Бумажный самолетик

С тех пор курить Кирилл стал гораздо меньше — не бросил совсем, но количество перекуров пришлось сократить. Он прятался за кирпичными стенами предприятия, постоянно озираясь и рискуя обратить на себя гнев начальства; незаметно выскальзывал на обед и курил за затонированными стеклами своего автомобиля. Артур не замечал или же у него просто не было на это времени — объем работы после праздников был немаленький. Мужчина отъезжает по делам, и Кирилл курит со всеми: он наконец-то улыбается и даже перекидывается с коллегами парой слов, предпочтя в итоге роль слушателя. Вникая в чужой разговор, парень не замечает, как открываются железные ворота, и во двор въезжает затонированный внедорожник. В толпе курящих Артур замечает знакомую светлую макушку и, отряхнув джинсы, направляется с центр событий. —О, Артур! Здорова! …И когда кладовщик вдруг слышит за спиной знакомый голос, становится слишком поздно. —Здорова! — отвечает завхоз в привычной манере. — Ну что, Кирюш, а? Что скажешь? Все повторяется с точностью до движения: Артур бьет его снова и тянет за собой, прошептав на ухо тихое: —Пойдем. От страха Кирилл замирает на месте — со стороны видно, как дрожат узкие плечи и невольно поджимаются губы. Артур мог ударить при всех — он ничего не боялся — что же будет, когда они останутся наедине?.. Губы дрожат; губы приоткрываются, и тихое «помогите»… —Пойдем, Кирюш. …И тихое «помогите» так и не срывается с от волнения искусанных губ. Кирилл идет сам, но мужчина все равно больно и грубо тянет его за запястье — так, что кладовщик путается в собственных ногах. Когда железная дверь закрывается, когда щеколда с противным скрипом отрезает ему последний путь к отступлению, парень всхлипывает и в ожидании неизбежного вжимается в стену. —Иди сюда, Кирюш. Давай, не зли меня. По щекам вдруг начинают течь слезы. Ему страшно настолько, что дрожащие ноги подкашиваются, и кладовщик опускается на пол. Он плачет, уткнувшись в собственные ладони, и словно в бреду шепчет: —Пожалуйста… Я больше не буду… Пожалуйста… Но слова без ответа. Как обычно медленно Артур стаскивает с Кирилла кофту с длинным рукавом. С длинным — потому что запястья синющие; потому что о запястья мужчина тушит окурки. Чтобы не курил больше. Чтобы понял все с первого раза. С первого раза кладовщик не понимает — поэтому и стоит сейчас, дрожа от страха и роняя слезы на выстланный линолеумом пол. И страх этот сковывает хрупкое тело настолько, что Кирилл не может даже позвать на помощь. —Умничка. Так и стой. Растянутая кофта отправляется на пол. В полумраке очертания и изгибы чужой спины настолько изящны, что мужчина невольно останавливается, любуясь выпирающими позвонками. Поясница вся в мелких ссадинах, синяки на ней плавно перетекают под джинсы — Артур касается пряжки ремня, и парень словно выходит из транса, опуская дрожащую ладонь на чужое запястье. —Н-не надо… Артур Асланович… Слова без ответа снова, потому что отвечать не на что. Потому что мужчина усаживает подчиненного на стол, и пары движений хватает, чтобы джинсы отправились вслед за кофтой. Тело мелко подрагивает от холода, и Кирилл, черт возьми, снова плачет — пока Артур расстегивает собственные штаны. —Пожа… Пощечина прерывает парня на полуслове. Мужчина резко хватает кладовщика за волосы и опускает вниз — так, что губами Кирилл касается головки его члена. Он хнычет и отворачивается, но Артур загоняет до упора, заставляя парня кончиком носа коснуться его паха. —Если так тянет что-то взять в рот — бери. Уже не так сложно, как в первый раз — Кирилл привыкает. Ему приходится, потому что мужчина зажимает его каждый день; каждый день опускает на колени и каждый день рука на светлом затылке — до тошноты, до кашля, до подступающих к горлу слез. Он берет в рот, не сопротивляясь: только зажмуриваясь в ожидании удара и упираясь руками в бедра Артура — чтобы иметь возможность хоть как-то контролировать процесс. —Без рук, Кирюш. Мужчина ухмыляется, и дрожащие руки снова связаны за спиной — Кирилл плачет уже не то от страха, не то от слишком глубокого проникновения. —Я надеюсь, это послужит тебе уроком. Недокуренная сигарета, затянуться которой Артур успевает лишь дважды, затушена о тонкую шею — там, где мраморная кожа еще не подверглась чужому деструктивному воздействию. Кирилл вздрагивает, но рука на затылке давит и не позволяет отстраниться — пока горячий окурок не остывает, и пепел не размазывается по свежей ране. —Тебе, наверное, нравится, когда я тушу их о твое тело? — шепчет мужчина, зарываясь рукой в светлые волосы. — Ну что, бросаешь? Кладовщик неуверенно кивает, поднимая на Артура заплаканный взгляд. У него раскрасневшееся лицо и взъерошенные волосы; у него разбитые губы и чуть вздутая щечка — мужчина касается ее ладонью и чувствует, как член внутри становится тверже. —Вот умничка! Артур позволяет парню отдышаться, а потом резко подхватывает под бедра, усаживая на захламленный бумагами стол. У него стоит колом на чужие слезы, на сбившееся дыхание, на тихий голос, раз за разом умоляющий его остановиться — мужчина наскоро растягивает толком не успевшее восстановиться тело и прижимается к Кириллу вплотную. —Ты заслужил, ты же это понимаешь? Кладовщик уже вряд ли что-то соображает — только помнит, что бьет Артур больно. Тело запоминает каждый удар, инстинктивно сжимаясь каждый раз, когда мужчина появлялся в поле зрения. Кирилл помнит, что бьет Артур больно — и поэтому не сопротивляется, прекрасно понимая, что избежать неизбежного у него не получится. Тело противится каждому толчку, сжимается, лишь усугубляя ситуацию, но расслабить его не получается — слишком больно. Кирилл знает — он пытался не раз, чтобы сказать наверняка — все будет только хуже. И по незажившим ранам — больнее. Кончает Артур быстро — сначала неприятное чувство внутри, а потом что-то липкое начинает течь по исполосованным бедрам. Он бил ремнем; он не оставил на хрупком теле ни единого живого места — несмотря на сравнительно теплую погоду, Кирилл продолжал надевать длинный рукав, темной тканью пытаясь скрыть побои от посторонних глаз. —Свободен. — коротко бросает мужчина, поднимая с пола чужие джинсы. — А вот это я заберу. Он шарится в карманах и достает мятую пачку сигарет — последнюю и уже наполовину пустую. Пожелтевшие от едкого дыма пальцы дрожали; губы тряслись, пытаясь изобразить жалкое подобие улыбки. Кирилл смеется, а по щекам льются слезы — как у Никиты в прошлую пятницу . Он тоже молчал и тоже никому ни слова. Только Никита сильный, а… —Все в порядке? И облако дыма окутывает светлые волосы.