Бумажный самолетик

Кирилл не мог вспомнить, как он здесь оказался: просто в глазах вдруг потемнело — и все. Он озирается в поисках подсказок, но вокруг лишь бетонные стены — однотонные и немного нечеткие. Потому что отсутствие очков в который раз сыграло против него. —Очухался вроде! — донесся до парня гул чужих голосов. — Ну, пацаны, кто первый? Голова болит словно после удара, и в полумраке тело двигается инстинктивно — Кирилл пытается приподняться, но ноги вдруг неожиданно слабые. Секунда — и он падает снова, едва успевая смягчить падение исцарапанными ладонями. —Живой, живой! Трепыхается вроде! Кладовщик чувствует, как чужая рука тянет его за волосы вверх, и вскрикивает, тут же получая пощечину. Ситуация была плачевная. Ситуация вряд ли походила на первоапрельский розыгрыш — двенадцатое сентября на телефоне и упирающийся в бедро стояк лишали парня последней надежды на счастливый финал. —Что, сам будешь или повыпендриваешься? Кирилл хорошо знал, что бывает за неподчинение — синяки на теле выцветали, становясь желтыми, но их тут же сменяли другие — синие, свежие и невероятно болезненные. Артур бил за малейшую провинность: за неверно сказанное слово, за неправильный взгляд, за в очередной раз подожженную сигарету. Парень окидывает комнату взглядом и не находит двери. Он озирается и считает людей — человек десять, не меньше. Лица незнакомые, лица плывут — не из-за отсутствия очков — от волнения. От волнения дрожат кончики пальцев и поджимаются губы. От волнения Кирилл всхлипывает и забивается в угол, зажимая рот мокрой от слез ладонью. —Не бойся, пацан! — начинает мужчина, просовывая палец меж искусанных губ. — Если сам будешь… И сразу — хлесткая пощечина. Кладовщик кусает инстинктивно, от страха — он не хотел — просто зубы вдруг сами сомкнулись на чужих пальцах, сделав и без того невыгодное положение критическим. Насильник бьет еще раз, с размаху, и волочит сопротивляющегося парня за собой. …А перед глазами темно — теперь уже от удара. Кирилл цепляется за чужую руку и упирается — только бы не сдвинули с места, но тащить за собой истощенное тело проще, чем тащить наполненный цементной пылью мешок. Один из тех, которые закупала их компания каждую весну, постепенно доводя до ума недостроенное здание. Его швыряют кому-то под ноги, но картинка нечеткая. Вокруг все еще громкий смех, и Кирилл переходит из рук в руки — мужчины ощупывают каждый миллиметр стройного тела, дергают за волосы и выдыхают едкий дым прямо в лицо. Да, он курил, но глаза щиплет и хочется кашлять — так сильно, что глаза невольно начинают слезиться. …В разбитые губы упирается чей-то толстый член, но кладовщик замирает на месте — страх парализует, не позволяя ни прикрыть заплаканное лицо, ни приоткрыть рот, пропустив чужой ствол внутрь. А по щекам снова слезы. —Давай, Кирюш, открывай ротик! У парня нет времени думать, откуда незнакомец знает его имя — быть может, водительское удостоверение случайно выпало из кармана, или еще что-нибудь… Ему сильно давят на скулы, и сочащийся смазкой член касается неба — до тошноты и потемнения в глазах. Кирилл старается расслабить глотку — так, как учил Артур, но получается плохо. Словно нарочно насильник загоняет до упора и держит руку на светлом затылке, не позволяя парню сдвинуться с места. Глотка инстинктивно сокращается вокруг чужого ствола; Кирилл поднимает жалобный взгляд вверх, потому что ему нечем дышать. Потому что бледные щеки покраснели, а из глаз водопадом лились слезы. Насильник обращает на него свой взгляд, и у парня резко расширяются зрачки — мужчина спускает