Семь лепестков

      — Нет, серьезно, Поварешкин, сколько? — подойти к пленнику почти вплотную, посмотреть на него снизу вверх — Олег за руки подвешен к балке, ноги едва касаются пола, — поигрывая ножиком. Не чтобы напугать, так просто, чтобы руки занять: ножа эта тварь не боится, даже не вякнул, когда ему всю спину исполосовали. Волков усмехается, скаля красные от собственной крови зубы. Сука!              — А что? Хочешь узнать, не продешевил ли, соглашаясь на цену твоего хозяина? — прищуривается, пристально смотрит заплывшими кровью глазами, а там в них не страх — веселье. И на губах улыбка.              Передергивает. От этой улыбки. От этого «хозяин», сказанного с язвительной интонацией. И от проницательности: не то чтобы очень нравилось считать чужие деньги, просто серьезно интересно, сколько Разумовский отстегнул своему цепному волчонку, что тот даже битый-перебитый за ним ползет на брюхе, поскуливая и виляя хвостом. Наверное, куда больше, чем Алтан...              — Да просто любопытно... — провести лезвием почти под подбородком, пока еще не оставляя следа, но намекая, чем может кончиться дело. И опять никакого страха. Псих! Тронутый, как и его работодатель.              — Просто, — опять улыбается, открывая зубы, как дикий зверь. Жутко. Красиво. — Просто так такими вещами не интересуются. Но твой хозяин вряд ли тебе прибавит, даже если скажешь, что Разумовский платит больше и пригрозишь сменить сторону. Так что...              Вот же тварь! Сучья тварь!              — Как думаешь, сколько тут метров? — кивнуть в сторону теряющегося в темноте потолка ангара. Олег тоже задирает голову, оценивает расстояние:              — Не меньше тридцати, наверное, — резюмирует с равнодушием. Падла! Ничего ему не страшно. Надеется на свою удачу? Напрасно, на этот раз удача не на его стороне!              — Знаешь, — перекинуть уже до состояния мочалки обгрызенную зубочистку из одного угла рта в другой, — шуточку? — Сделать паузу, усмехнуться ему прямо в лицо, в подбородок, порадоваться, что он чуть морщится. Неприятно, ага. И больно, определенно. — Для нелетающего ты слишком выебистый, Волков!              Ржет. Ржет тварь, запрокинув голову, захлебываясь смехом, кашлем и своей же кровью. Как же хочется сейчас его убить! Затащить на самый верх и... Но нельзя, у Алтана другие планы. И другие интересы. У него же самого...              — Нет, ну Олег, серьезно: сколько? Сколько он тебе заплатил, что ты с ним после того, как он тебя чуть ли не в решето превратил. Миллион? Десять? Двадцать? Сколько стоит волчья гордость нынче, а?              А вот теперь хмурится. Перестал ржать. Что, попал в цену? Или напоминание о собственной слабости так выбивает из колеи? Молчит. Молчит, хмурит брови, хмурый волк.              — Ну-ну, лобик расслабь, морщинки будут. Если доживешь, — вывести его из себя нет цели, хочется просто знать. Зачем? А вот этого не хочется говорить даже себе. Просто. Чтобы было. — Сколько стоит чувство собственного достоинства? Или это стокгольмский синдром, Поварешкин? За счастье бегать за ним, как там: нас ебут, а мы и рады! Клуб БДСМ, покупайте вип-билетики.              Молчит. Молчит. Уже не хмурится, не скалится. Просто смотрит. Прямо. Гордо.              Понимающе.              И от этого во рту становится горько, мерзко. Да что он такого тебе дал, что ты за ним в самое пекло?! Что в нем такого, что ты с ним, а не... Сколько лет, в болезни и в здравии, в горести и в радости. Что, правда любовь? Не бывает такой любви. Это не любовь, это болезнь! Сумасшествие! Нельзя любить того, кто тебя ни в грош не ставит, кто измывается и физически, и морально, кто тебя то приманивает, то отталкивает, кто использует. Нельзя! Неправильно! Нечестно!              Нечестно!              — Ты не поймешь, — пытается пожать плечами, стонет от боли. Конечно, там же была пуля. Выпущенная его рукой, равнодушной рукой. А ты его любишь! Как так?..              — А если пойму?.. — если хочется понять эту чертову истину, что мучила раньше и мучает теперь, через столько лет. Обиды нет уже, ничего давно уже нет. Но знать все еще хочется. Понять хочется!              Молчит. Опять молчит. Что ж, ладно. Пусть. Пусть любит. Пусть! Только вот напрасно все, эта тварь не придет. Не придет! Он же тварь, он же не...              Несмотря на поставленные пять косарей, нет никакой уверенности, что Разумовский за своим волком явится все же. Никакой. Потому что он не должен, не имеет права прийти! Потому что Олег не должен изображать равнодушие, не должен настаивать на том, что зря Разумовскому и написали, что он не купится на ловушку, Олег не должен пытаться его защитить. Не должен верить, что он ценен, важен. Потому что...              Разумовский любить Олега не имеет права! Потому что если так — то весь мир с ног на голову, вся жизнь — неправильная. И можно самому тогда с верха ангара на каменный пол!              От ворот сообщают, что фиолетовый «мерседес» подъезжает. До назначенного времени еще пять минут.              Не может быть. Не бывает такой любви. Не должно быть!