Бумажный самолетик

Пока Артур находился в отъезде, Кирилл мог курить спокойно, не дергаясь и не оборачиваясь на каждый шорох и чирканье зажигалки. Синяки постепенно сходили, из темно-синих становясь желтыми, мелкие ссадины заживали. Только на душе отчего-то спокойнее не становилось: какая-то непонятная тревога мешала парню насладиться этим временным затишьем — и должно было пройти немало времени, прежде чем он понял причину этого из ниоткуда взявшегося волнения. …Никита делает очередную затяжку, и сердце вдруг начинает биться быстрее. Кладовщик трясет головой, отгоняя ненужные мысли прочь, но не получается — держать все в себе сложно, и рано или поздно Никита все равно бы узнал. …Если уже не догадывался: он неглупый и весьма наблюдательный, да и чего тут говорить, когда добрая половина предприятия была влюблена в симпатичного слесаря — и едва бы эта участь миновала Кирилла. Легче вряд ли бы стало, но он должен был знать. Конечно, разве не проще свалить проблемы с больной головы на здоровую? А что потом Никите делать с этой информацией? Никите, который, между прочим, занят весьма и весьма ревнивым фрезеровщиком. —А я ему, епт, и говорю… И Никита смеется. Буквально ловит каждое слово, каждый вдох своего партнера, всю эту льющуюся нецензурщину, и улыбается, хитро прищуриваясь. Потому что у них все взаимно. Горячий кофе обжигает горло, но Никита мазохист. Кирилл невольно любуется выделяющимися скулами, модной стрижкой и цветными татуировками, которых с каждой зарплатой становилось все больше. И слесарь вдруг бросает на него вопросительный взгляд — отвертеться не выйдет. —М?.. И этот спокойный уверенный голос заставляет кладовщика нервно сглотнуть. У него нет ни шанса, но сказать надо; сказать как-то надо хотя бы для того, чтобы ему самому стало легче. А Никита молча ждет, делая очередной глоток. —Я…сказать хотел… И вдруг понимает, что зря. А Никита все ждет, смотря на него своими темными глазами. Не злится, не закатывает глаза, а просто ждет молча, будто заранее зная, о чем будет разговор. —Ты мне нравишься… Кирилл проговаривает это на одном дыхании, едва ли не забыв про пробелы. Он жалеетжалеетжалеет и еще ждет реакцию Никиты: рассмеется, ударит? Он чем-то там занимался и поэтому рука у него тяжелая — кладовщик зажмуривается, но, не почувствовав удара, открывает глаза. —Я… — Кирилл сразу начинает оправдываться. — Я знаю, что вы с Павлом Александровичем, но я…просто… А слесарь вдруг жестом приказывает ему замолчать и касается искусанных губ своими. Поцелуй долгий и терпкий — с привкусом сигарет — и еще отдает сладкой клубникой, которую Никита так любил и за которой в обеденный перерыв ездил его партнер. —Послушай… — начинает Никита, с трудом оторвавшись от чужих губ. — Не будь Пашки, я бы не задумываясь выбрал тебя, но… Я влип, ты понимаешь? А на душе вдруг так легко, что хочется улыбаться. Кирилл надеется, что и у Никиты все так же просто — что вся эта исходящая от него уверенность не показушная — и что он не схватится за голову, оставшись наедине с собственными мыслями. —Друзья?.. И Никита, улыбнувшись, пожмет ему руку: —Друзья.