Бумажный самолетик

…Разумеется, подобное не прошло бы бесследно: для Кирилла — не для Стаса. Артур особо не следил, кто, где и когда трахал его кладовщика — просто находил потом доказательства в виде оставленных не им следов и предъявлял их Кириллу. —Значит хотел! — и кожаный ремень с треском опускается на покрасневшую от ударов кожу. — У Пашки Никита сдачи дает, а ты что? Хуже? Кирилл только всхлипывает, содрогаясь от каждого удара. Поврежденную кожу щипало; синяки проступали прямо поверх старых, уже начинающих желтеть. Кладовщик готов был поспорить, что на его спине и бедрах не осталось живого места; что с каждым разом Артур бил сильнее и площадь ударов также увеличивалась. —Синяки тебе к лицу. — выдыхает мужчина, отбрасывая ремень в сторону. — Давай, Кирюш, поворачивайся. Кирилл уже не умоляет «не надо», захлебываясь собственными слезами, просто знает — бесполезно. Только тихо плачет, прогибаясь с каждым толчком, и ладонью зажимает себе рот, чтобы вдруг не закричать. Если Никита поможет, потом будет в два раза больнее. —Я не знаю, как вбить тебе в голову, — продолжает Артур, несильно ударяя парня по щеке. — Что слушаться ты должен только меня. И ножки свои раздвигать только передо мной: когда и где я захочу. Тем более, что твоя мамаша… С тем, что Светлана Павловна любила его своей особенной, непонятной никому любовью, Кирилл смирился давно. Смирился и терпел бесконечные упреки, крики и беспочвенные обвинения, но спокойно отреагировать на последний их с матерью разговор не смог. Признаться, он и не пытался даже, неожиданно для себя вспылив и заняв оборонительную позицию: —Ты что, блядь, издеваешься?! — ситуация медленно шла к тому, что обойтись без мата было уже сложно. — Ты вообще себя слышишь?! —А че такое? — с невозмутимым видом отвечала Светлана Павловна. — У него квартира, дача, машина… Чего тебе не живется? И вообще…не ори на меня! Понимая, что спорить дальше бессмысленно, и союзник в лице матери потерян, Кирилл обернулся на сестру. Та лишь лениво пожала печами: разбирайтесь, мол, сами — не до вас сейчас. Оставшись одна с тремя детьми и разорвав уже третье по счету свидетельство о браке, Таня вряд ли могла дать дельный совет, да и вообще вряд ли бы стала этим заниматься. —Не хочешь — не живи. Бьет — иди в полицию. — у сестры всегда все было просто. — Чего тебя учить надо? Не маленький уже. Второе по счету заявление пылилось в нижнем ящике, ожидая своего часа. Первой точкой отсчета стала сломанная рука, которая долго заживала, и которую Артур сломал ему нарочно — сжимая до хруста и убеждая, что ему ничего не стоит сломать и вторую. Открыть-то дело открыли, но потом вдруг спустили на тормоза. И мужчина вечером так некстати — до того, как снова избить Кирилла — упомянул о своих связях в налоговой и полиции. —Он там работал… — угрюмо пробормотал кладовщик, ковыряя линолеум носком кроссовка. — Я пытался уже. Сестра в ответ лишь присвистнула и, захватив свою чашку чая, поспешила удалиться — не ее это проблемы. —Увольняйся. — хрипло бормочет Никита, затягиваясь. — Пока живой. Я не смогу защищать тебя вечно. И оборачивается с синяками на запястьях и рассеченной щекой. Никакого просвета в этой гребаной жизни: со школы он надеется, что вот-вот, с поступлением в колледж, все изменится; что вот на заводе уж точно никто не станет его задирать, но становилось лишь хуже. Самое страшное в том, что и это, скорее всего, не предел: когда Артур посадит его под замок — лишь вопрос времени. Он и так уже решил, что водить машину Кириллу не нужно, и теперь совсем недавно приобретенный фольксваген пылился возле забора на даче. —Дай ключи. Кирилл отказывается. Он плачет, умоляет и обещает, что никогда и ни одного штрафа больше, но Артур лишь искал повод — повод забрать последнее, что заставляло парня снова и снова вставать по утрам, невзирая на проблемы. Пусть он ошибся — пусть фольксваген был не последним и не главным, но теперь отыскать причину даже проще. Татуированную причину, которая всем дерзит и очень пагубно влияет на Кирилла. —Дай ключи. — повторяет мужчина. — Немедленно. И Кирилл, дрожа от страха, протягивает их сам, в который раз злясь на свою слабость и неспособность поступить как он. Везде беспросветная тьма. На работе Никита — лучик света — гаснет, утопая в собственных проблемах. Вместо глаз теперь блестят старательно сдерживаемые слезы, вместо засосов на шее — ссадины на лице. —Любишь?.. На губах горькая усмешка. —Уже — нет. Заявление уже написано — просто никто пока об этом не знает. Никита про себя отсчитывает дни, а в последний, когда ему бы рассмеяться и послать всех подальше, вдруг просыпается посреди ночи в слезах и не может остановиться. Бумага и ручка в руках — чтобы наконец-то решиться; чтобы продолжить эту цепочку уволившихся и явно не стремящихся возвращаться обратно ребят. Чтобы стать следующим. …А следующей уходит все-таки девчонка из настройки. Молодая. Самая молодая — даже моложе Никиты. Кирилл прикусывает губу, взглядом прожигая только что написанное заявление, но сам все не решается — страшно. А если он и напишет, то за время двухнедельной отработки его отговорят, запугают, заставят — Артур как раз недовольно косился на подрагивающего от волнения кладовщика, играя глазами и жестом указывая на место рядом с собой. —А она…почему?.. —Молодая, надоело тут гнить. Никита начал эту цепочку, и многие были готовы его за это придушить — теперь каждый месяц из компании стандартно уходил кто-нибудь молодой. Кто-нибудь молодой и дорогой сердцу — Павел запивал это дело алкоголем, Сергей ушел на больничный. Настройщики вообще с ума сходили от внезапного завала работой — как-то не замечали, что одна девчонка справлялась со всеми обязанностями. —Пошли, Кирюш. Домой. И он идет, садясь на пассажирское сиденье дорогого внедорожника. …А бумага с потекшей ручкой так и остаются лежать на столе.