Бумажный самолетик

За окном дождь, и тихого шуршания обуви в коридоре не слышно. Кирилл крадется по коридору, прекрасно понимая, что с ним потом будет, но сил терпеть больше нет. —Я, может, даже вернуться успею… — сам себе шепчет парень, завязывая неподдающиеся шнурки. — Немного совсем… Необъяснимое чувство, когда стены квартиры давят и нечем дышать. Кирилл вообще медленно сходил с ума, то разговаривая сам с собой, то вдруг резко оборачиваясь на странные звуки, которые никто кроме него самого больше не слышал. На улице сыро. На улице льет дождь, и легкие кеды промокают мгновенно — ему бы остановиться и вернуться домой, но парень упрямо идет дальше. …По пустым мокрым улицам, по тротуарам и грязным обочинам — куда глаза глядят. Лишь бы подальше. Кирилл промокает до нитки, когда тучи наконец-то рассеиваются; когда какой-то до боли знакомый голос вдруг окликивает его, называя по имени, и Кирилл оборачивается. —Кирюх? Ты что ли? Какими судьбами!.. Султанбек называет его по имени снова, щелкает пальцами перед носом и с недоверием вглядывается в чужое лицо — столько действий для того, чтобы Кирилл выдавил из себя жалкое подобие улыбки и нерешительное… —Привет… Чтобы поскорее закончить этот диалог. Не потому, что неприятно — просто не то время и место; просто без дождя капюшон придется снять, и тогда… —Это что?.. Кирилл!.. И некогда друг трясет его за плечи, что-то кричит, спрашивает и ругается, а Кирилл болтается в его руках как тряпичная кукла, повторяя уже всем надоевшее «все хорошо». Ему так хочется порадоваться за друга, послушать про его красавицу-жену и совсем недавно открытый ресторан, но однокурсник не ответит ни на один из его вопросов, дрожащим голосом продолжая добиваться от Кирилла ответов. —Мне…пора… Дома ждут… Улыбка снова такая жалкая — натянутая и чуть кривоватая — но Султанбек сжимает хрупкое запястье до боли, не желая отпускать того, кого так долго искал. Кто по его вине бесследно пропал несколько лет назад и кто до сих пор приходил к нему во снах по ночам. —Я…я ведь помогу тебе, только скажи!.. Кирюх, я сожалею, правда!.. Кирилл… Но «не рассказать» на чаше весов оказывается все-таки тяжелее, и в ответ — лишь взмах руки: —Я простил, Султан. Давно. Мне, правда, надо идти… Он не обращает внимания ни на крики вслед, ни на слезы бывшего друга — думает только о том, чего такого нет у них дома, и за чем можно было пойти в магазин. Потому что ничего умнее придумать не может. —Прогуляться ходил? — спрашивает Артур, когда парень возвращается с пустыми руками. — Меня должен был спросить. —Извините… Пока Кирилл отделывается пощечиной. Пока — потому что уже пора на работу, а ему еще переодеваться и… …За неприготовленный завтрак потом тоже влетит. Обязательно. И за невымытую посуду, и за найденную в кармане синих джинс пачку сигарет. Кирилл идет по пустому коридору, уткнувшись взглядом в пол и считая шаги. Сотрудники в столовой весело галдят, обсуждая спортивные события, начальство и какие-то мелочи из личной жизни. —Твой-то…приперся. Пропуск что ли сдать? Кладовщик оборачивается, и Никита, вот он — совсем рядом — с улыбкой на лице и с последним оставшимся синяком на запястье. Они остаются наедине, и слесарь затягивается, протягивая Кириллу зажигалку. …А у Кирилла вдруг задирается рукав кофты. Мгновение уходит на то, чтобы вернуть его обратно, но Никита, кажется, замечает. Или догадывается. …И Никита, который не знает, как выглядят ожоги от сигарет, показывает старый шрам на шее: —Так, по дурости. Давно… И не плачет как Кирилл, у которого на руках живого места не осталось — смеется только, но затягивается в этот раз сильнее. И кашляет, не ожидая такой реакции от своего организма. —Я об его рожу потом затушил. Когда увольнялся. А длинный рукав предательски закатится снова — когда Кирилл потянется отдавать зажигалку. Никита смотрит не отрываясь — испуганно — и касается дрожащей руки своей, чуть шершавой. В занозах после металлической стружки. —Это Артур? Кирюш?.. И руки у него сжимаются в кулаки. Кладовщик докуривает и молча уходит. Никита не бежит следом как Султанбек и не кричит, срывая голос. Он стоит у дверей, жуя жвачку и переминаясь с ноги на ногу — совершенно спокойный — словно все знал заранее. —Перетереть надо. Пошли выйдем. Артур только хмыкнет, проследуя за слесарем и открывая дверь своим пропуском. Никита непривычно активный и непривычно много говорит — причем не по делу и какие-то глупости. Кирилла в покое оставить? Ключи ему от машины? Еще чего! —Носик свой куда попало не суй, и все у тебя будет хорошо. Наглость этого пацана иногда вообще поражала. Наглость, бесстрашие или глупость: Артуру ничего не стоит уложить его на лопатки, а еще лучше — присунуть. Чтобы знал свое место и не вмешивался туда, куда не просят. —Один на один выйдем. — мужчина не выдерживает и смеется уже в голос. — Я давно тебе морду набить хотел… И Артур соглашается — так, посмеяться. Когда Никита будет лежать на сырой после дождя земле и просить его отпустить. …Но Никита занимался боевым самбо — и под удивленно-восхищенное улюлюканье вышедших покурить кабельщиков Артур оказывается на земле с заломленными руками. —И ключи ты ему отдашь, если ты мужик. — отряхиваясь, произносит Никита. — Потому что ты проиграл. Он сам достанет брелок из широкого кармана, а потом, уже когда встанет, вдруг передумает и снова опустится вниз, вынимая изо рта недокуренную сигарету. —А это тебе за Кирилла. И окурок затушит прямо о чужое лицо. Наблюдатели стоят молча, затаив дыхание и не смея вмешиваться — мало ли, что у этого Никиты на уме. —Прикинь… Сплетни разносятся быстро: и до Пашки, который выбежит, но Никиту застать не успеет, долетят; и до Кирилла, который поймает его уже у ворот, крепко сжимая переданный Стасом брелок в дрожащей руке. —Спасибо… И слесарь как всегда улыбнется, на прощание махнув парню рукой. —Всегда пожалуйста!