моментально, заполняя рот кладовщика спермой. —Как щечки-то вздулись!.. — воодушевленно произносит мужчина, придерживая Кирилла за горло. — Глотай давай, чего смотришь? Кадык двигается вверх-вниз. Несколько глотков — и хватка на шее ослабевает, позволяя парню вдохнуть. Глотку саднит, глаза щиплет от скопившихся в них слез, но перевести дух Кириллу не дают: один из мужчин сжимает в кулаке светлые волосы и толкается членом в приоткрытые губы. —Что, опять не хочешь? — заметив, что Кирилл отворачивается, насильник с размаху бьет его по лицу. — Ничего, сейчас захочешь! Он насаживает парня до упора — так, что кончиком носа тот касается его паха. Кирилл хнычет, упираясь в бедра мужчины руками, но тот не отпускает парня ни на секунду. —Следующий!.. Вдруг резко — чувство опустошенности, а потом все сначала. Под громкий смех кладовщика швыряли из стороны в сторону — один насильник сменял другого; стволы, разные по толщине и размеру, пачкали губы, лицо, рот. Кирилл не успевает хватать воздух: каждый раз, когда он открывал рот, ему засаживали до упора, делали несколько фрикций и передавали следующему. Он давно сбился со счета, сколько их было: четверо, десять, пятнадцать? Раз за разом мужчины спускают на лицо — Кирилл уже толком ничего не видит, попросту не успевая утирать сперму ладонью. —Сразу бы так! А то выпендривался! Его грубо хватают за волосы и опрокидывают на какое-то подобие стола. Кирилл упирается инстинктивно, царапая насильника за руку — больно и до крови. Потому что сам он давно ничего не видит — за пеленой слез виднелись лишь размытые силуэты. —Сучка!.. — сильный удар по бедру вновь заставляет вскрикнуть. — Давай сюда руки! Мужчина вытаскивает ремень из штанов и выжидающе смотрит на парня. Тот поджимает губы, боясь расплакаться сильнее — слишком важно было сейчас сохранить хотя бы нечеткие очертания комнаты. Темное пятно вместо окружающего пространства лишь усугубило бы ситуацию. —Н-не надо… — тихо шепчет Кирилл заливаясь слезами. — П-пожалуйста…хватит… Он не знает, зачем раз за разом просит насильников остановиться; не знает, почему опять плачет, вместе со слезами размазывая по лицу не успевшую засохнуть сперму. Кладовщик утыкается в собственные ладони, но его вдруг довольно резко и грубо дергают за запястье, вырывая из горла надрывный вскрик. —Давай сюда руки! Мужчина-таки стягивает их ремнем, и Кирилл, обездвиженный и абсолютно беспомощный, пугается еще сильнее. Тело мелко дрожит, на глаза вновь наворачиваются слезы. С него стаскивают джинсы, его грубо гладят по бедру и шепчут на ухо хриплое «успокойся». У него все еще перепачкано лицо — насильник проводит по нему ладонью, собирая липкую сперму, и проталкивает пальцы в рот Кириллу, обводя кромку ровных зубов. Тошнит и кружится голова, но он облизывает — потому что так надо. Кто-то пристраивается сзади, и кладовщик пытается обернуться, но мужчина удерживает его на месте, утирая бегущие по бледному личику слезы. —Тихо…лежи спокойно… Жалко, но возбуждает. Заплаканные глаза и перепачканное лицо; до синяков стянутые ремнем руки и спущенные до колен синие джинсы. Кирилл дрожит, трясется и плачет — ему страшно. От ожидания; от того, что насильник нарочно долго звенит пряжкой ремня за его спиной. Они медлят специально — чтобы ему было страшно, чтобы он дрожал и плакал, умоляя остановиться. Первый вскрик — и кладовщик срывает голос. Со вторым он ломает ногти о лакированную поверхность, и ремень сильнее въедается в кожу. Третий он уже и не слышит — уши вдруг внезапно закладывает, и Кирилл уже не уверен, кричит это он или кто-то за стенкой. —Так, ну