Бумажный самолетик

…Одним дождливым вечером Стас все же решается осуществить задуманное — воспользовавшись отсутствием на рабочем месте Артура и основательно взвесив все «за» и «против». На самом деле долгих раздумий не было: одного только взгляда на прижатого к стенке Кирилла слесарю хватило сполна — для того, чтобы потом долго-долго умывать лицо холодной водой и разглядывать свое отражение в зеркале. С ним поступали точно так же, но один раз ведь можно?.. Один раз поменяться ролями, один раз почувствовать себя королем ситуации; смотреть, как извивается под тобой хрупкое тело, и как искусанные губы просят остановиться — так же, как он сам просил совсем недавно — но мысли почему-то не об этом. Все сомнения и терзания совести запихиваются куда подальше. Кирилл слабее, Кирилл ничего не сможет сделать, и это его и только его проблемы — с такими мыслями Стас пересекает порог склада и оглядывается. В помещении было тихо. Забитые коробками стенды закрывали обзор — и только тихий шорох дал слесарю понять, что на складе кто-то есть. Стас идет тихо — он не хочет как-то обозначать свое присутствие. Тяжелая дверь закрыта на замок, и теперь, даже если кладовщик все поймет и попытается выскользнуть, штатная сигнализация не позволит ему быстро покинуть пределы помещения. —Здравствуйте… — шорох оказывается шумом старого вентилятора, а тихий голос звучит вдруг откуда-то сбоку. — Вы…что-то хотели? Слесаря умиляет эта манера общения: у них разница-то года два, но Кирилл смущается, Кирилл обращается к нему на «вы» и прячет взгляд в пол. Из головы моментально вылетают все тщательно подготовленные планы и запаски на случай, если что-то пойдет не так. Стас не уверен даже, что дверь все еще закрыта — что Кирилл не зашел из коридора, приложив к считывающему устройству магнитный пропуск. —Коробки?.. — чуть тише спрашивает кладовщик. — Из слесарки же?.. Слесарь кивает, наблюдая за тем, как парень приподнимается на носочки, как потом нагибается, не найдя нужный контейнер, и как возбуждающе узкие джинсы обтягивают стройные ноги. Стас нервно сглатывает и подходит ближе, опуская руки Кириллу на бедра. —Раздвигай ноги. Голос чуть хриплый от возбуждения. Кладовщик вздрагивает, резко оборачиваясь — наверное, шутка. Пусть несмешная, но Стас — последний, от кого следовало бы ожидать чего-то подобного, поэтому Кирилл не верит до конца, пытаясь приподняться и ослабить на удивление вдруг крепкую хватку. Не получается. —Давай ты будешь хорошо себя вести? — спокойно спрашивает слесарь, кончиками пальцев касаясь подрагивающих губ. — Тогда я постараюсь быть аккуратнее. По-настоящему Кирилл начинает вырываться, когда резким движением джинсы оказываются стянуты до колен; когда Стас прижимается вплотную и когда чувствует упирающийся ему в бедро член. Кладовщик дергается, но Стас, черт возьми, на удивление сильный. Или же — первая мысль — по сравнению с ним. —Стас?.. — Кирилл чувствует, что еще немного, и слезы все же польются из глаз. — Т-ты чего?.. Стас!.. Он вскрикивает, когда слесарь решает больше не терять времени зря, надавливая Кириллу на поясницу и заставляя его прогнуться в спине. Звук расстегиваемой ширинки, и все тело дрожит — он не может даже обернуться, чтобы хоть как-то себя успокоить — только плачет, упираясь руками в чужие бедра. —Стас, пож… Перебинтованная рука накрывает рот так не вовремя — как раз, когда из коридора доносятся чьи-то шаркающие шаги. Кладовщику на мгновение кажется, что среди голосов он слышит голос Никиты — тихий, чуть хрипловатый — и исступленно хнычет в чужую ладонь. Стас давит чуть сильнее — так, чтобы наружу ни звука — и голова начинает кружиться от резко ударившего в нос запаха медикаментов. —Вдохни поглубже, будет немного… Кирилл даже среагировать не успевает — слесарь входит настолько внезапно и резко, что в глазах темнеет, а из легких словно выбивает весь воздух. Кладовщик дышит часто-часто, не в силах сделать глубокий вдох, но кислорода все равно не хватает — и сквозь чужую ладонь дышать тяжело. —Сейчас я уберу руку, а ты вдохнешь поглубже и не будешь… Стас не договаривает, потому что Кирилл кричит, начиная вдруг вырываться сильнее. Он кусает его за ладонь — аккурат в место прореза — но через слой