты не будешь обо мне думать, разозлишься — и со временем все забудется.              — Только не забылось, — Олег вскинул на Сережу взгляд, видимо, очень злой, потому что Сережа отшатнулся, потянул на себя одеяло, словно оно могло защитить его. Затрясся еще пуще:              — Не забылось! Хуже стало. Так я хотя бы знал, где ты, что с тобой, а как все связи оборвал — так неоткуда и прознать было. Не будешь же постоянно спрашивать, подозрения вызывать, вот я и мучился, обрывками только новости доходили. А как войной запахло, помнишь, знамение, комета та, все говорили про нее... Я на одну цыганку на Сенном наткнулся, она прямо под копыта коня моего бросилась, я ее хотел кнутом, так она сказала, что всю правду про моего друга поведает, и я с нею пошел...              Олег подался Сереже навстречу, чтобы ни одного слова не пропустить, таким тихим стал голос Сережин, словно тайну он собирался поведать. Что ж такого ему цыганка эта нагадала? Не любит Олег их род, ох как не любит, ведают они много, но зла от них тоже много. Сережа заправил прядь волос за ухо, прикрыл глаза, Олег залюбовался им еще пуще.              — Она сказала мне, что друга своего я должен там, где кровь и смерть искать. А коли не найду — никогда больше не увидеть мне его. Я, конечно, не мог этого допустить. Пусть, думаю, погибну, пусть все потеряем, но чтобы тебя больше никогда не встретить — нет. Собрался в путь: службу оставил, поехал. Куда? В белый свет как в копеечку. Добрался до Москвы сначала, потом дальше на юг с обозом. А там война, неразбериха. Полки, местные, пленные. Никого не найти, себя бы не потерять. Попал в окружение, едва вырвался с партизанами. С ними и остался, французов кругом — страсть. Думаю, ну хоть погибну не зазря, коли тебя не нашел. Им помогал как мог. А потом дошли до меня сведения, что твой полк в битве был разбит, никого живых не осталось. Вот и все, не успел я, погиб ты, не соврала мне цыганка! Поги-и-иб! — Сережа завыл, закричал так жутко, страшно, громко, что Олег даже опешил. Что такое? Что Сережа говорит такое?! Он же жив, они же беседуют! А потом вспомнил: «Безумен. С призраками говорит!» Неужто думает, что Олег ему чудится?!              — Сереженька, милый мой, — Олег в одно движение переместился с кресла на постель, сгреб друга в объятия, к себе прижал, пальцы в волосы впустил. Сережа рвался из его рук, кричал что-то, но Олег лишь сильнее сжимал его в объятиях, целуя торопливо в лоб, в виски, в макушку. — Тут я, я с тобой, живой я, милый мой, солнце мое!.. Люблю тебя!              Не отпустит, никуда не отпустит. Пусть безумного, пусть какого угодно, пусть. Вылечит любовью своей, заботой. Видит Бог, долгая будет у них дорога, но теперь уж одна на двоих. Тогда Сережа решил, а теперь Олегово будет решение. И пусть горит все, мир весь, как Москва горела, да только чтобы они вместе были. И они будут!