чего ты? — мужчина несколько раз бьет его ладонью по лицу, приводя в чувства. — Потерпи, умничка! Кирилл набирает в легкие побольше воздуха и стонет сквозь зубы — все-таки не выдерживает. Движения быстрые и грубые — он не успевает даже вдохнуть. Его насилуют по очереди: один сменяет другого; опустошенность, а потом резко — чувство заполненности, которое доводит до истерики. Парень скребет ногтями по столу, пытаясь — пусть немного — отстраниться от источника боли, но крепкие руки моментально возвращают его на место. —Что, больно? — от хрипловатого смеха к горлу подступает ком. — Да ладно тебе! Мы ведь только начали! Это «только начали» длится уже около двух часов. Кладовщик плачет, уже не заботясь о том, какую реакцию вызовут его слезы у насильников. Старается только не очень сильно — чтобы была возможность дышать. В очередной раз парня сбрасывают на пол, и Кирилл машинально прикрывается, вжимаясь в стенку — так, словно это поможет. Словно положение загнанного в угол зверька как-то изменило бы исход в лучшую сторону. —Иди сюда! Тянут прямо за связанные запястья. Тянут так, что руки немеют — ремень въедается в кожу словно колючая проволока. Кладовщик невольно вскрикивает, когда его скидывают на пол — не имея возможности смягчить падение, он в кровь разбивает колени. Один из мужчин опускается рядом и, придерживая Кирилла за бедра, усаживает его к себе на колени. Парень чувствует, как в него упирается чужой член; чувствует на своем бедре липкую смазку, но ее как-то подозрительно много. Картинка плывет, оставляя Кириллу лишь размытые очертания, но багровое пятно на дрожащих ногах видно даже сквозь пелену слез. Тонкой струйкой она огибает контур колена, но ни одного из насильников это не останавливает. —Ишь ты, неженка! — пощечина в кровь разбивает губы. — Давай, двигайся! Ну же! Вверх-вниз, вверх-вниз! Кирилл путается в собственных джинсах — те болтались где-то в ногах, сковывая движения. Он действительно пытается двигаться, но ноги дрожат, не позволяя подняться. Над тщетными попытками насильник насмехается, до синяков сжимая чужие бедра и резко засаживая до упора. Кричит парень уже инстинктивно, не слыша ни себя, ни доносящиеся со всех сторон громкие голоса. Он не чувствует, как в него входит еще один — практически не чувствует — тело превратилось в один огромный синяк. Кирилл упирается в чужую грудь, чтобы удержать равновесие — поясница онемела, а руки оказались стянуты так сильно, что парень их практически не чувствовал. Его мучают еще часа три. Его имеют во всех мыслимых и немыслимых позах: на столе, у стенки, держа за бедра на весу. Синие джинсы пропитаны кровью насквозь — никто не задумывается над тем, чтобы стянуть их с обессиленной жертвы; десны стерты и глотка разодрана от бесконечных криков — кладовщик готов был поклясться, что кричал не переставая. Не считая, конечно, моментов, когда меж припухших губ оказывался чей-то толстый член. Он открывает глаза в грязной подворотне — окровавленный и с перепачканным спермой лицом. Болит все: руки, ноги, поясница — и подняться не выходит даже с десятой попытки. Джинсы пропитываются свежей кровью с каждым движением, в глазах темнеет, парня мутит. Он набирает номер на ощупь, сквозь застилающую глаза пелену слез. Он даже не знает чей — просто набирает по памяти — первый, что приходит в голову. Хочется пить. Хочется спать и хочется поскорее оказаться дома, в постели. Гудки кажутся бесконечными — Кирилл почти сбрасывает звонок, когда на другом конце провода раздается негромкое и крайне взволнованное: —Да?.. И это оказывается не голос Артура.