бинтов ощущается лишь легкое покалывание. —Вот сучка!.. Слесарь опрокидывает дрожащего Кирилла обратно на коробки, крепко прижимая его своим телом и ускоряясь в движениях. Парень под ним весь сжимается, и исходящие от него вибрации передаются на член: Стасу приходится сделать пару глубоких вдохов, чтобы не кончить раньше времени. —Хватит, пожалуйста, хватит… — словно в бреду шепчет Кирилл. — Пожалуйста, не… Он все так же вскрикивает на особо глубоких толчках, все так же пытается свести ножки, тем самым принося себе еще больше страданий — Стас смотрит на усыпанное синяками тело и вдруг понимает, что ему мало, что ему надо больше — и поворачивает Кирилла лицом к себе, отводя усыпанные синяками руки от заплаканного лица. —На меня смотри, Кирюш. Давай, открой глазки. Слесарь несильно сжимает тонкую шею и сталкивается своим взглядом с чужим, перепуганным. У Кирилла глаза, мокрые от слез — блестят и переливаются в тусклом свете единственной лампы — и Стас думает, что никогда в жизни он не видел ничего красивее. Что даже добываемый в его родном крае горный хрусталь — и тот своим блеском уступал этим серо-голубым уже почти неживым глазам. Еще один резкий толчок, а потом кладовщик прижат к стенке. Стас задирает ему ногу, обнаруживая, что гнется Кирилл хорошо — конечно, наверняка его отымели в каждом уголке этого гребаного склада — и из ниоткуда вдруг взявшаяся ревность заставляет парня больно дернуть Кирилла за волосы. —Нравится, Кирюш? Он имел тебя здесь, а? Скажи мне!.. Поза болезненная и неудобная — член входит настолько глубоко, что головка его выпирает в низу плоского живота. Кладовщик хнычет, до крови закусив губу и ломая ногти о шершавую стену — он давно сорвал голос, и вряд ли Стаса это разжалобит. …Потому что Стас толкает его к столу, снова меняя позу и заставляя приподняться на носочки. Потому что за эти три часа — которые Кириллу кажутся бесконечными — Стас отымел его «в каждом уголке этого гребаного склада», не поленившись облокотить даже на старый скрипучий стеллаж и посадить потом к себе на колени. —Давай-ка теперь сам. И Кирилл двигается, несмотря на то, что тело дрожит, а ноги сводит от усталости. Вверх-вниз, и глаза слесаря тоже — вверх-вниз — следят за каждым движением, заставляя парня смущаться и краснеть. —Еще немножко, Кирюш… И на лицо закапают соленые слезы. Кладовщик жалобно поджимает губы, а сам двигается без остановки — вверх-вниз — все быстрее и быстрее. До тех пор, пока Стас крепко не сожмет стройные бедра и не спустит внутрь. —Ну, все. Можешь одеваться. …Вместо тысячи извинений, что роем пчел вертятся в голове — и жалят, жалят; костью встают поперек горла и иглами колют в сердце. И Стас сожалеет, честно, но… —Теперь так будет всегда. Когда я захожу, ты должен сразу раздвигать ноги. …Вместо «я сожалею» и все в этом духе. В блестящих от слез глазах Кирилла Стас видит свое отражение — избитого и неспособного себя защитить. Должно быть, защитная реакция. Он проходит мимо уже неделю, не найдя в себе силы заглянуть за тяжелую дверь. Топчется рядом и наматывает круги, щелкая что-то на заблокированном экране телефона — будто бы очень занят — и ожидая удачной минутки забрать гребаные коробки. Когда Кирилл пойдет покурить или выпить чашечку кофе. Потому что тяжело. —Привет. …И невесомая улыбка. Кирилл избитый — сильнее даже, чем обычно — и немного прихрамывает на левую ногу. У него подрагивают кончики пальцев, но взгляд по-прежнему добрый, не озлобленный. И Стас поначалу даже не понимает: обращается парень к нему или нет — только оглядывается и, не обнаружив ни души в пустом коридоре, стыдливо опускает взгляд. —Я…прости… —Забыли. — чуть грустно ответит Кирилл. — Я на тебя зла не держу. У Стаса вдруг самого задрожат руки, и картонные коробки покажутся настолько тяжелыми, что удержать их нет сил. Кладовщик смотрит на него удивленно-испугано и опускается рядом, а у Стаса пелена перед глазами. Стас не видит ничего, продолжая шептать это никчемное «извини» — как когда-то ему самому шептал в хлам ужратый Никита, у которого чуть дрожали колени, и которому пары глотков крепкого пива оказалось достаточно. —Я прощаю, Стас, все хорошо… И глаза, которых бы больше никогда не видеть, блеснут озорным огоньком.